Блич: Целитель

Глава 28. Тот, кто боится ошибок. Часть 2

Утро началось рано, но не потому, что кто-то торопился.

Просто солнце, лениво ползущие по небу, решило заглянуть в окна Четвёртого отряда чуть раньше обычного.

Свет ложился на деревянные полы длинными полосами, и казалось, что сам коридор ещё спит — только дышит тихо, мерно, будто вспоминает вчерашние шаги.

Из палаты в палату тянулся запах сушёных трав, и где-то за углом кто-то нес поднос с горячими чашками отвара — пахло мятой, камфорой и чем-то терпким, лекарственным.

Шинджи Масато сидел на ступеньках у аптекарни, в одной руке держа свиток, в другой — чай.

Его хаори был слегка помят, волосы — взъерошены, но глаза внимательные.

Рядом, на перилах, сидела Коуки. Она жевала сушёный кусочек яблока и, судя по довольному лицу, считала, что завтрак удался.

— Ямада, ты опять опоздал, — сказал Масато, не поднимая взгляда от свитка.

Откуда-то из-за угла, спотыкаясь, показался Ханатаро.

На плече у него болталась сумка с бинтами, в руках он держал ведро с водой, которое явно было тяжеловато.

Он остановился, переводя дыхание, и произнёс, заикаясь:

— Я… не опоздал… просто… вода… проливалась… пришлось вернуться…

— Ну конечно, — Масато сделал вид, что верит. — Вода же не может без тебя дойти до палаты, она застеснялась, да?

Ханатаро смутился, потом осторожно поставил ведро на землю.

На его мундире было пятно — очевидно, от того самого «пролива».

— Что сегодня будем делать, Масато-сан? — спросил он, вытирая руки о рукав.

— Учиться не убивать пациентов бинтами, — спокойно ответил тот. — И тренировать точность кайдо. Если после этого здание останется на месте — можно будет считать день удачным.

Ханатаро кивнул с таким серьёзным выражением лица, будто готовился к экзамену капитанского уровня.

Масато закрыл свиток, отставил чашку и встал.

— Ладно. Урок начнём с простого — перевязка раны. Тебе достаётся самый важный пациент, — он указал на Коуки.

Обезьянка подняла голову, нахмурила бровки и возмущённо пискнула.

— Да, именно ты, — подтвердил Масато. — Представим, что у неё царапина. Твоя задача — наложить бинт быстро и аккуратно.

Ханатаро осторожно взял один бинт, развернул его… и тут же запутался.

Ткань выскользнула из рук, упала на пол, и через секунду Коуки уже сидела на нём, с гордым видом охраняя добычу.

— Э… — только и смог произнести он.

— Уже успех, — сказал Масато. — Пациент не сбежал, а это половина успеха лечения.

Он вздохнул, подошёл ближе, помог аккуратно свернуть бинт обратно.

— Смотри, — сказал он, показывая движения. — Главное — не спешить. Рукам не нужно думать, они просто делают.

— А если я сделаю неправильно?

— Тогда сделаешь снова. Мир не рухнет. Проверено.

Ханатаро попытался повторить.

На этот раз получилось чуть лучше, хотя бинт всё равно лёг неровно. Коуки обернулась, внимательно посмотрела на работу и вздохнула, как строгий мастер, наблюдающий за учеником.

— Видишь? Даже она недовольна, — заметил Масато. — Но зато бинт держится. Это уже чудо.

— А теперь кайдо, — добавил он. — Можешь попрактиковаться на яблоке.

Он достал из ящика слегка побитое яблоко, поставил на деревянную дощечку.

— Представь, что это рана. Цель — не осветить яблоко, не взорвать его, а просто немного нагреть, чтобы «затянуть трещину».

Ханатаро вытянул ладони, сосредоточился.

Воздух чуть дрогнул.

Зелёный свет медленно проявился между его пальцами, сначала слабый, как дыхание свечи, потом ярче.

Масато стоял рядом, не вмешиваясь.

Свет коснулся яблока — и оно не взорвалось.

Наоборот — трещинка на кожуре едва заметно стянулась.

— О, — тихо сказал Ханатаро, будто боялся спугнуть чудо. — Получилось…

Масато кивнул, а потом взял другое яблоко и шепнул:

— А теперь попробуй то же самое, но с закрытыми глазами.

— З-закрытыми?

— Да. Чтобы не думал, а чувствовал. Кайдо — не зрение, а дыхание.

Ханатаро вдохнул, прикрыл глаза, вытянул руки.

Свет снова появился, но теперь неровный, дрожащий, будто он сам колебался вместе с ним.

На мгновение показалось, что ничего не выйдет, но вдруг яблоко под его ладонями слегка дрогнуло и снова затянулось, пусть и не идеально.

— Не идеально, но живое, — сказал Масато. — Это и есть лечение.

Коуки тихо хлопнула лапками, как будто аплодировала.

Ханатаро улыбнулся — неуверенно, но от души.

Масато посмотрел на него, потом на полосу солнца, что легла через порог на их ноги.

— Вот что, — сказал он. — На сегодня достаточно. Не доводи организм до перегрева.

— Я думал, мы будем тренироваться до вечера…

— Нет, — отрезал Масато. — Учёба — это не пытка. Если слишком долго лечить, даже здоровый начнёт болеть.

Он сел обратно на ступеньки, достал чай, подул на поверхность.

— Иногда лучший урок — просто посидеть и не испортить ничего.

Ханатаро сел рядом, обхватил колени, и они замолчали.

Сад за аптекарней шелестел листьями, где-то щёлкала деревянная дверь, а из открытого окна тянуло запахом свежего бинта и тёплого хлеба — кто-то на кухне, похоже, готовил обед.

Всё вокруг было обычным — но в этой обычности чувствовалось что-то тёплое, как будто само здание одобрительно дышало.

Шинджи глотнул чай, вздохнул и произнёс, не глядя:

— Ну что, Ямада. Если и сегодня никто не загорелся, можно считать, что ты делаешь успехи.

Ханатаро серьёзно кивнул:

— Значит, сегодня был хороший день.

Коуки что-то коротко пискнула, и Масато усмехнулся.

— Да, Коуки подтверждает. Хороший.

И день действительно был хорошим — спокойный, тёплый и тихий, как редкая передышка между бурями, которых никто не ждал, но все знали, что они рано или поздно снова придут.

Вечер накрыл Четвёртый отряд мягко, как толстое одеяло.

Сад за окнами погрузился в полутень, фонари ещё не зажглись, но в воздухе уже стоял тот самый запах, по которому можно было определить время суток — смесь влажной земли, бамбуковых листьев и тёплого дыма от кухни.

С верхних этажей доносился тихий стук — кто-то переставлял флаконы, где-то вдалеке хлопала дверь, и звук шагов растворялся в длинных коридорах, будто дом сам подхватывал каждое эхо.

В одной из лабораторий горел свет — ровный, жёлтоватый, без тени суеты.

На длинном низком столе стояли миски, ступки, мешочки с травами и маленькие фарфоровые коробочки с крышками.

Воздух пах сушёным женьшенем, пыльцой, мятой и чем-то едва сладковатым, напоминающим рисовый сироп.

Шинджи Масато сидел на краю стола, подперев щёку рукой. На нём была простая серая хаори с закатанными рукавами — уже не офицер, а просто аптекарь, уставший после дня работы.

Перед ним стоял Ханатаро, сосредоточенно перемешивавший порошок в большой глиняной миске.

Коуки, как всегда, была рядом — сидела на полке, ела сушёное манго и наблюдала с видом судьи.

— Осторожнее, — сказал Масато, лениво следя за руками ученика. — Если слишком сильно надавишь, смесь станет комками.

— Комками?

— Ага. Потом пилюли будут не кататься, а прыгать. А если прыгнут в рот пациенту, тот подавится, и кто будет виноват?

— Я… — тихо произнёс Ханатаро.

— Именно, — кивнул Шинджи. — А я буду писать отчёт, как обычно.

Ханатаро сглотнул и стал перемешивать мягче.

Деревянная лопатка скользила по миске, издавая тихий скрип, похожий на шёпот.

Порошок был серо-зелёного цвета, и от него поднимался лёгкий травяной аромат.

— Что это за смесь? — спросил он после короткой паузы.

— Пилюли для восстановления реяцу, — ответил Масато. — Ничего сложного. Главное — не перепутать пропорции.

— А если перепутаю?

— Тогда получишь взрывную энергию. В прямом смысле. Пациенту, конечно, станет весело. Не надолго.

Ханатаро нервно кивнул, ещё раз взглянул на миску и продолжил размешивать.

Масато встал, подошёл к полке, достал маленький мешочек и поставил его рядом.

— Это корень хинкай. Добавь щепотку. Только не перепутай с фукумом.

— А они похожи?

— Очень. Один лечит, другой действует как слабительное. Но не волнуйся, разница заметна. Когда перепутаешь, поймёшь.

Он сказал это совершенно спокойно, без тени иронии, и вернулся к столу.

Ханатаро осторожно взял щепотку сероватого порошка и высыпал в миску. Перемешал.

Потом понюхал.

— Пахнет… как пыль.

— Значит, всё правильно, — отозвался Шинджи. — Если пахнет приятно — значит, ты что-то сделал не так. Лекарства, которые пахнут вкусно, обычно опасны.

Он снова сел, взял кисть и начал делать заметки в журнале.

Свет лампы ложился на его лицо мягко, подсвечивая лёгкую тень под глазами.

Всё в комнате было размеренным: звук ступки, лёгкое шуршание бумаги, потрескивание фитиля лампы.

Ханатаро тем временем решил, что смесь готова, и начал лепить пилюли.

Он взял небольшой кусочек массы, покатал между ладонями, потом ещё один, ещё.

Первый шарик вышел идеальный — ровный, гладкий. Второй — немного кривоват.

Третий выскользнул из пальцев, упал на стол и покатился прямо в сторону Масато.

Тот даже не посмотрел: подцепил пилюлю палочкой и аккуратно вернул обратно.

— Не спеши, — сказал он спокойно. — Они не убегут.

— Простите…

— Я же не ругаюсь, — заметил Масато. — Просто помни: спешка — главный враг аптекаря. Второй враг — обезьянка, которая крадёт готовые образцы.

Коуки, будто поняв, что речь о ней, быстро отвернулась и сделала вид, что спит.

Ханатаро покраснел и продолжил лепить.

Прошло несколько минут — и на дощечке выстроился ряд из маленьких зелёных пилюль.

— Готово! — радостно произнёс он.

— Хорошо, — кивнул Масато. — Теперь подсуши их.

Он показал на жаровню с песком.

— Температура — низкая. Не больше, чем у чашки горячего чая.

Ханатаро осторожно поставил поднос на жаровню.

Песок чуть зашуршал.

Первые секунды всё шло идеально — лёгкий пар, ровный аромат.

Но потом, почти незаметно, пламя под жаровней вспыхнуло чуть выше.

Смесь зашипела.

И через мгновение из-под подноса пошёл густой дым — сладковатый, как подгоревшие травы.

— Ох нет… — выдохнул Ханатаро. — Я… кажется, слишком нагрел!

Масато даже не поднялся. Он медленно отставил чашку с чаем, посмотрел на происходящее, потом встал и выключил жаровню.

— Не “кажется”, — спокойно сказал он. — А точно.

Он приподнял поднос. Половина пилюль потемнела, одна треснула пополам.

Ханатаро выглядел так, словно сейчас упадёт в обморок.

— Простите! Я всё испортил! Я…

— Стоп, — перебил Масато. — Не всё. Смотри.

Он взял одну из пригоревших пилюль, поднёс к свету.

— Видишь? Поверхность твёрдая, но сердцевина мягкая. Это значит, что огонь дошёл не до конца. Значит, ты не спалил смесь — просто обжёг её снаружи.

— Но теперь они непригодны, да?

— Не совсем. Такие можно использовать для тренировок по распределению реяцу. Когда лекарство чуть повреждено, оно сильнее реагирует на духовную энергию. Так что… — он усмехнулся, — поздравляю. Ты изобрёл учебный материал.

Ханатаро заморгал.

— Правда?

— Правда. У нас всё так: если не получилось, значит, пригодится для чего-то другого.

Он взял кисть, сделал пометку в журнале и добавил, не поднимая головы:

— И ещё — не бойся. В следующий раз выйдет лучше. А если нет — будет ещё один «новый вид лекарств». Мы же не зря здесь работаем.

Ханатаро улыбнулся неловко, но впервые без тревоги.

Он снова взглянул на поднос, потом на свои руки, испачканные травяной пылью.

— Я всё-таки рад, что получилось хоть что-то.

— Это и есть главное, — сказал Масато. — Когда из “ничего” появляется “хоть что-то” — значит, день прожит не зря.

Коуки спрыгнула со своей полки, подошла к столу, обнюхала обугленную пилюлю и тихо пискнула, как будто одобрила результат.

Масато усмехнулся:

— Видишь, даже эксперт доволен.

За окном прошелестел ветер, шевельнул занавеску.

В комнату ворвался запах ночного сада — чуть влажный, чистый.

Масато потянулся, погасил лампу.

— Всё. На сегодня хватит.

— Но ещё осталась половина смеси…

— Завтра, — сказал он. — Сегодня мы приготовили не лекарство, а урок.

Ханатаро тихо кивнул.

Они вышли из лаборатории.

Коридор был почти тёмный, но не страшный — только мягкий свет дежурных фонарей ложился на стены, а пол под ногами чуть поскрипывал.

Коуки сидела на плече Шинджи, покачиваясь от его шагов.

И когда они дошли до дверей общежития, Ханатаро, уже открывая створку, вдруг сказал:

— Масато-сан…

— Что?

— Если мы завтра снова ничего не взорвём — это будет успех?

Масато усмехнулся:

— Даже если взорвём — всё равно успех. Главное — выжить.

Он махнул рукой, направился к своей комнате.

Ханатаро остался стоять в дверях, глядя на поднос с недожаренными пилюлями.

От них всё ещё шёл лёгкий дымок, и в нём пахло мятой и чем-то очень человеческим — старанием.

Ночь окончательно опустилась на Четвёртый отряд.

Фонари во дворе горели ровным, чуть жёлтым светом, и от них на дорожках лежали мягкие пятна, похожие на растёкшиеся лужицы тепла.

Сад шептал листьями, где-то постукивал бамбук, а издалека тянулся знакомый аромат трав — лёгкий, едва уловимый, как дыхание человека, который наконец заснул.

В лаборатории на втором этаже всё ещё горел одинокий свет.

Шинджи Масато сидел за столом, опершись локтями на тетрадь.

Перед ним лежала стопка чистых бинтов, два стеклянных пузырька и блюдце, на котором дымилась одна из обугленных пилюль — та самая, что они сегодня «передержали».

Он крутил её между пальцами и записывал что-то в журнал:

> «Реакция при перегреве — не взрывная. Возможное применение — обучение управлению реяцу при нестабильной температуре. Назвать препарат: Пилюля Ямады № 1.»

Он поставил точку, посмотрел на запись и невольно улыбнулся.

На полке над ним Коуки дремала, свернувшись в комочек, укрывшись листом старого отчёта, как одеялом.

В комнате стояла тишина, и только где-то далеко, на кухне, поскрипывала тележка — ночная смена готовила настой для завтрашнего утра.

Масато отложил кисть, закрыл журнал, подул на блюдце — дым от пилюли тонкой струйкой потянулся к потолку.

— И всё-таки пахнет неплохо, — пробормотал он. — Может, и не лекарство, но успокаивает.

Он встал, потянулся, поставил блюдце на край стола и направился к окну.

Ночь была ясная. На крыше напротив виднелись силуэты — дежурные шинигами обходили посты. Где-то звякнул металл — кто-то закрыл створку ворот.

Масато стоял, глядя вниз, и на секунду подумал, что жизнь в Четвёртом отряде похожа на это ночное дежурство — тихое, незаметное, но нужное.

Он уже собрался гасить лампу, когда в дверь мягко постучали.

— Войдите, — сказал он, обернувшись.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Унохана.

Она вошла без спешки, как всегда, будто не ступала, а скользила по полу.

На лице — та же усталая, но спокойная улыбка.

— Ещё не спите, Масато-кун?

— Я… записывал результаты эксперимента, капитан, — ответил он, чувствуя, как автоматически выпрямляется спина.

— Эксперимента? — она перевела взгляд на блюдце. — Это тот самый запах, что стоит в коридоре с полудня?

Масато неловко кашлянул.

— Возможно. Мы с Ямадой немного… переусердствовали с температурой.

Унохана подошла ближе, взяла щипчиками пилюлю, поднесла к свету.

Потёрла пальцем, посмотрела на обугленную поверхность и чуть кивнула:

— Структура сохранена. Центр не повреждён. Хм… необычно.

Она вернула пилюлю на блюдце, затем посмотрела на Масато.

— И что вы решили с этим делать?

— Списывать не стал. Думаю, использовать для тренировок. Реакция интересная.

Унохана задумчиво кивнула.

Потом, неожиданно, улыбнулась чуть теплее.

— Иногда самые полезные лекарства появляются не из точности, а из ошибок. Главное — вовремя заметить, что ошибся, и не бояться попробовать снова.

Масато ответил тем же коротким кивком.

— Я стараюсь, капитан.

— Я знаю, — сказала она мягко. — И вижу, что ваш ученик старается тоже. Вы начали меняться. Это… приятно наблюдать.

Она повернулась к двери, собираясь уйти, но на пороге вдруг остановилась.

— И, Масато-кун, — добавила она, не глядя, — в следующий раз проветривайте лабораторию. Ваши пилюли пропитали весь коридор. Пациенты спрашивали, не устраиваем ли мы чайную церемонию.

Масато застыл, потом невольно усмехнулся.

— Буду учитывать, капитан.

Унохана кивнула и ушла.

Дверь тихо закрылась, оставив за собой лёгкий запах её духов — свежих, как весенний дождь.

Масато остался стоять у стола.

Он посмотрел на блюдце, где дымилась последняя искорка обугленной пилюли, и сказал тихо, почти шепотом:

— Ладно, Ямада. Пилюля твоя всё-таки сработала. Хоть воняет, но работает.

Коуки на полке пискнула, не открывая глаз, будто соглашаясь.

Масато усмехнулся, потянулся к лампе и погасил её.

Тьма опустилась мгновенно, но не пугающе.

За окном мерцали фонари, а от стола тянулся едва уловимый запах — дымный, горьковатый, но странно тёплый.

Запах ошибки, которая стала частью ремесла.