Блич: Целитель

Глава 41. Начинается буря

Воздух в подземном канале был холодным и спёртым, пахнущим сыростью веков и тиной, что толстым слоем покрывала влажные каменные стены. Вода, мутная и маслянистая, доходила им до щиколоток, и каждый шаг отзывался глухим, чавкающим звуком, который тут же поглощался гнетущей тишиной. Этот звук был единственным, что нарушало безмолвие, — навязчивый, ритмичный шлепок, от которого по коже бежали мурашки.

Каналы тянулись под Сейрейтей, как бесконечные коридоры старой больницы — бетонные, влажные, едва освещённые разрозненными кристаллами реяцу. Свет в них был тусклым, желтоватым, будто уставшим. Он падал пятнами, оставляя длинные полосы тени между каждым шагом.

Свет, исходивший от бледно-голубоватого шара духовной энергии в руке Ханатаро, был слабым и неровным. Он отбрасывал прыгающие, искаженные тени, которые плясали по стенам, цепляясь за шероховатости камня и вытягиваясь в причудливые, пугающие формы. То и дело свет выхватывал из мрака блестящую ползущую многоножку или стайку слепых пауков, разбегавшихся по своим влажным делам. Ичиго Куросаки шёл первым, его лицо было напряжённым, брови сведены в суровую складку. Он сжимал рукоять Дзангецу до побеления костяшек, готовый в любой миг вырвать клинок из-за спины. Его собственное духовное давление, обычно бушующее и необузданное, сейчас было сжато в тугой, контролируемый комок, но от этого ощущение грозящей беды лишь усиливалось.

Гандзю плёлся следом, кряхтя и смотря по сторонам так, словно из-за угла мог выскочить кто угодно — даже собственная тень. Каждый раз, когда с потолка срывалась капля и падала на воду, он подскакивал, шипя что-то себе под нос, но тут же заставлял себя идти дальше. Запах сырости въедался в одежду, в волосы, в лёгкие — от него хотелось кашлять. Его взгляд, тяжёлый и настороженный, метался по сторонам, выискивая невидимую угрозу. Он ненавидел это место. Ненавидел эту тишину, которая звенела в ушах громче любого боевого клича, и эту воду, холодившую ноги даже сквозь сапоги.

Ханатаро Ямада, замыкающий цепочку, шёл, прижав светящуюся сферу к груди, словно пытаясь согреться её призрачным теплом. Его дыхание было частым и поверхностным, мелкая дрожь время от времени пробегала по его рукам. Он старался дышать тише, почти замирая на месте, когда его нога поднималась из чёрной воды, боясь своим чавканьем привлечь внимание чего-то, что притаилось впереди, в непроглядном мраке за пределами их жалкого островка света. Он думал о Масато-сане, о его спокойных серых глазах, о ровном, уверенном голосе, который мог утихомирить любую панику. «Что сделал бы Масато-сан на моём месте?» — пронеслось в его голове, и от этой мысли стало чуть-чуть спокойнее, но ненадолго.

Они шли так, казалось, вечность, минуя бесконечные, ничем не отличающиеся друг от друга участки каменного туннеля. Вода, струившаяся по стенам, местами собиралась в медленные, тягучие капли, которые с тихим, размеренным щелчком падали вниз, нарушая монотонность их шагов. Эта картина была нарочито спокойной, почти убаюкивающей. Всё было именно так, как должно было быть по их плану, по их смутным представлениям о том, как проникнуть в Сейрейтей. Никаких стражей, никаких ловушек, никаких признаков того, что их обнаружили. Эта идеальная, почти театральная верность ожиданиям и была той самой маской, под которой уже начинало шевелиться нечто иное.

Вода была холодной, почти ледяной. Каждый шаг поднимал по поверхности крошечные волны, расходящиеся от ступней и стекающие обратно к стенам. Там, где вода соприкасалась с ржавыми решётками, она становилась тёмнее, будто вбирала в себя память о десятилетиях.

Стены покрывала плёнка зелёных водорослей, тонкая, но плотная, будто кто-то давно не чистил этот участок. Местами водоросли собирались в комочки, свисающие с потолка, тихо качающиеся при каждом движении воздуха. Когда один из таких комков отвалился и плюхнулся в воду, Ханатаро вздрогнул сильнее, чем стоило.

Ичиго поднял голову, глядя вперед. Дальше тоннель делал плавный поворот, уходя во мрак. Свет туда почти не доставал — он лишь цеплял мокрые стены, оставляя их блестеть тонкими полосками.

— Тут… слишком тихо, — пробормотал Гандзю, пытаясь говорить уверенно, но голос его прозвучал глухо.

Тишина в ответ не сменилась ни звуком, ни движением. Только влажный воздух, густой, как пар, висел неподвижно. Ичиго остановился на секунду, прислушиваясь. Но услышал только собственное дыхание — тяжёлое, но сдержанное — и капли, падающие из труб выше. Ничего угрожающего, ничего странного. Казалось бы. Но всё это — ровность света, монотонность шагов, одинаковый шум воды — выглядело слишком идеально, как будто построено для того, чтобы скрыть что-то иначе.

Стенки тоннеля сужались. Там, где раньше они шли легко втроём, теперь приходилось идти по одному, почти касаясь плечами сырого камня. Воздух стал холоднее, будто кто-то открыл глубокий подвал. Даже дыхание спереди и сзади казалось ближе, словно мир сжимался.

Тишина вокруг была не пустой, а плотной, насыщенной, словно густой бульон, в котором плавали невысказанные тревоги и смутные предчувствия. Она была обманчива, как гладь лесного озера, скрывающая под собой трясину. Ичиго чувствовал это кожей — зудящее, навязчивое ощущение, что они не одни, что за ними наблюдают. Но когда он резко оборачивался, за спиной видел лишь испуганное лицо Ханатаро и хмурое — Гандзю, а впереди — всё тот же бесконечный, уходящий в темноту туннель. Ни души. Ни звука. Только вода, камень и давящая, необъяснимая уверенность, что с ними вот-вот что-то случится. Спираль судьбы уже начала свой беззвучный разворот, и первый, невидимый виток медленно, неумолимо начал закручиваться именно здесь, в сырости и мраке, под спокойной поверхностью Общества Душ.

_____________***______________

Тишина в кабинете лейтенанта Четвёртого отряда была иного свойства, чем в подземном туннеле. Она не была гнетущей или враждебной; она была стерильной, почти осязаемой, наполненной лишь шелестом бумаги под быстрыми, точными движениями руки Масато Шинджи. Воздух здесь пах пылью старых свитков, слабым, едва уловимым ароматом сушёных лечебных трав, смешанным с запахом чернил и полированного дерева. Солнечный свет, прошедший сквозь матовое стекло высокого узкого окна, ложился на пол широкой, пыльной полосой, в которой медленно кружились миллионы мельчайших пылинок.

Масато сидел за своим массивным письменным столом, заваленным аккуратными стопками отчётов, формуляров и медицинских карт. Его перо, тонкое и изящное, с лёгким поскрипыванием выводило на листе бумаги ровные, каллиграфические иероглифы. Каждое движение было выверено, экономично, лишено суеты. Рядом, на краю стола, свернувшись в рыжий клубок, дремала его обезьянка Коуки, её золотистая шёрстка мягко отсвечивала в солнечных лучах. Её тихое, ровное посапывание было единственным звуком, нарушавшим рабочее безмолвие.

Внезапно это безмолвие раскололось. Сначала это был лишь отдалённый, но стремительно нарастающий звук быстрых, сбивчивых шагов, отдающихся эхом в пустом коридоре. Затем — резкий, нервный стук в дверь, не дожидающийся ответа. Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся шинигами низшего ранга, его лицо было бледным, форма — в лёгком беспорядке, а грудь вздымалась от быстрого бега. Он замер, пытаясь перевести дух, его глаза широко смотрели на лейтенанта, полные неподдельной тревоги.

Масато не поднял головы сразу. Он медленно, с невероятным спокойствием, дописал текущий иероглиф, поставил точку и лишь затем отложил перо в сторону. Он поднял взгляд — спокойный, изучающий. Его серые глаза, обычно мягкие и внимательные, сейчас были подобны отполированному камню.

— Доклад, лейтенант Шинджи, — выдохнул гонец, с трудом выговаривая слова. Он протянул сложенный в несколько раз листок бумаги. Рука его слегка дрожала.

Масато взял записку. Его пальцы, длинные и умелые, привыкшие к тончайшей работе с душами и энергией, развернули бумагу без единого лишнего движения. Он прочёл сообщение. Оно было коротким, до безобразия лаконичным, состоящим из нескольких строчек стандартного казённого шрифта. В них не было ни эмоций, ни объяснений, лишь сухие факты, уместившиеся в три строчки:

«Младший офицер 4-го отряда Ханатаро Ямада. Отсутствует на положенном посту с прошлого вечера. Рапорт об уходе не оставлен. Записки не обнаружено. Причины исчезновения неизвестны.»

Для Масато это прозвучало не как информация, а как удар в грудь. Тихий, глухой, сотрясающий всё изнутри. Он не почувствовал страха, не почувствовал паники — лишь холодную, тяжелую волну, накрывшую с головой. Он не боялся, что Ханатаро погиб — мальчик был выносливее, чем казался. Он боялся чего-то иного, куда более страшного. Он боялся, что Ханатаро, с его безграничной, глупой и прекрасной отвагой, ушёл туда, куда соваться не следовало. Туда, где его наивное стремление помочь обернётся верной смертью. Туда, откуда Масато мог бы его не успеть достать.

Он сидел совершенно неподвижно, застыв с этим клочком бумаги в руке. Солнечный луч продолжал греть его пальцы, пылинки продолжали свой медленный танец, Коуки во сне пошевелила ухом. Мир вокруг не изменился ни на йоту. Но для Масато всё только что перевернулось. Он медленно поднял глаза на гонца, и в его взгляде, всё ещё спокойном, появилась та самая сталь, которую видели лишь немногие.

— Всё понятно, — произнёс он, и его голос прозвучал так же ровно и тихо, как всегда. — Ты свободен.

Но когда гонец, кивнув, выскользнул за дверь, Масато продолжал сидеть, глядя в пустоту перед собой, сжимая в руке тот самый доклад, которого не должно было быть.

Солнечный луч, скользивший по поверхности стола, медленно отполз в сторону, уступая место наступающим сумеркам. Длинные сиреневые тени поползли из углов кабинета, поглощая четкие очертания мебели. Масато всё так же сидел за своим столом, но теперь его поза была менее собранной. Плечи, обычно прямые и подтянутые, едва заметно ссутулились. Он не писал, не читал, а просто смотрел перед собой, уставившись в стену, где в полумраке едва угадывалась тёмная деревянная текстура панелей. Засохшая капля чернил осталась на кончике его пера, забытого на последнем отчёте. Коуки, почувствовав перемену в хозяине, проснулась, уселась на край стола и, наклонив голову набок, тихо похныкивала, пытаясь поймать его взгляд.

Он не услышал, как открылась дверь. Не было ни стука, ни скрипа петель — она просто отъехала в сторону, пропуская в комнату не высокую, молчаливую фигуру. Унохана Рецу вошла бесшумно, её мягкие шаги не издали ни единого звука на полированных половицах. Она остановилась в нескольких шагах от стола, её руки были скрыты в широких рукавах кимоно. Её присутствие не требовало ни приветствий, ни церемоний; оно просто заполнило собой пространство, изменив его плотность и температуру. Воздух наполнился слабым, холодным ароматом целебных трав и чего-то ещё — чего-то древнего и неумолимого, как зазубренный клинок.

Она смотрела на него. Не на его лицо, а сквозь него, видя то, что было скрыто за маской спокойствия. Видя мельчайшее напряжение в мышцах шеи, чуть более учащённый, чем обычно, ритм дыхания, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев, лежавших на столе. Она видела трещину, тонкую, как волос, только что появившуюся на отполированной до блеска поверхности его самоконтроля.

— Я уже в курсе насчёт Ханатаро. Я просто надеюсь, ты не сделаешь ничего глупого. Я знаю, как ты волнуешься за него, — произнесла она. Её голос был низким и ровным, без единой нотки упрёка или вопроса. Это был констатация факта, безличная и точная, как диагноз.

Масато медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза показались тёмными, почти чёрными. Он не стал отрицать. Отрицать что-либо перед ней было бессмысленно.

— Ему не место на линии фронта, — сказал он тихо, и его слова прозвучали не как констатация, а как горькое, внезапно обретённое знание. Он говорил о Ханатаро, но в его голосе звучала тяжесть, относящаяся к чему-то большему.

Унохана не двигалась. Её лицо, всегда сохранявшее мягкую, почти материнскую улыбку, сейчас было спокойным и невозмутимым. В её тёмных глазах, казалось, отражались не стены кабинета, а тысячелетия наблюдений, тысячелетия понимания природы человеческих ошибок.

— Отчасти это твоя вина, — сказала она, и её слова падали в тишину комнаты, как капли воды в глубокий колодец. — Ты научил его идти за теми, кому нужна помощь.

Это не было обвинением. Это была правда, изложенная с той же простотой, с какой описывают траекторию падения камня. Она указала на самую суть, на корень проблемы, который Масато уже нащупал своим внутренним взором, но боялся назвать. Он учил Ханатаро не бояться, учил действовать, учил видеть чужую боль и спешить на помощь. И теперь этот урок, этот посеянный им самим импульс, увёл мальчика прямо в эпицентр надвигающейся бури.

Масато закрыл глаза. На мгновение его веки сомкнулись, отсекая тусклый свет угасающего дня. Когда он снова открыл их, в них не было ни гнева, ни отчаяния. Было лишь тяжёлое, безоговорочное принятие.

— Значит… я виноват дважды, — прошептал он.

Его голос был тише шелеста бумаги под лапкой обезьянки. В этих трёх словах не было самоистязания или театральности. Было холодное, безрадостное осознание. Первая микротрещина в граните его контроля не просто появилась — она была признана, измерена и принята как данность.

Тишина, оставшаяся после ухода Уноханы, казалось, впитала в себя её последние слова, сделавшись ещё более плотной и звонкой. Масато несколько минут сидел неподвижно, его дыхание было настолько медленным и поверхностным, что грудь почти не поднималась. Затем, с глубоким, едва слышным вдохом, он поднялся. Движение его было плавным, но лишённым привычной лёгкости, будто на него надели невидимые тяжёлые одежды.

Он вышел из кабинета и направился вглубь здания Четвёртого отряда, в сторону спального крыла. Коридоры здесь были уже, стены выкрашены в более мягкие, пастельные тона, чтобы не раздражать глаза выздоравливающих. Воздух пах свежим бельём, воском для полов и слабым, но стойким запахом антисептика. Он прошёл мимо полуоткрытых дверей, за которыми слышался тихий шепот дежурных медиков, скрип кроватей, чьё-то прерывистое, но ровное дыхание. Никто не обратил на него внимания — лейтенант, совершающий обход, был привычной частью больничного пейзажа.

Он остановился у одной из дверей в самом конце коридора. Это была комната Ханатаро. Дверь была не заперта. Масато толкнул её, и она бесшумно отъехала, раскрывая небольшую, аскетичную комнату. Всё здесь было убрано с почти болезненной аккуратностью, которую Ханатаро выработал за годы учёбы и службы. Кровать застелена так, что ни одной складки, стол вытерт до блеска, немногочисленные личные вещи — зазубренная тренировочная деревянная катана, несколько свитков по медицине для начинающих, маленький глиняный горшок с неприхотливым кактусом на подоконнике — стояли на своих строго определённых местах. Лунный свет, проникавший через окно, серебрил край стола и часть одеяла.

Масато закрыл за собой дверь. Он стоял посреди комнаты, погружённый в эту тишину нарушенного порядка, и медленно закрыл глаза. Он сосредоточился, отсекая все посторонние мысли, все звуки из соседних палат, даже собственное тревожное дыхание. Он искал то, что не видел глаз, — тончайший, почти угасший след. След реяцу Ханатаро.

Сначала он ничего не чувствовал. Лишь холод ночного воздуха и слабый запах воска. Он искал одну-единственную нить в бесконечном клубке духовных давлений, наполнявших Сейрейтей: знакомое, теплое, немного неуверенное реяцу Ханатаро. Затем, на самом пределе восприятия, он уловил его. Едва тёплый, знакомый, словно запах зелёного чая и свежей бумаги, след духовного давления мальчика. Он висел в воздухе, призрачный и рассеянный, как пыльца.

Масато открыл глаза.

И мир изменился.

Сначала это было похоже на резкую боль, на укол иголки прямо в зрачки. Он моргнул, и когда веки снова поднялись, его серые глаза были охвачены мягким, но яростным внутренним огнём. Они светились ровным оранжево-золотистым сиянием, как расплавленный металл, а зрачки сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели, похожие на кошачьи. Комната не просто стала ярче — она предстала перед ним в совершенно ином измерении. Воздух перестал быть пустым. Он кишел, пульсировал, был пронизан бесчисленными потоками духовной энергии — невидимыми реками, которые текли сквозь стены, пол, потолок, сквозь его собственное тело. Одни были холодными и медленными, как подземные воды, другие — тёплыми и быстрыми, как кровь. Он видел бледные, спящие ауры пациентов за стенами, видел тусклое свечение дерева и камня.

И он видел след Ханатаро. Теперь это был не запах, а яркая, хотя и быстро тающая, золотистая нить, протянувшаяся от кровати к двери и дальше, в коридор. Но его взгляд, неудержимый и проникающий, шёл дальше, глубже, чем он намеревался. Он не просто видел след — он видел само пространство, через которое этот след проходил. Он смотрел сквозь стены, сквозь этажи, сквозь расстояние. Мир представал перед ним в виде бесчисленных потоков света и цвета — холодные синие нити реяцу рядовых шинигами, спокойные зелёные токи духовных растений в садах, яркие всполохи тренирующихся бойцов. Он отсекал их все, как радист отсекает помехи, ища один-единственный, знакомый сигнал.

И там, в том самом месте, где тончайшая золотая нить реяцу Ханатаро обрывалась, будто перерезанная ножницами, он увидел Нечто.

Это было похоже на рану. На невидимую, кровавую рану на теле самой реальности. Воздух в том месте был не просто пустым. Он был… разорванным. Края невидимого разлома выглядели неровными, рваными, будто их растерзали изнутри гигантские когти. От них расходились тонкие, тёмные трещины, похожие на паутину, которые медленно, почти незаметно пульсировали, испуская неестественный, фиолетово-чёрный отсвет. Казалось, сквозь эту дыру в реальности подглядывает что-то чужое, что-то, для чего у него не было слов. Это не было пустотой. Это было активным, злобным разрывом, словно кто-то взял ткань мироздания и с силой разорвал её.

Глаза Масато дрожали от невыносимого напряжения. Яркий оранжево-золотой огонь в них вспыхивал и меркнул, не в силах выдержать увиденного. Это было не просто исчезновение. Это было насилие. Насилие над самой структурой мира.

Он с силой зажмурился, отшатнувшись назад и наткнувшись спиной на дверной косяк. Резкая, давящая боль позади глазных яблок заставила его на мгновение согнуться. Когда он снова, с трудом, открыл веки, комната была прежней — тихой, залитой лунным светом, обычной. Его глаза снова стали серыми и спокойными.

Но в памяти, словно выжженное раскалённым железом, осталось это видение — рваные, пульсирующие края разрыва в самом воздухе. Это было первое предвестие. И тишина комнаты Ханатаро теперь хранила в себе не просто отсутствие мальчика, а отголосок того уродливого шва на лице реальности, который только что открылся его взору.