Блич: Целитель

Глава 15. Пепел и крылья

Запах лекарств и кипящей воды стоял в воздухе 4-го отряда плотным облаком. Где-то за ширмами звенели миски, кто-то ругался, кто-то стонал, кто-то требовал «ещё бинтов и меньше криков». А среди всего этого хаоса, как всегда, носился Шинджи Масато — слегка растрёпанный, вечно недовольный и по уши в перевязочных лентах.

— Нет, не это бинт, а тот… тоньше! Тоньше! — Масато отчаянно махал руками. — Я же говорил: если бинт шире моего лица, он предназначен не для лечения, а для удушения!

Из-за стойки выглянула медсестра, недовольно прищурившись.

— Масато-сан, вы опять перепутали настойки?

— Опять? Я… просто проверял их вкус! Для безопасности!

— Это был антисептик.

— …Да, и он работает! Я теперь, наверное, внутри стерилен, как лаборатория Урахары.

Коуки, сидевшая на его плече, одобрительно цапнула его за ухо, будто соглашаясь. Обезьянка уже давно считала себя его напарницей по работе и, кажется, единственным существом, которое по-настоящему понимало, насколько тяжело быть Масато.

Он выдохнул, опершись о стол с банками и склянками, и машинально проверил свиток с записями о кидо. На страницах была исписана безумная смесь формул, заметок, каракулей и даже комментариев вроде:

> “Если больно — значит работает. Если очень больно — значит перебор.”

— Всё идёт по плану, — пробормотал он, хотя понятия не имел, по какому именно. — Осталось только не умереть до конца смены.

Дверь лазарета распахнулась с лёгким хлопком. На пороге стоял высокий офицер с серьёзным лицом.

— Масато из четвёртого? Ты назначен в состав группы патруля к южным воротам. Выход через пятнадцать минут.

— Патруль?.. — Масато застыл, как человек, которому только что предложили прогулку по минному полю. — Погодите, а… а разве патрули — это не работа боевых подразделений?

— У нас не хватает целителей. На юге участились атаки пустых. Ты идёшь с ними.

Масато беззвучно открыл рот, потом снова закрыл.

— Я… эм… у меня, кажется, температура. Очень духовная температура. Реяцу нестабильна, я могу… взорваться от волнения!

— Ты выглядишь здоровым.

— Это потому, что я мастер маскировки симптомов!

Офицер молча развернулся и ушёл.

Шинджи медленно опустился на скамью.

— Коуки… если я умру, съешь мои записи. Пусть никто не узнает, насколько я был гениально напуган.

Обезьянка уткнулась мордочкой ему в щёку, словно говоря: опять преувеличиваешь.

Масато вздохнул и посмотрел на потолок, где мягкий свет духовных ламп мерцал, как голубое пламя.

— Эх, похоже, спокойные дни закончились.

Он поднялся, застегнул хаори, поправил перевязь меча — всё так, как учила Унохана: «Целитель тоже должен выглядеть готовым».

Но даже стоя у выхода, он бормотал себе под нос:

— Патруль… пустые… южные ворота… Что может пойти не так?

Пауза.

— Всё. Абсолютно всё.

Патрульный путь лежал вдоль южных окраин Сейрейтей — редкий участок, где белые стены города встречались с дикими, пыльными просторами. За ними начинались руины старых застав, и воздух там был плотнее, тяжелее, словно напитанный пеплом старых битв.

Масато шагал в конце группы, с таким видом, будто его туда отправили в ссылку, а не в задание.

— И ведь не соврали, — пробормотал он, глядя на солнце, которое медленно ползло к закату. — Пахнет опасностью. И чьим-то ужином. Надеюсь, я не стану частью этого ужина.

Коуки, устроившаяся у него на плече, зевнула, но её янтарные глаза время от времени беспокойно метались по сторонам.

— Если ты тоже нервничаешь, значит, всё плохо, — прошептал Масато. — Ты же обычно первая предлагаешь подраться за банан.

Спереди шагал офицер Рэндо — крепкий, громогласный шинигами, которого, судя по всему, ничего в жизни не пугало. Он то и дело оглядывался и командовал:

— Держите дистанцию! Следите за реяцу!

— Конечно, держим, — буркнул Масато. — Особенно я. Я вообще держусь от опасности как можно дальше.

— Что ты там сказал, Масато?

— Говорю, держусь за идеалы! — с показным энтузиазмом ответил он, ловко прикрываясь свитком с записями.

Они миновали несколько разрушенных построек — серые камни, заросшие духовным мхом, и треснувшие стены, будто опалённые древним пламенем. Воздух стал сухим, и даже птицы, казалось, избегали этой земли.

— Здесь раньше стояла старая тренировочная арена, — тихо сказал один из целителей. — Её разрушили лет двести назад, после прорыва меноса.

— Замечательно, — Масато закатил глаза. — Мы идём по месту, где уже однажды всех съели. Прямо ощущаю ауру комфорта.

Он попытался разрядить обстановку, но никто не засмеялся. Даже Коуки прижала уши, и это ему не понравилось.

Что-то не так.

С тех пор как он прошёл тренировки Уноханы, тело стало отзывчивым к таким моментам: лёгкое покалывание вдоль позвоночника, едва ощутимое давление на уши — всё говорило, что в воздухе колышется чужая реяцу.

— Эй, командир, — он осторожно повысил голос, — не кажется ли тебе, что воздух… слишком плотный?

— Это просто ветер с окраин. Не паникуй, целитель.

«Не паникуй,» подумал Масато, чувствуя, как внутри всё-таки зарождается паника. «Так обычно говорят перед тем, как кого-то съедают первым.»

Чтобы отвлечься, он достал записную книжку и начал тихо записывать наблюдения:

> «Реяцу в воздухе пульсирует. Неестественная вязкость. Возможна подготовка к нападению. Вероятность моей скорой гибели — 37 %, если считать идиотизм группы, тогда все 82 %.»

Он уже хотел добавить «надо найти повод сбежать в лазарет», как земля под ногами слегка дрогнула.

Едва заметный толчок. Потом — второй.

— Что за… — начал Рэндо, но не успел договорить.

Из земли, словно из дымного зеркала, вырвался силуэт — черная, вытянутая тварь с лицом, похожим на разбитую маску. Пустой.

Нет, не один — сразу трое.

Они возникли беззвучно, но воздух наполнился звоном, словно в него ударили гигантским колоколом.

— Контакт! — крикнул офицер, уже обнажая меч. — Формируем полукруг! Целители — назад!

Масато послушно отступил. Настолько послушно, что оказался уже у выхода из поля боя.

Но не успел сделать ни шага дальше, как одна из тварей рванулась к ним — не к бойцам, а именно к нему, словно почувствовала вкус его страха.

— А! Нет-нет-нет, это нарушение очереди! — Масато вскинул руки и инстинктивно произнёс:

— Бакудо № 39: Энкосен!

Перед ним вспыхнул голубоватый круг щита. Когти пустой ударили по нему, раздался треск, но щит выдержал.

— Ага! Сработало! Видишь, Коуки? Я…

Щит треснул пополам.

— …ладно, я сглазил!

Он перекатился в сторону, вцепившись в рукоять дзампакто. С тех пор как он узнал имя клинка, тот словно ожил в его руке — лёгкий, вибрирующий, почти дышащий.

«Хоко… если ты меня слышишь — я, конечно, не против твоей помощи. Даже очень не против!»

Пламя тихо дрогнуло у рукояти, но пока не вспыхнуло.

Сражение завязалось. Остальные шинигами били точно, но противники оказались быстрыми — слишком быстрыми. Один офицер рухнул, его плечо рассекло когтями.

Масато бросился к нему, действуя на автомате.

— Не умирай, ладно? Я только бинты поменял, не порти статистику! — Он активировал кайдо, и зелёное свечение окутало рану.

В тот момент над ними пролетел ещё один силуэт — огромный, с крыльями из чёрного дыма. Пустой уровня адьюкас.

— Прекрасно. Идеально. Просто великолепно, — прошептал Масато. — В следующий раз я лучше отравлюсь антисептиком. Это хотя бы быстро.

Воздух начал дрожать — существо готовило духовный заряд. Серо. Шинигами разбежались, крикнув ему:

— Масато! Уходи!

Он хотел. Очень хотел. Всё внутри кричало: убегай!

Но его взгляд случайно упал на молодого целителя, стоящего неподалёку. Тот стоял, парализованный страхом, и даже не пытался закрыться.

— …Чёрт, — выдохнул Масато.

Он рванул вперёд, сам не понимая зачем. Руки двигались быстрее мыслей.

— Бакудо № 81: Данку!

Перед ними поднялась полупрозрачная стена света. Заряд пустого ударил в неё, взорвав воздух гулом. Стена выдержала, но треснула.

— Вот теперь точно… всё плохо, — процедил он.

Он почувствовал, как сила в теле колеблется, как будто его душа пытается дышать быстрее, чем сердце. Мир на миг стал медленнее.

Глаза Истины открылись сами собой.

Перед ним линии реяцу вспыхнули, как золотые нити. Он видел, куда двинется пустой, куда упадут обломки, где взорвётся энергия.

— Ладно, попробуем выжить красиво, — сказал он себе и прыгнул.

Коуки взвизгнула и оттолкнулась от его плеча, уходя в сторону. Масато приземлился прямо перед адьюкасом, подняв руку.

— Хадо № 33: Сокатсуй!

Голубое пламя вырвалось из его ладони и ударило в грудь твари, отбросив её назад. Но даже пламя выглядело… иным. Слишком плотным. Слишком живым.

Хоко отозвался.

Внутри головы раздался шёпот — тихий, но отчётливый:

— Ты снова стоишь между страхом и болью, Масато. Что выберешь сегодня?

— Если можно — третий вариант, где я жив, — буркнул он, не переставая выпускать потоки кидо.

Пламя, казалось, слушалось его лучше, чем прежде. Оно не просто жгло — оно защищало, словно понимало, где его хозяин, а где враг.

— Масато! — закричал кто-то издалека. — Отойди!

Он хотел ответить, но почувствовал резкую вспышку боли — когти пустого задели его бок, прорезав хаори. Мир качнулся.

Всё вокруг стало неестественно ярким.

И тогда Хоко внутри него расправил крылья.

— Пора зажигать по-настоящему.

И всё же, в его шагах уже не было прежней дрожи. Только усталость, и странное, тихое ощущение силы — будто пламя внутри него подрагивало в ожидании ветра.

Пламя вспыхнуло мгновенно — словно кто-то поднёс солнце прямо к земле.

Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Оно поднялось, охватило его тело, не обжигая, а растворяя в сиянии. Воздух завибрировал от жара и звука, будто сама реальность на секунду вспомнила, что она — живое пламя.

Он поднял голову.

Дыхание стало ровным.

Страх исчез. Осталась лишь тишина.

Клинок в его руке исчез, расплавившись в свет, и в тот же миг по эфесу пробежали алые нити реяцу. Вместо привычной катаны у него в руках появилась длинная рапира — сотканная из голубого огня, тонкая, как дыхание, и при этом тяжёлая, будто в ней заключён весь вес его души.

— Воспари и зажгись, Хоко, — произнёс он тихо, но звук разнёсся далеко — оглушительно, как удар грома в безветрии.

Пламя взорвалось.

Из света поднялся феникс — гигантский, переливающийся всеми оттенками голубого, расправивший крылья над развалинами. Его крик пронзил небо, и в следующую секунду фигура рассыпалась в искры, превращаясь в Масато.

Теперь он стоял, покрытый светом: на спине у него расправились пылающие крылья, а ноги, от колен вниз, превратились в когтистые лапы феникса. Волосы, обычно взъерошенные и непослушные, теперь колыхались в потоках жара, будто пламя стало их частью.

— Н-ну, — Масато медленно взглянул на свои руки, из которых стекали языки света, — теперь я официально жаркое блюдо.

Пустой, что зависал в небе, зарычал, и реяцу его хлынула вниз, будто лавина. Масато поднял взгляд — и мир вдруг изменился.

Глаза Истины открылись снова.

Мир раскололся на узоры света: он видел, как течёт духовная энергия, где она плотнее, где слабеет. Нити реяцу противника вспыхивали, как прожилки раскалённого металла. Каждый удар когтей, каждое колебание воздуха стало для него предсказуемым.

И тогда Хоко заговорил — не словами, а ощущением, вибрацией, будто сама душа шептала ему:

— Ты видишь, но не смотришь. Не думай — чувствуй. Веди огонь, как поток воздуха, как дыхание. Я — твои крылья, Масато.

— Звучит вдохновляюще, но, может, чуть меньше философии, а чуть больше выживания?! — выдохнул он, отталкиваясь от земли.

Крылья вспыхнули. Мир под ним отступил, земля расплавилась от жара, и он поднялся в небо.

Ветер ударил в лицо, и на миг всё показалось лёгким — почти радостным.

Пустой метнул вперёд щупальца из тьмы, но Масато уже видел их траекторию. Линии реяцу, видимые Глазами, вспыхнули, и он одним движением рассёк их.

Пламя оставило в воздухе тонкие световые следы, как шрамы на небе.

Он не бил — он лечил пространство от тьмы.

— Ну что, — прошептал он, — попробуем новое лекарство.

Он взмахнул крыльями. Из них сорвались десятки перьев — горящих, чистых, светлых. Они падали, словно дождь из звёзд, и, касаясь врага, взрывались вспышками света. Пустой взревел, отбиваясь, но каждый удар лишь усиливал жар.

Глаза Истины позволяли Масато видеть внутренние потоки энергии твари — её "нервную систему", составленную из духовных каналов. Он видел, где концентрировалась сила, где слабость, где можно было разрушить — или, наоборот, исцелить.

— Вот оно, — прошептал он. — Вот где у тебя болит.

Он рванул вниз, пронзая воздух. Рапира Хоко вспыхнула ослепительно, и в тот миг линии, видимые глазами, стали пылать — как будто взгляд превращал знание в огонь.

Каждая нить, на которую он смотрел, сгорала, открывая путь.

Он вонзил клинок в грудь чудовища — не чтобы убить, а чтобы очистить. Пламя вырвалось наружу, прорываясь через спину адьюкаса, и тварь закричала — не от боли, а от страха, потому что впервые в своей жизни почувствовала свет.

— Успокойся… — тихо сказал он, почти ласково. — Всё закончится быстро.

Он расправил крылья, и жар охватил всё вокруг. Пустой вспыхнул, растворяясь в огне, и пепел его осел лёгким дождём.

Масато опустился на землю. Крылья дрогнули, ещё раз взмахнули и исчезли, превращаясь в клубы света, которые медленно впитались обратно в тело.

Он тяжело выдохнул, держась за бок.

— Ау. Ну да… я же просил: меньше философии, больше практики, — пробормотал он, падая на колено.

Коуки подбежала, запрыгнула ему на плечо, чирикая что-то возмущённое.

— Да-да, я знаю, ты всё видела, — устало улыбнулся он. — Только никому не рассказывай, ладно? Пусть думают, что я герой.

Он посмотрел на небо — где недавно была фигура адьюкаса, теперь лишь тёплые облака мерцали остатками света.

Пламя внутри успокаивалось, но где-то глубоко в душе Хоко всё ещё шептал:

— Мы лишь начали. Когда придёт настоящий пожар — ты уже не спрячешься.

Масато усмехнулся.

— Да уж, спасибо за предупреждение. Следующий раз, может, хоть скажи заранее, где аптечка.

Пепел оседал на землю медленно, как снег.

Воздух ещё хранил запах гари и озона, но жара уже не было — только лёгкое тепло, будто солнце пригрелось к земле, решив немного отдохнуть после тяжёлого дня.

Масато стоял среди руин, едва держась на ногах. Его черный хаори был разорван, волосы слиплись от пота, а дыхание вырывалось хрипло, как у человека, который слишком долго бежал — не от врага, а от самого себя.

Коуки сидела на его плече, поскуливая. Её шерсть потемнела от сажи, но глаза всё так же ярко поблёскивали.

— Эй, — Масато слабо улыбнулся, — я жив, видишь? Не повод делать такое лицо. Хотя, да, выгляжу как плохо прожаренный тофу.

Где-то неподалёку стоны и кашель раздались снова — выжившие шинигами поднимались из-под обломков. Масато встрепенулся и, превозмогая слабость, побрёл к ним.

— Не двигайтесь, — тихо произнёс он, протягивая руки.

Зелёный свет кайдо медленно растёкся по телам раненых, останавливая кровь и заживляя ожоги.

«Ты — свет, который жжёт, чтобы лечить», — вспоминались слова Уноханы.

Он работал молча, без спешки. Пламя в его ладонях уже не ревело — оно дышало.

Каждый раз, когда ожог затягивался или дыхание пострадавшего становилось ровнее, Масато чувствовал, как где-то глубоко внутри его собственная боль гаснет вместе с чужой.

Один из молодых целителей подошёл ближе, дрожащим голосом прошептав:

— Масато-сама… Что… вы только что сделали? Это было… как будто само солнце спустилось на землю.

Масато почесал затылок.

— Хм, солнце, говоришь? Надеюсь, без солнечного удара.

Юноша неловко рассмеялся, и смех этот, тихий и чистый, вдруг стал самым прекрасным звуком среди руин.

К вечеру небо стало густо-синим. Масато сидел у развалин старой стены, перевязывая руку.

Рядом, будто из тени, бесшумно появилась Унохана.

— Ты сегодня хорошо поработал, — сказала она просто.

Он поднял глаза. На её лице, как всегда, — мягкая улыбка, но в этой улыбке чувствовалось что-то большее.

— Хм… если это похвала, я, наверное, что-то сделал не так, — устало усмехнулся он. — Обычно вы говорите так, когда кто-то после миссии в госпитале с перевязанной головой.

— А ты не в госпитале? — мягко уточнила она.

Масато посмотрел на себя, потом на окровавленные бинты, потом снова на неё.

— Технически — да. Просто госпиталь пришёл к пациенту.

Она тихо рассмеялась.

— Раньше ты боялся даже царапины.

— Раньше я был умнее.

Молчание повисло между ними, но не тяжёлое — скорее, тёплое. Унохана опустилась на корточки рядом, протянула ладонь и приложила её к его груди, туда, где раньше бушевало пламя.

— Я чувствую, — сказала она, — что твой дзампакто наконец стал частью тебя. Не просто силой, а дыханием. Ты начал понимать, что лечение и огонь не противоречат друг другу.

— Звучит красиво, но, если честно, я просто не хотел, чтобы всех съели, — пожал плечами он. — Так что либо я бы зажёгся, либо нас всех бы зажарили.

— Иногда великое исцеление начинается с простого желания защитить, — мягко ответила она. — И если для этого ты должен гореть — гори. Но помни: феникс не живёт ради огня. Он живёт ради света после него.

Масато посмотрел в сторону заката. Пепел вокруг них тихо мерцал, отражая последние лучи солнца.

— Свет после огня, да? — повторил он. — Значит, сегодня я впервые сделал что-то по-настоящему нужное.

Он прищурился. — Ну и напугал половину отряда. Это бонус.

Унохана улыбнулась чуть шире.

— Пожалуй, ты наконец стал целителем, Масато.

Она встала, отошла на пару шагов, оставив его сидеть на фоне золотого неба.

Он провожал её взглядом, а потом тихо сказал, сам себе:

— Целитель, говоришь… странное слово. Для того, кто горит, чтобы другие не болели.

Коуки царапнула его по плечу, будто соглашаясь.

Масато усмехнулся.

— Если феникс рождается из пепла, то, может, я просто — очень упрямая искра.

Он поднялся, выдохнул, и в этот выдох словно ушло всё напряжение последних дней.

Вечернее небо над Сейрейтей напоминало огромный шрам, залеченный светом.

А где-то внутри него, там, где покоился Хоко, теплилось ровное, спокойное пламя — не яркое, но бесконечно живое.

Утро над Сейрейтей было удивительно спокойным.

Редкое, почти хрупкое утро, когда даже ветер шёл тихо, чтобы не потревожить тех, кто наконец смог выспаться.

Масато стоял на крыше лазарета, в одной руке держа чашку зелёного чая, в другой — лист отчёта.

Внизу уже сновали целители, перекрикивались, звенели посудой, и весь мир снова жил в привычном ритме.

Никто бы не подумал, что ещё вчера здесь горело небо.

— Хм, — пробормотал он, вчитываясь в отчёт. — «Огромный феникс из голубого пламени замечен над южным сектором. Возможен инцидент класса “духовная аномалия”.»

Он усмехнулся. — Ну хоть не написали “виновный: Масато. Причина: неудачное кидо”. Прогресс.

Коуки спрыгнула ему на плечо и ткнула мордочкой в чашку, требуя попробовать.

— Эй, это чай, а не банановый сок, — сказал он, но всё равно дал ей каплю. — Вот, наслаждайся утренней горечью вместе со мной.

Он сделал глоток и закрыл глаза.

Тепло напитка разлилось по телу, и ему вдруг стало по-настоящему спокойно.

За последние годы всё в нём изменилось: мышцы стали крепче, шаг — твёрже, а взгляд — спокойнее.

Но больше всего изменилась тишина внутри.

Раньше она звенела страхом. Теперь в ней жило ровное дыхание — дыхание пламени, которое не жжёт, если его не бояться.

Он взглянул на свои руки.

Пальцы, ссадины, следы ожогов. Но теперь они выглядели не как шрамы — а как воспоминания.

«Ты привык к боли, Масато. Теперь не бойся света, который идёт после неё», — когда-то сказала Унохана.

Он тихо усмехнулся.

— Не боюсь. Просто иногда хочется попросить у этого света выходной.

Где-то позади хлопнула дверь. На крышу поднялся один из младших целителей.

— Масато-сан, капитан просила вас зайти к ней.

— Сейчас?

— Да. Она сказала: “Если он опять спит на крыше — разбудите мягко”.

— Эй! Я не спал! Я просто… созерцал реальность из положения лёжа!

Юноша не удержался от улыбки и исчез, оставив его одного.

Масато допил чай, посмотрел на утреннее небо и сказал, скорее самому себе:

— Знаешь, Коуки… раньше я думал, что сила — это не чувствовать боли.

Он улыбнулся.

— А теперь понимаю: сила — это чувствовать боль, но всё равно идти перевязывать чужие раны. Даже если самому хочется бинтов.

Коуки чихнула и кивнула, будто соглашаясь.

Он спрыгнул с крыши, ловко приземлившись во внутреннем дворе, и направился к кабинету Уноханы.

По дороге его приветствовали офицеры из других отрядов. Некоторые — с уважением, некоторые — с лёгким смущением, будто не знали, как теперь разговаривать с тем, кто летал над Сейрейтей в пламени феникса.

Он, как всегда, улыбался всем одинаково — по-доброму, чуть неловко.

А потом шёл дальше.

За его спиной тянулся тонкий след света, едва заметный — как дыхание утра.

Не жаркий, не ослепительный, просто — тёплый.

И где-то глубоко, в самой душе, Хоко тихо шепнул:

— Пора привыкать к небу, Масато. Ты создан, чтобы гореть — но не для того, чтобы сгорать.

Он усмехнулся.

— А я-то думал, что мы на этом уже закончили философствовать…

И, поправив хаори, направился вперёд — навстречу новому дню, где пепел уже стал землёй, а крылья — не роскошью, а частью пути.