Блич: Целитель

Глава 27. Тот, кто боится ошибок. Часть 1

Утро в лечебных корпусах наступало не внезапно — оно расползалось медленно, как тёплый чай по фарфоровой чашке.

Сначала серое небо за окнами становилось чуть светлее. Потом где-то далеко тянуло запахом мокрого дерева — то садовники поливали внутренние дворы. И только после этого, лениво, будто нехотя, начинали слышаться первые шаги — мягкие, размеренные, шинигами-медики спешили на смену.

Шинджи Масато сидел за низким столиком у открытого окна, облокотившись на локоть и глядя, как утренний ветер шевелит бумажные занавески. Перед ним — десятки листов с записями.

Свитки, исписанные его неровным почерком, лежали в хаотичном порядке, как будто их разложил не человек, а буря.

В центре этого хаоса стояла маленькая чашка с остывшим чаем и… обезьянка Коуки, которая зачем-то пыталась выловить из чашки отражение собственной морды.

— Не пей, — тихо сказал Масато, не поднимая головы.

Обезьянка обиделась, чихнула и уселась прямо на свиток.

Он вздохнул.

На стене скрипнула полка — одна из десятков, что он сам прибивал после очередного «небольшого взрыва при проверке формулы». Комната пахла чернилами, лечебными мазями и чем-то сладковато-жжёным — напоминанием о вчерашнем эксперименте с пламенем кайдо.

Шинджи потянулся, накинул лёгкую серую хаори с подпалённым рукавом и буркнул себе под нос:

— Если это не успех, то хотя бы стабильность…

Он встал, поправил сбившийся пояс и шагнул к двери.

Доски пола скрипнули — старое здание Четвёртого отряда всегда дышало как живое. В коридоре стоял утренний полумрак, где свет фонарей смешивался с запахом лекарств.

По стенам тянулись свитки с перечнями смен, где каждое имя было написано аккуратным почерком дежурных медиков. Среди них, внизу, аккуратно значилось и его:

«Третий офицер Масато Шинджи — лаборатория кидо, корпус восточного крыла».

— Ага, лаборатория, — пробормотал он, идя по коридору. — То есть “место, где взрывы происходят чаще, чем пациенты выздоравливают”.

Проходя мимо открытой палаты, он краем глаза увидел, как молодая целительница бинтует руку раненому. Девушка, заметив его, поспешно поклонилась.

Шинджи, как всегда, смутился, кивнул слишком быстро и чуть не задел плечом косяк.

Коуки на плече фыркнула, будто смеясь над ним.

В другом конце коридора он остановился у окна. За стеклом виднелся сад — аккуратные дорожки, ровные кусты, фонтан с каменным журавлём.

Сад был тихим, как всегда. В нём не происходило ничего особенного, и, возможно, именно поэтому Масато любил на него смотреть.

— Сад, где никто не умирает, — сказал он вполголоса. — По крайней мере, пока я не начну что-нибудь лечить.

Коуки скосила на него янтарные глаза, но промолчала.

Он уже собирался идти дальше, когда в коридоре послышались шаги. Ровные, уверенные, будто звук лезвия, скользящего по камню.

Шинджи узнал этот ритм ещё до того, как увидел её — капитан Унохана шла неторопливо, с легкой улыбкой, но воздух вокруг словно становился чище и тише.

— Масато-кун, — произнесла она спокойно.

Он вздрогнул, расправил плечи и чуть не наступил на собственный подол хаори.

— Капитан! Доброе… доброе утро. Или день. В смысле — утро дня.

— Для вас, похоже, оно уже началось, — мягко сказала она, взглянув на его подпалённый рукав.

— Это был эксперимент. Ну… в теории безопасный. — Он быстро прикрыл ожог рукой.

— У меня к вам просьба, — продолжила она, будто не слыша. — Зайдите ко мне после обхода.

— Ко мне? То есть… лично? — переспросил он с лёгкой паникой.

— Лично, — Унохана чуть улыбнулась. — Это займёт немного времени.

Она ушла так же тихо, как появилась, оставив за собой тонкий аромат лекарственных трав.

Шинджи остался стоять, глядя ей вслед, и пробормотал:

— Когда капитан говорит “немного времени”, обычно это либо год тренировок, либо два месяца реабилитации…

Коуки коротко пискнула, подтверждая.

Он снова вздохнул, поправил плащ и направился к лаборатории — медленно, будто надеясь, что, если идти достаточно неспешно, встреча с Уноханой сама отменится.

_____________***______________

Шинджи чуть не добрался до кабинета капитана, когда лестница под его ногами дала лёгкий скрип — старые ступени в здании Четвёртого отряда всегда предательски звенели в утренней тишине. Он замедлил шаг, потому что полукруглая лампа над ступенькой отбрасывала узкую полосу света, а в этой полосе любое неосторожное движение выглядело громче, чем было на самом деле. Коуки устроилась на его плече, вцепившись в ворс хаори и чинно потирая лапкой усы, будто готовилась к важному разговору.

Дверь в кабинет Уноханы была приоткрыта. Она никогда не оставляла её широко распахнутой — это было просто не принято в их корпусе; открытая дверь должна была выглядеть как приглашение, а не как уязвимость. Шинджи постоял на пороге, вдохнул — воздух внутри был мягкий, тёплый от старых флаконов с мазями и от сухих трав в стенных сундуках. На столе, аккуратно выложенные, лежали склянки с растворами разного цвета: бледно-голубой, почти прозрачный; густой янтарный; мутно-зелёный. Все они были аккуратно подписаны, а рядом лежал широкий деревянный лоток с инструментами — пинцеты, ножнички, несколько стеклянных пробирок.

Унохана сидела за столом, положив ладони на краешек деревянного лотка. Её лицо казалось спокойным, но в уголках губ играла та самая тихая улыбка, которой, как говорили, можно было рассечь любые сомнения и одновременно подколоть кого угодно. На столе перед ней был аккуратный блокнот с пометками и небольшой фарфоровый подогреватель для эфирных масел — он тихо распространял запах эвкалипта и чего-то, что напоминало мяту.

— Садитесь, Масато-кун, — сказала она, не поднимаясь. Её голос был ровный, словно натянутая струна, но совсем не холодный. — Я хочу поручить вам одно важное задание. И не простое.

Шинджи сел на стул, который слегка заскрипел, как будто тоже удивлённый тем, что ему уготовано. Он приподнял подбородок, старательно выставив беззубую улыбку лица «я всё понимаю, но немного боюсь».

— Задание? — пробормотал он. — Я думал, что важные задание поручают тем, кто просыпается с миссией творить подвиги. А не… — он замялся и показал на лоток с инструментами, — изучать науку о взрывах.

Унохана слегка кивнула. Её взгляд задержался на подпаленном рукаве его хаори, потом на его пальцах, где всё ещё были следы чернил.

— Ты слишком долго лечил себя страхом, — сказала она тихо. — Попробуй вылечить кого-то им же.

Фраза прозвучала просто — почти как указание по инвентарю — и одновременно как приговор. Шинджи не успел ничего ответить: в этот момент в коридоре послышались нерешительные шаги, затем лёгкий скрежет ладоней о деревянную перила — кто-то спускался вниз, словно стараясь не напугать весь корпус своим дыханием.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась фигура, вся в складках дешёвой, но чистой формы новичка. Ханатаро Ямада был худощав, с большим головным убором, который ему, похоже, не подходил: он держал его двумя руками, чтобы тот не съехал на затылок. Лицо его было бледно-розовым от стыда и от усталости недосказанной тревоги. Глаза опустились — он не смотрел прямо, а словно пытался разглядеть на полу невидимые линии, по которым должен был идти.

За ним внезапно промчалась тень — Коуки, обрадованная чужим появлением, рванулась вперёд, держа в лапке маленькую бутылочку. Она ловко прыгнула на край стола и тут же попыталась открыть крышку, потому что в бутылочке был… антисептик. Блеск стекла отразил утренний свет и мигнул в воздухе, как сигнал тревоги.

— Коуки! — шепотом прошипел Шинджи, но обезьянка уже теребила крышку зубами. Ханатаро смутил этот шум; у него так и дрогнули плечи, как будто барометр в груди вдруг показал резкое изменение атмосферного давления.

Унохана не подняла бровь. Она просто поднесла руку к губам, и её пальцы тихо постучали по столу. Всё в комнате на миг замерло: слышно было только, как где-то в дальнем крыле капала вода из крана и как медленно переключалось дыхание практикующей медсестры.

Ханатаро почти сразу начал извиняться, выговаривая слова одно за другим, словно беспорядочная гирлянда: — Простите, капитан, простите меня, я только хотел… Я не хотел, простите, я только хотел помочь, я могу помочь, я могу держать, я не буду мешать, я постараюсь быть тихим, я… — он запнулся и, в очередной раз повинуясь внутреннему порыву, наклонился так низко, что его шляпа чуть не упала в фарфоровую чашку.

Шинджи почувствовал, как в груди у него что-то щелкнуло — не боль, не радость, а странное спокойствие, похожее на то, что бывает, когда кто-то берёт тебя за руку в людном месте и ведёт сквозь толпу. Он непроизвольно улыбнулся — той самой неуверенной, но искренней улыбкой, которой, у него, было поменьше по утрам и по большим делам.

— Это… Новичок? — спросил он мягко. — Рад знакомству. Я — Масато. Шинджи Масато. Если хочешь, можешь называть меня просто Масато, если боишься произнести фамилию неправильно. Я сам когда-то называл себя «вечно ошибающимся Масато».

Ханатаро почему-то чуть перестал краснеть и посмотрел на него так, будто услышал самый важный комплимент в жизни. Он кивнул, едва заметно, и сел на стул, который скрипнул так, что в комнате вновь повисла тихая пауза.

— Унохана-сама сказала, что вы меня научите, — сказал он тихо, глядя на Шинджи. — Научите… как не ошибаться?

— —, — Унохана не спешила отвечать словами. Она просто встала, прошла мимо стола и медленно подошла к лотку с инструментами. Её пальцы, уверенные и точные, взяли один из пинцетов, проверили его остроту, потом положили его обратно. В этом движении было всё: и порядок, и знание, и требование.

— Он не научит тебя не ошибаться, — сказала она наконец, глядя прямо на Масато. — Он научит, как убирать последствия ошибки и как сделать так, чтобы следующая ошибка была чуть менее опасной. — Её взгляд на минуту задержался на лице Ханатаро, и в нём мелькнуло что-то похожее на мягкость. — И ещё — как смотреть своим страхам в глаза.

Шинджи проскользнул взглядом к Ханатаро. Молодой человек судорожно повёл руками, как будто уже собирался показать, как он может держать бинт, но тут же уронил коробку с марлевыми салфетками — бумага разлетелась по полу, легла в беспорядке, и несколько салфеток укатились под стол. Коуки тут же среагировала: она спрыгнула и, ловко пробежав между ножек стула, утащила один из салфеток прямо в зубах — маленькая победа в больших испытаниях.

Ханатаро закрыл глаза, потом открыл — и в его взгляде вдруг появилась детская решимость. Он схватил салфетки, поднял коробку, которая не была тяжелой, но для него казалась непосильной горой, и снова направился к Унохане и Масато.

— Хорошо, — сказал Шинджи тихо, ещё не осознавая, как это звучит. Его голос был ровным, без привычной дрожи. — Начнём с простого: как правильно держать инструмент, как не ронять коробки, и что делать, если ты всё-таки уронил — потому что уронить иногда полезно: так ты узнаёшь, что нужно сделать, чтобы больше не уронить.

Ханатаро смотрел на него, как будто только что услышал рецепт наилучшего лекарства от тревоги. Он аккуратно положил руки на стол, выравнял плечи. В уголках его губ промелькнула крошечная улыбка — та самая, которая появляется у детей, только что научившихся завязывать шнурки.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе не было шутки, не было притворства. Было только то, что обычно называют простым словом «серьёзность».

Унохана повернулась к окну. Она смотрела на сад, где фонтан бил мелкими каплями, и на узкую дорожку, по которой недавно прошла группа раненных. Сквозь щели жалюзи на лицо Шинджи упало пятно света, и он, в этот короткий миг, заметил, что его тень на полу стала длиннее, чем обычно. Может быть, потому что вместе с ним теперь шагал кто-то ещё — маленький, дрожащий, но твёрдый в своём стремлении учиться.

— Начинайте с перевязок, — сказала Унохана ровно. — И помните: иногда лучший способ научить — это показать, как самому не сгореть. Я проверю вас через час.

Шинджи кивнул. Внутри что-то ёкнуло — не страх, скорее привычное ожидание катастрофы, которое он давно научился встречать шуткой и смекалкой. Он встал, потянулся и, прежде чем выйти из кабинета, наклонился к Ханатаро на долю метра.

— Слушай, — тихо сказал он, — если мы вдвоём не умрём сегодня — это уже успех.

Ханатаро кивнул с такой абсолютной серьёзностью, будто это было самое рациональное и прагматичное выражение надежды на завтра. Коуки, вернувшись с салфеткой в зубах, уселась у его ноги и помахала хвостом, будто аплодируя началу их совместного дня.

В кабинет вошёл лёгкий шум: кто-то за дверью заботливо подносил тележку с инструментами, кто-то в коридоре смолк; мир продолжал жить в своих мелочах — и это было главным доказательством того, что день начался правильно.

_____________***______________

Коридоры Четвёртого отряда были тихи после обеда. Свет, проникавший через длинные ряды бумажных окон, делил пол на полосы — тёплые, золотые и холодные, сероватые. В одной полосе сидела кошка — просто сидела, будто охраняла равновесие мира.

По обе стороны коридора тянулись двери палат, каждая помечена тонкой полоской каллиграфии. За дверями — шорох бинтов, тихие голоса, редкое «ай!» и запах лекарств, который, кажется, никогда не выветривался, а только менял оттенки: утром он был свежим, к вечеру становился терпким.

Масато шёл чуть впереди, держа в руках коробку с инструментами.

Ханатаро следовал за ним, сгибаясь под весом стопки чистых бинтов, будто нёс не ткань, а камни.

Коуки шла сбоку, держа в лапке маленький пузырёк антисептика, который гордо не отдавала никому.

— Не отставай, — сказал Масато, не оборачиваясь. — Если отстанешь — потеряешься. А если потеряешься — кто будет спасать меня от пациентов, которые думают, что я хирург?

— П-простите, Масато-сан, я просто… бинты тяжелее, чем кажутся, — выдохнул Ханатаро, ловя равновесие.

— Это бинты, Ямада, а не кирпичи.

— Да, но они… очень плотные…

Масато остановился, повернулся и, не удержавшись, рассмеялся — тихо, но искренне.

— Ну, если бинты для тебя тяжёлые, то придётся развить духовные мышцы. Хотя бы моральные.

Они вошли в небольшую палату на втором этаже. Внутри было светло: два широких окна, за которыми шумел сад — ветви бамбука мерно стучали друг о друга, словно кто-то там тихо аплодировал ветру.

У кровати сидел раненый шинигами — пожилой мужчина с перевязанным плечом. Лицо его было усталым, но спокойным; он держал в руках раскрытую книгу, хотя, судя по тому, как его глаза блуждали, читал он давно одну и ту же строку.

— Пациент Вакацу, — представил Масато. — Порез при тренировке с кидо. Не смертельно, но больно. Ваша задача — заменить повязку и проверить целостность ткани.

Он сделал паузу и добавил с едва заметной улыбкой:

— И желательно не спалить больницу.

Ханатаро послушно поставил бинты на столик и замер, как перед экзаменом.

Руки дрожали.

Он глотнул воздух, будто тот был лекарством.

— Так, — Масато опёрся на подоконник, скрестив руки. — Сначала — осмотр. Не спеши. Посмотри на кожу, почувствуй поток реяцу.

— Поток? — переспросил Ханатаро, нервно оглянувшись. — А если я почувствую что-то не то?

— Тогда почувствуй ещё раз. Главное — не делай лицо, будто увидел призрака. Тут все пациенты будут живые, пока я рядом.

Пациент хмыкнул, а Коуки прыснула смешком, будто понимала шутку.

Ханатаро осторожно наклонился к ране. Ткань уже подсохла, но края бинта чуть прилипли к коже. Он взялся за край, пальцы подрагивали, и, чтобы не дрожали, он прикусил губу.

— Всё нормально, — сказал Масато, подходя ближе. — Просто сними повязку. Медленно, но уверенно.

— Д-да, сейчас…

Повязка пошла туго, и в тот момент, когда ткань наконец отделилась, из-под неё выступила свежая красноватая полоска. Ханатаро побледнел и, не успев ничего сказать, резко поднял руку, активируя лечебное кидо — только вот слишком резко.

— Аккурат… — начал он, но слова слились в ком, и зелёный свет, вместо того чтобы лечь ровным потоком, вспыхнул прямо над ладонью.

Воздух дрогнул.

На мгновение в палате запахло озоном и чем-то сладким, как после грозы.

Пациент инстинктивно втянул голову в плечи, Коуки взвизгнула и прыгнула на шкаф.

Масато успел только вздохнуть:

— Ага. Началось.

Мгновение спустя свет вспыхнул ярче — но не больно, просто слепяще. Из ладони Ханатаро, вместо ровного луча кайдо, вырвалось несколько тонких искр, которые, словно комары, врезались в стену и оставили на ней след — аккуратный, как ожог от чайника.

Масато шагнул вперёд, положил руку ему на запястье.

— Стоп. Всё. Хватит. Выдыхай.

— Я… я не… я просто хотел—

— Хотел, но не рассчитал. Добро пожаловать в мою жизнь.

Он выдохнул, и энергия вокруг слегка осела, растворяясь, как пар.

Пациент осторожно выглянул из-за книги.

— Я жив? — спросил он неуверенно.

— Да, но ваша комната теперь официально участвует в программе по испытанию световых эффектов, — ответил Масато.

Ханатаро растерянно посмотрел на свои ладони, потом — на стену, потом снова на Масато.

— Простите…

— Извинишься, когда взорвёшь крыло. Пока что — просто результат.

Он отошёл на шаг, достал из внутреннего кармана маленькую кисть и начал аккуратно записывать что-то в блокнот, бормоча себе под нос:

— Ученик склонен к перенапряжению реяцу… реакция неконтролируемая… проявления типичные для новичков… склонность к панике — десять из десяти.

Ханатаро всё это время стоял в одной позе, боясь пошевелиться.

Наконец Масато поднял взгляд и сказал спокойно:

— Ладно. Вторая попытка. Только теперь — дыши. Не думай о потоке. Представь, что ты наливаешь воду из чайника. Медленно. Без всплесков. Понял?

— Понял.

— Если не получится — ничего. Тут никто не ждёт идеала. Даже я. Особенно я.

Ханатаро кивнул, снова поднял руки, и в этот раз зелёное сияние проявилось мягче — оно не вспыхнуло, а будто выдохнуло. Тонкий луч лёг на кожу пациента, плавно, ровно.

Через несколько секунд красная полоска посветлела, потом исчезла.

— Есть, — сказал Масато. — Теперь повязка. И не перепутай, где верх и низ.

— Я… понял!

Он так поспешно взял бинт, что тот развился, упал на пол и размотался, словно белая змея.

Пациент с трудом удержался от смеха, Масато прикрыл лицо ладонью, а Коуки, довольная, стащила край бинта и потащила его под кровать.

— Ну, — выдохнул Масато, — теперь ты точно знаешь, что бинт длиннее, чем кажется.

Ханатаро опустился на колени, стал собирать его обратно. Его движения были неловкими, но упорными, и в какой-то момент Масато заметил — парень всё время бормотал себе под нос, пересчитывая витки, будто успокаивал себя цифрами.

Когда бинт наконец оказался снова свернут, Масато сказал мягче:

— Знаешь, Ямада… бояться ошибок — это нормально. Главное, чтобы руки не дрожали сильнее сердца.

Тот посмотрел на него снизу вверх и кивнул, всерьёз, без тени сомнения.

— Я постараюсь.

Масато усмехнулся, присел рядом, подал ему руку.

— Тогда начнём заново. Сегодня будем учиться завязывать не узлы, а уверенность.

Пациент улыбнулся. В окно ворвался лёгкий ветер, колыхнул занавеску. В солнечных пятнах плясали частицы пыли, а снаружи тихо капала вода из фонтанчика.

И в этой тишине, среди бинтов, запаха спирта и шепота кидо, всё выглядело удивительно просто — как будто мир сам решил сделать им маленький подарок за то, что они ещё не сдались.

Сумерки в здании Четвёртого отряда наступали не сразу — будто само здание не хотело засыпать.

Долгие коридоры сохраняли дневное тепло, свет ламп под потолком постепенно гас, переходя в мягкое желтоватое сияние. В окнах сад за стеклом становился темнее, и лишь фонтан во дворе продолжал тихо булькать, как будто разговаривал сам с собой.

В этот час обычно стихал весь шум: лекари заканчивали обходы, пациенты засыпали, и только шаги дежурных тихо перекатывались по полу, похожие на шелест ткани.

Шинджи Масато сидел на крыше восточного крыла — там, где черепица была гладкая и тёплая после дневного солнца.

Перед ним раскидывались огни Сэйрэйтэй — редкие, но ровные, как расставленные кем-то свечи.

Внизу — двор, обнесённый бамбуковой изгородью, где, если прислушаться, можно было различить стрекот сверчков и редкое потрескивание фонаря.

Он держал в руках чашку с горячим чаем. От пара пахло травами — мелисса, сушёные листья шафрана, что-то мятное. Рядом на крыше устроилась Коуки: маленькая, свернувшаяся клубком, она зевала так лениво, будто весь день была не в лаборатории, а на каторге.

На краю крыши, чуть поодаль, сидел Ханатаро. Он держал в руках свёрток бинтов и пытался снова и снова ровно их сложить, хотя бинты всё время развивались, как будто дразнили его.

— Знаешь, — сказал Масато, не оборачиваясь, — я видел людей, которые лечили смертельные раны быстрее, чем ты справляешься с одним мотком ткани.

Ханатаро, не отрывая взгляда от бинта, вздохнул.

— Простите, Масато-сан. Просто… он всё время расползается. Я думаю, он меня не любит.

— Бинт тебя не обязан любить, — усмехнулся Масато. — Главное, чтобы он не задушил пациента.

Ханатаро посмотрел на него растерянно, потом тихо улыбнулся — так, что даже Коуки повернула голову.

— Я правда боялся сегодня, — признался он после короткой паузы. — Думал, что, если ошибусь, вы… ну… рассердитесь.

— Я? Рассержусь? — Масато удивлённо приподнял бровь. — На тебя?

Он отпил чай, обжёгся, выругался вполголоса и махнул рукой:

— Я сержусь только, когда кто-то прячет мои чайные листья или трогает мои инструменты.

— А если ученик случайно чуть не поджёг палату?

— Тогда я просто добавляю в отчёт строчку: «Проявление инициативы».

Ханатаро засмеялся. Смех у него был негромкий, будто застенчивый, но живой — тот самый, который невозможно сыграть.

Ветер пробежал по крыше, тронул пряди волос, заставил занавески на нижнем этаже чуть колыхнуться.

На небе, над линией крыш, начали загораться первые звёзды — редкие, будто кто-то ещё не до конца их дорисовал.

Масато смотрел на этот вечер, не спеша. Он любил такие моменты: когда не нужно говорить много, не нужно объяснять — просто сидишь и чувствуешь, что рядом есть человек, которому сейчас немного легче, чем было утром.

— Слушай, — произнёс он наконец, поставив чашку рядом, — сегодня ты впервые использовал кайдо перед настоящим пациентом.

— И почти всё испортил…

— Почти — это не испортил, — перебил он спокойно. — Я вот однажды перепутал состав мази и получил зелёного капитана. Серьёзно. Она светилась два дня.

Ханатаро удивлённо поднял глаза:

— Капитан Унохана?

— Нет, другой. И после этого меня отправили в отдел теории. Сказали: «Ты слишком талантлив, чтобы работать с людьми».

Коуки, как будто подтвердив слова хозяина, фыркнула и потянулась, уронив хвост ему на плечо.

Они молчали ещё немного. Внизу гасли фонари, где-то за забором хлопнула створка ворот.

Воздух становился прохладнее, и Масато, вздохнув, снял хаори, аккуратно накинул его Ханатаро на плечи. Тот растерялся, вспыхнул, как костёр, и попытался возразить:

— Н-не нужно! Я не замёрз!

— Молчать. Это не приказ, это забота. Хотя, если хочешь, можешь считать приказом.

Он снова сел рядом, подперев щёку рукой.

— Знаешь, — сказал он, — когда я был на твоём месте, я тоже боялся ошибок. Каждый день. Думал, что, если сделаю что-то не так, меня выгонят, или я кого-то покалечу, или просто… подведу.

Ханатаро слушал внимательно, не мигая.

— И?

— И всё это случилось, — ответил Масато сухо, и, видя шок на лице ученика, добавил: — Но я всё равно остался жив. Вот в чём фокус.

Он улыбнулся краешком губ, повернул голову к нему:

— Поэтому если ты завтра снова всё испортишь — ничего страшного. Это тоже часть учёбы. Главное — прийти и попробовать снова.

— Даже если будет плохо?

— Особенно если будет плохо. Потому что если будет хорошо — ты ничему не научишься.

Ханатаро кивнул. В его взгляде впервые не было паники — только усталое, но спокойное согласие.

Он посмотрел вниз, где между бамбуковыми стволами колыхался слабый свет фонаря, и тихо сказал:

— Тогда я приду. И попробую снова.

— Вот и отлично. — Масато поднялся, вытянулся, потянулся, будто размял спину после долгого сидения. — А теперь — спать. Завтра ты официально станешь моим учеником, а значит, завтра будет твоя первая официальная ошибка. Надо быть в форме.

Коуки уже клевала носом, и, когда Масато поднял её, она прижалась к его груди, уткнувшись мордочкой в ворот забранного у Ханатаро хаори.

Ханатаро встал, держа бинты в руках, и вдруг неловко поклонился.

— Спасибо вам, Масато-сан.

— За что?

— За то, что не смеётесь надо мной… сильно.

Масато усмехнулся:

— Это временно. Дай повод — и я устрою показательный смех на весь корпус.

Ханатаро снова засмеялся — тихо, но искренне.

Они спустились вниз по узкой лестнице. Деревянные ступени поскрипывали, но не раздражающе, а как будто напевали под ноги.

Внизу коридор уже погрузился в полумрак, и свет фонарей ложился на стены длинными мягкими полосами.

Когда они дошли до дверей общежития, Масато остановился.

— Ямада.

— Да?

— Если вдруг не сможешь заснуть — не пей мои настойки. Они не для сна. Они… вообще не для людей.

Ханатаро застыл, не зная, смеяться или испугаться. Масато махнул рукой:

— Всё, иди. Завтра будет день номер два.

Ханатаро поклонился и исчез за дверью.

Масато постоял немного, слушая, как тихо закрылась за ним дверь, потом повернулся и пошёл к себе.

Коридор пах свежими бинтами и чаем. Где-то на заднем дворе трещал сверчок, будто отбивая ритм нового дня, который ещё не начался.

Он открыл дверь своей лаборатории, поставил чашку на стол и заметил на полке чистый бинт.

Тот самый, что утром украла Коуки.

Он улыбнулся, поднёс к свету — и сказал вполголоса, будто сам себе:

— Ну, если мы оба не умерли сегодня — это уже успех.

Коуки, не открывая глаз, пискнула, подтверждая.

В комнате стало тихо, как в аптеке после закрытия — только запах мяты и трав держался в воздухе, как воспоминание о дне, который прошёл не зря.