Блич: Целитель

Глава 78. Рыжая проблема

Лаборатория Гранца, ещё минуту назад бывшая эпицентром тихой, хирургической деятельности, теперь дышала иным ритмом. Напряжение спало, уступив место усталому, но удовлетворённому затишью. Гул приборов казался менее навязчивым, а мигание экранов — скорее успокаивающим, чем тревожным. Запах озона и стерилизаторов понемногу вытеснял сладковатый запах крови, смешанный с лекарствами.

Масато сидел на краю разобранного ящика с электроникой, его спина опиралась о холодный металл стойки. Он снял окровавленные перчатки и выбросил их в ближайший биоконтейнер. Руки дрожали от усталости и нервного истощения. Он смотрел на Рукию, лежащую на кресле-трансформере. Она была укрыта стерильным термоодеялом, которое Гранц достал из одного из своих бесчисленных шкафов. Её дыхание было ровным, лицо спокойным. Мониторы рядом показывали стабильную, пусть и ослабленную, жизненную активность.

Гранц устроился поудобнее в своём вращающемся кресле у главной консоли, попивая какую-то мутную жидкость из колбы, похожей на химическую пробирку. Он с довольным видом изучал данные, которые собрали его приборы во время операции.

— Феноменально, Шинджи-сан, просто феноменально! — бормотал он. — Совместная работа двух различных методологий дала синергетический эффект в 143 % от ожидаемого! Ваше духовное успокоение идеально подготовило почву для моих наноботов! Я должен записать протокол… «Экстренная стабилизация гибридных и чистых духовных сущностей в условиях активного противодействия»… звучит, да?

Масато лишь кивнул, слишком уставший, чтобы поддерживать научный энтузиазм учёного. Его взгляд блуждал по экранам, где теперь отображались только показатели Рукии. Тишина была обманчивой. Где-то там, за толстыми стенами, в коридорах и залах Лас Ночеса, кипела война. И он сидел здесь, как крот в своей норе, не зная, что происходит.

И словно в ответ на его мысли, один из боковых экранов, который Гранц оставил в режиме общего мониторинга Уэко Мундо, резко вспыхнул. На карту, где раньше светились лишь несколько точек вторжения, обрушился целый град новых меток. Десять. Двенадцать. Сразу не посчитать… Они появились внезапно, на самых дальних границах сканирования, и двигались внутрь с пугающей, организованной скоростью. Это были не одиночки. Это была армия.

Гранц спёр дыхание, и колба замерла у его губ. Он привстал, уставившись на экран.

— Что… что это? Новое вторжение? Но сигнатуры… они…

Масато подошёл ближе, и его усталость мгновенно испарилась, сменившись ледяной настороженностью. Он смотрел на точки. Они светились разными цветами, система Гранца пыталась их классифицировать. И несколько из них система определила почти мгновенно, сопоставив с данными, украденными, вероятно, из архивов Сейрейтея.

Одна точка горела ярко-фиолетовым, почти чёрным светом, испуская волны холодного, расчётливого, ядовитого рэяцу. Рядом с ней высвечивалось имя: Куроцучи Маюри. Капитан 12-го отряда. Учёный, не менее безумный, чем Гранц, но в тысячу раз более опасный.

Другая точка была алой, как запёкшаяся кровь. Её сигнал был грубым, необузданным, диким, но от этого не менее мощным. Имя: Кенпачи Зараки. Капитан 11-го отряда. Гончая войны Сейрейтея.

И третья… третья точка была ослепительно-белой, холодной, как лунный свет на лезвии бритвы. Её рэяцу было структурированным, идеально контролируемым, неумолимым. Бьякуя Кучики. Капитан 6-го отряда. Аристократ до мозга костей. И… её брат.

Масато почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Капитаны. Трое из них уже здесь. Значит, Готей начал полномасштабное вторжение. Война объявлена.»

— Есть ещё… — прошептал Гранц, тыча пальцем в другие, неопознанные точки. — Вот этот… синий, структурированный… и этот, зелёный, полный жизненной силы… и этот, коричневый, тяжёлый… Система не может точно идентифицировать, но уровень рэйацу… высокий, без сомнений! Тут как минимум четверо капитанов, считая опознанных.

Лаборатория, ещё минуту назад бывшая тихим убежищем, внезапно превратилась в стеклянный пузырь, подвешенный над извергающимся вулканом. Всё, что происходило до этого — вторжение Ичиго, бои с Эспада — было лишь прелюдией. Теперь в Уэко Мундо сошлись настоящие титаны.

И в этот самый момент Масато почувствовал нечто ещё. Не через экраны. Внутри себя. Через ту странную, синхронизированную связь с окружающей духовной средой, которую развил в нём Гранц. Он почувствовал столкновение.

Далеко, глубоко в недрах Лас Ночеса, два колоссальных рэяцу сошлись в яростном, безмолвном (для обычных чувств) противостоянии. Одно — холодное, гладкое, бездонное, как озеро в безлунную ночь. Улькиорра. Другое — бушующее, алмазно-острое, полное неистовой, неукротимой ярости. Ичиго Куросаки.

Они дрались. Не на показательных выступлениях, не на тренировках. На смерть.

«Улькиорра против Ичиго… Он же говорил что мы не будем вступать с ними в бой… Что он делает? Это часть плана? Или… что-то пошло не так?»

Тревога, которую Масато подавил, пока спасал Рукию, вернулась с удесятерённой силой. Он смотрел на экран с точками капитанов, которые неумолимо приближались. Он чувствовал отголоски схватки двух монстров где-то в глубине замка. Его собственный план, план Гина, Баррагана, Улькиорры и Гранца — этот хрупкий заговор внутри заговора — внезапно показался ему карточным домиком, поставленным на пути урагана.

— Интересные времена, Шинджи-сан! — воскликнул Гранц, и в его голосе снова звучал не страх, а дикий, ненасытный интерес. — Переменные множатся! Силы сталкиваются! Данные будут невероятными! Но… — он на мгновение задумался, потирая подбородок. — Это создаёт проблему логистики. Мои ресурсы, моё оборудование… всё может быть повреждено в ходе широкомасштабных боевых действий. И наш… э-э-э… «особый пациент» здесь не совсем в безопасности.

Масато кивнул, его ум лихорадочно работал.

— Нам нужно её переместить. Куда-то, где её не найдут ни свои, ни чужие. И нам самим… нужно решить, что делать.

— Переместить? Куда? — Гранц развёл руками. — Лаборатория — самое безопасное место с точки зрения изоляции сигнатуры! Но если сюда вломится, скажем, капитан Кенпачи, ищущий драки, или капитан Куроцучи, ищущий… ну, всего подряд, стены не выдержат.

— А как насчёт… «зоны тишины»? — предложил Масато, вспомнив чёрную комнату, где он играл с Барраганом. — Там полная изоляция. И она находится в стороне от основных магистралей.

Гранц задумался, затем энергично закивал.

— Да! Да, это вариант! Стерильно, тихо, спрятано. Никто туда не суётся без дела. Но её нужно перенести аккуратно. Мои наноботы ещё работают, стабилизаторы…

Они уже собирались действовать, как вдруг главный экран с картой снова выдал предупреждение. Одна из точек капитанов (та, что светилась холодным белым светом) резко изменила траекторию. Вместо движения к центру Лас Ночеса она рванула в сторону, прямо по направлению к… к тому сектору, где, согласно старым данным, проходила схватка Рукии с Аарониро, а затем и с Зоммари. Точнее, туда, где теперь лежали их тела.

«Кто это? Кого тянет на место недавнего боя?»

Масато посмотрел на Гранца. Тот, бледнея, смотрел на экран.

— Белая точка… структура рэяцу… высокая организованность, контроль, холод… О, нет. — Он обернулся к Масато. — Бьякуя Кучики. И если он почувствовал остатки льда от её дзанпакто… или, что хуже, если он ищет конкретно её…

Мысль была ясна. Если капитан Кучики, известный своей принципиальностью и связью с Рукией, найдёт место боя, увидит следы её крови и льда, но не найдёт её тела… он начнёт искать. И его поиски могут привести куда угодно.

— Быстрее, — резко сказал Масато. — Нужно убирать её отсюда. Сейчас.

Он подошёл к креслу, на котором лежала Рукия. Гранц засуетился, отключая датчики, но оставляя портативный монитор и блок питания для систем жизнеобеспечения, которые он прицепил к ней. Всё это было на колёсиках.

Но прежде чем они успели сдвинуть кресло с места, пространство в центре лаборатории снова исказилось. На этот раз искажение было резким, болезненным для глаз, будто кто-то рвал ткань реальности.

Из разрыва выпал Улькиорра.

Он не появился плавно, как обычно. Его буквально вышвырнуло в реальность. Он упал на одно колено, его белая форма была покрыта множеством порезов, один рукав разорван. По его лицу, обычно бесстрастному, стекала тонкая струйка крови из надреза на щеке. Он тяжело дышал. Его рэяцу, всегда такое гладкое и контролируемое, сейчас било тревожными, неровными волнами — признак усталости, напряжения и… чего-то ещё. Разочарования? Невозможности?

Он поднял голову. Его зелёные глаза, всё такие же бездонные, но теперь с тенью чего-то острого внутри, встретились сначала с Масато, затем с Гранцом, и наконец — с неподвижной фигурой Рукии на кресле.

— План… — выдохнул он, и его голос был хриплым, непривычно человеческим. — Изменяется.

Лаборатория застыла. Гул приборов, шипение стерилизаторов, даже тревожные бипы мониторов — всё это отступило на второй план перед фигурой Улькиорры, стоящей на колене. Воздух, пахнущий озоном, кровью и лекарствами, теперь был наполнен другим, более острым запахом — запахом озона, смешанного с пылью разбитого камня и чем-то металлическим, что источало само его повреждённое рэяцу. Свет от экранов падал на него, подчёркивая каждую морщинку на его обычно бесстрастном лице, каждый тёмный след от пота и крови.

Масато и Гранц замерли, как статуи. Гранц сжимал в руке портативный монитор, его рот был приоткрыт от изумления. Масато стоял у кресла с Рукией, его руки всё ещё лежали на поручнях, готовые толкнуть его, но теперь он не мог пошевелиться. Видеть Улькиорру — холодного, расчётливого, непоколебимого Улькиорру — в таком состоянии было так же шокирующе, как увидеть, как трескается алмаз.

Улькиорра медленно поднялся. Его движения были всё ещё плавными, но в них чувствовалась скованность, непривычная тяжесть. Он вытер кровь с щеки тыльной стороной руки, оставив на белой коже смазанный красный след.

— Вода, — хрипло произнёс он, и его взгляд упал на колбу в руке Гранца.

Учёный вздрогнул, как от удара током, и протянул ему колбу. Улькиорра отпил глоток, поморщился — жидкость явно была не водой — но проглотил. Он глубоко вдохнул, и, казалось, какая-то тень контроля вернулась к его лицу, но глаза оставались острыми, напряжёнными.

— Объяснитесь, Улькиорра-сан! — выпалил Гранц, не в силах сдержать любопытство. — Ваши повреждения, колебания рэяцу… это не соответствует параметрам обычного боя!

Улькиорра бросил на него короткий, тяжёлый взгляд.

— Обычного боя не было, — сказал он, и его голос снова приобрёл свою привычную, ровную монотонность, но теперь в ней чувствовалась усталость, как трещина в льду. — Была аномалия. Переменная, вышедшая за рамки всех расчётов.

Он перевёл взгляд на Масато.

— Куросаки Ичиго. Он вступил со мной в бой. Он был одержим спасением той грёбаной девушки, Иноуэ. Его атаки были сильны, яростны, но… предсказуемы. В рамках его возможностей. Я нейтрализовал его. Нанес смертельную рану. Он должен был умереть. — Улькиорра сделал паузу, и в его глазах на миг промелькнуло то самое «что-то острое» — недоумение, граничащее с раздражением. — Он умер. Я в этом уверен. Я чувствовал, как его рэяцу гаснет.

В лаборатории стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа где-то в вытяжке.

— И что же? — тихо спросил Масато.

— И тогда… он изменился, — произнёс Улькиорра, и его слова прозвучали холодно, но в них слышалась тень чего-то почти суеверного. — Его тело… преобразилось. Он стал чем-то иным. Не шинигами. Не человеком. Не совсем пустым. Чудовищем. Его рэяцу… оно взмыло до небес. Стало хаотичным, всепоглощающим, голодным. Он потерял разум. Потерял форму. Теперь он просто крушит всё вокруг в том секторе, где мы сражались. Стены, механизмы, случайных низкоуровневых арранкаров… всё, что попадается на пути.

«Ичиго… превратился в монстра? Как я? Но… иначе. Более дико. Более…» — мысль Масато прервалась. Он вспомнил свою собственную трансформацию, ту ярость, тот мрак. Но в нём всегда тлела искра сознания, пусть и подавленная. То, что описывал Улькиорра, звучало как полная, абсолютная потеря себя.

— Это не входило в параметры, — констатировал Улькиорра. — Это ошибка. И она требует исправления, прежде чем нанесёт непоправимый ущерб инфраструктуре или привлечёт нежелательное внимание.

Гранц заёрзал.

— Но… но что насчёт Айзена-самы? Разве он не… не заинтересуется таким феноменом?

На лице Улькиорры появилась странная, почти горькая улыбка.

— Айзен-сама… покидает Уэко Мундо. Вместе с оставшимися лояльными Эспада и основной частью армии арранкаров. Они направляются в мир живых, чтобы начать полномасштабное вторжение. Их цель — Каракура. Там они собираются создать Окэн и свергнуть Короля Душ.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Вторжение. Война. Конец всего, что они знали.

— Барраган уже с ними, — продолжил Улькиорра. — Он будет нашим… наблюдателем в мире живых. Докладывать о происходящем. Айзен и его свита считают, что здесь, в Уэко Мундо, остались лишь трусы и слабаки, прибранные к рукам. Они ошибаются. Но их уход… даёт нам свободу действий.

Он посмотрел прямо на Масато.

— Тебе больше не нужно прятаться. Его внимание, внимание всех сильных, обращено на мир живых. Лаборатория, этот сектор… теперь нейтральная территория. По крайней мере, на время.

Затем он повернулся к Гранцу.

— Ты, учёный. Твоя задача — не вступать в бой. У тебя нет шансов против толпы капитанов, которые уже здесь, или против того… что осталось от Ичиго. Прячься. Сохраняй оборудование. И главное — его взгляд скользнул на спящую Рукию, — сохраняй этот образец в живых и в тайне. Она может быть полезной. Или, как минимум, интересной для нашего союзника.

Гранц энергично закивал, его глаза снова загорелись азартом исследователя, получившего новую, опасную задачу.

— Понял! Укрытие, наблюдение, сохранение образцов! Я справлюсь! «Зона тишины» идеально подойдёт!

Улькиорра кивнул и снова обратился к Масато.

— А ты… идёшь со мной.

Масато почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Куда?

— Успокоить эту «рыжую проблему», — ответил Улькиорра, и в его голосе не было ни злобы, ни жажды мести. Была лишь холодная необходимость. — Он представляет угрозу для структур Лас Ночеса, которые ещё могут быть нам полезны. И его неконтролируемое состояние… это фактор, который может привлечь сюда капитанов быстрее, чем нужно. Мы должны его обезвредить. И ты мне в этом поможешь.

— Чем я могу помочь против… этого? — спросил Масато, мысленно представляя себе безумного, всесокрушающего монстра, которого не смог сдержать даже Улькиорра.

— Ты — гибрид, — сказал Улькиорра просто. — Ты существуешь на грани, которую он, кажется, пересёк. Твоё рэяцу, твоя природа… возможно, смогут до него «достучаться». Урезонить. Или, как минимум, отвлечь, пока я нанесу точный удар. Твоя новая синхронизация, о которой так восторженно говорил Гранц… она даёт тебе контроль. У него контроля нет. В этом наше преимущество.

Он сделал шаг вперёд, его зелёные глаза буравили Масато.

— Это не просьба. Это следующая фаза подготовки. Практическое применение твоих новых навыков в условиях реальной, непредсказуемой угрозы. Или ты предпочитаешь остаться здесь, прятаться, пока мир вокруг рушится?

Вызова в его словах не было. Была лишь констатация выбора. Масато посмотрел на Рукию, спящую мирным сном, купленным такой дорогой ценой. Посмотрел на экраны, где точки капитанов продолжали своё неумолимое движение. Посмотрел на своё запястье, где браслет Гранца пульсировал тусклым светом. Он прятался достаточно долго.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Я иду.

— Отлично, — сказал Улькиорра. Он снова стал тем холодным, собранным солдатом, каким всегда был. Следы усталости никуда не делись, но теперь они были просто частью его снаряжения. — Гранц, займись перемещением. Мы постараемся вернуться как можно быстрее.

Он повернулся к выходу, но не к двери. К пустому пространству у дальней стены. Масато сделал шаг, чтобы последовать за ним, чувствуя, как по его спине пробегает холодок предчувствия. Они шли не на тренировку. Они шли в самое пекло рождающегося хаоса, чтобы усмирить чудовище, в которое превратился тот, кого все считали героем.

_____________***______________

Воздух на крыше Лас Ночеса был не тем горячим, сухим воздухом пустыни, что висел над песками. Здесь, на высоте сотен метров, он был разрежённым, холодным и густым, словно сироп, от мощных, сталкивающихся духовных давлений. Плоская, обширная поверхность крыши, выложенная тем же бледным, пористым камнем, что и весь замок, была испещрена трещинами и воронками от недавних битв. Обломки непонятных архитектурных элементов валялись повсюду, а в центре зияла огромная пробоина, из которой вниз уходили этажи. Небо над ними было не естественным — оно было искусственным куполом Уэко Мундо, имитирующим ночь, с тускло мерцающими, как дешёвые звёзды, светящимися точками.

Первое, что увидел Масато, выйдя из-за спины Улькиорры на край этой крыши, — это их. Две маленькие фигуры в тени гигантского обломка. Девушка в простом белом платье, с рыжими волосами, растрёпанными ветром, — Иноуэ Орихимэ. Она стояла на коленях, её руки, сложенные в молитвенной позе, светились золотистым сиянием, которое обволакивало тело, лежащее перед ней. Исида Урю. Его белая одежда квинси была разорвана и залита кровью, лицо — бледным, без сознания. Орихимэ плакала, но её руки не дрожали — она сосредоточенно, отчаянно пыталась исцелить его своими уникальными силами.

И над ними, на возвышении из груды развороченного камня, стояло Оно.

Масато застыл, его дыхание перехватило. Разум отказывался воспринимать это как Ичиго Куросаки. Это было что-то иное. Существо с вытянутым, неестественно худым, но мускулистым телом цвета меловой пыли. Поза его была звериной: спина сгорблена, длинные руки с когтистыми пальцами свисали почти до земли, ноги были полусогнуты, готовые к прыжку. Вся его кожа была покрыта чёрными, ломаными узорами, похожими на треснувшую броню или выступающие вены тьмы. В центре груди зияла чёрная, бездонная дыра — Дыра Пустого.

Но самое страшное была голова. Вернее, то, что её заменяло. Гладкая, костяная маска, сросшаяся с черепом. Вытянутая, с острыми, загнутыми назад рогами, словно у ярости, принявшей форму. Глубокие, пустые глазницы, в которых не было ни искры сознания, только холодный, хищный, абсолютно чуждый интеллект. Удлинённая челюсть маски с рядами острых, как бритва, зубов. Это не было «преображением». Это было раскрытием. Снятием всех человеческих покровов, всей морали, всей воли, чтобы обнажить голую, неистовую, разрушительную сущность, что всегда таилась внутри.

«Боже… Это… это то, во что я мог превратиться. Если бы сдался. Если бы позволил зверю проглотить себя целиком.»

Существо (не Ичиго, не сейчас) медленно повернуло голову. Пустые глазницы уставились на Улькиорру. Из-под костяной маски вырвался низкий, протяжный рык, в котором не было ничего человеческого — только ненависть, ярость и слепая жажда уничтожения того, кто однажды уже «убил» его.

Улькиорра стоял неподвижно, его зелёные глаза холодно оценивали монстра.

— Он помнит, — произнёс он ровным голосом. — Инстинкт мести. Примитивно, но эффективно. — Он повернулся к Масато. — Готовься. Он сейчас атакует. Не дай ему добраться до них. — Он кивнул в сторону Орихимэ и Исиды.

И тогда он поднял руку к своему сонэ. Голос его прозвучал чётко, с холодной, безэмоциональной силой:

— Сковывай, Мурсьелаго.

Слово «Мурсьелаго» прозвучало не как приказ, а как пробуждение древней, дремлющей силы. Воздух вокруг Улькиорры сгустился, затрепетал, как раскалённый над огнём. От его спины, разрывая ткань белого камзола, вырвались два огромных, кожистых крыла цвета ночного неба, с прожилками, напоминающими лопнувшие вены. Они были не из перьев, а из той же плотной, тёмной материи, что и его душа. Его тело слегка изменило пропорции, стало более вытянутым, угловатым. Когти на руках и ногах удлинились, заострились. По бокам головы выросли заострённые уши, а изо рта показались тонкие, хищные клыки. Его зелёные глаза стали ярче, холоднее, в них зажглись точки такого же зелёного огня. Он не стал больше — он стал больше. Его присутствие, его рэяцу, и без того давящее, теперь обрушилось на крышу с весом целой горы. Это была не просто сила. Это была элегантная, смертоносная мощь ночного хищника, поднявшегося на крыло.

Почти одновременно Масато, чувствуя, как волна дикой, неконтролируемой ярости от существа-Ичиго бьёт в его лицо, инстинктивно активировал свою защиту. Но это был не просто старый шикай. Месяцы тренировок, синхронизация Гранца, мучительное слияние двух природ — всё это вырвалось наружу в новом, гибридном облике.

— Воспари и зажгись, Хоко! — его голос прозвучал громче, твёрже, чем когда-либо.

Голубое пламя феникса вырвалось из него не мягким сиянием, а яростным взрывом. Оно охватило его с головы до ног, но теперь вело себя иначе. Ноги ниже колен приняли форму мощных, когтистых лап феникса из чистого пламени. Но и руки от локтей до кончиков пальцев тоже окутались огнём, превратившись не в лапы, а в нечто среднее между человеческими руками и когтистыми конечностями дракона, сияющими голубым светом. По его плечам, груди и спине, прямо поверх пламени, начали нарастать пластины причудливой формы — не металла, а тёмной, полированной кости цвета обсидиана. Они сформировали нагрудник, наплечники, наручи — доспехи, рождённые из силы Пустого, но подчинённые контролю его воли. На его лице, поверх пламени, выросло нечто вроде полумаски — удлинённый, костяной клюв феникса, прикрывающий нижнюю часть лица, из стыков которого с шипением вырывались клубы голубоватого пара и крошечные язычки холодного пламени. Его глаза за маской горели ярко-оранжевым светом Глаз Истины, сквозь который теперь пробивались всполохи бирюзового — отголоски зверя.

В его руке не было меча. Вместо него из пламени, обвивающего его правую руку, вытянулся длинный, гибкий хлыст. Но это была не просто верёвка из огня. Это была цепь, звенья которой были выкованы из сгустков голубого пламени, соединённых прожилками костяного вещества. На конце цепи сияла тяжёлая, многоугольная звёздочка, также сделанная из пламени и кости, усеянная короткими, острыми шипами. Хлыст-цепь шипел и потрескивал в воздухе, оставляя за собой дымный, голубоватый след.

«Это… я. Настоящий. Целитель и чудовище. В одном лице. И сейчас это нужно.»

На вершине груды обломков существо-Ичиго, увидев двух преобразившихся врагов, издало пронзительный, нечеловеческий вопль, в котором слышалось лишь чистое разрушение. Оно оттолкнулось от камней с чудовищной силой, оставив под ногами кратер. Его тело, вытянутое и быстрое, как молния, ринулось вперёд, нацелившись прямо на Улькиорру.

Тот даже не сдвинулся с места. Он лишь поднял руку, и в воздухе перед ним, будто из ничего, материализовалось длинное, прямое копьё из сгущённого зелёного света — Лус де ла Луна. Оно парило в воздухе, испуская тихое, угрожающее гудение. Улькиорра сделал едва заметное движение пальцем.

Копьё рвануло вперёд со скоростью, превосходящей звук. Оно пронзило пространство между ними и вонзилось в грудь летящего монстра. Раздался глухой удар, и существо-Ичиго отклонилось от траектории, рухнув на крышу и протащившись несколько метров, но почти сразу же поднялось. В его груди зияла дыра от копья, но чёрная субстанция вокруг Дыры Пустого уже смыкалась, регенерируя повреждение с пугающей скоростью. Оно даже не зарычало от боли — оно, казалось, её не чувствовало.

— Регенерация на уровне высших пустых, — холодно констатировал Улькиорра, создавая в воздухе ещё два таких же копья. — Прямые атаки недостаточны. Он похож на нас. Если он такой же как мы… Нужно найти ядро.

В этот момент существо-Ичиго, поняв, что прямой лобовой атакой не взять, изменило тактику. Оно резко отпрыгнуло в сторону, и из разинутой пасти его маски вырвался сгусток искажённой, алой энергии — не чистый серо, а что-то грязное, взрывное. Он полетел не в Улькиорру, а в сторону — туда, где Орихимэ прикрывала своим телом Исиду.

Масато среагировал раньше, чем осознал. Его ноги-лапы феникса оттолкнулись от камня, и он ринулся вперёд, пересекая пространство крыши за долю секунды. Его хлыст-цепь с свистом взметнулся в воздухе и ударил по летящему сгустку энергии не лезвием, а плоской стороной звёздочки. Раздался оглушительный хлопок, и алая энергия разлетелась во все стороны безвредными искрами, обжегшими лишь камень. Масато приземлился между монстром и двумя детьми, его цепь снова взвилась, готовый к обороне.

— Не… тронь… их, — прорычал он сквозь костяной клюв, и его голос звучал на два тона — его собственный и низкий, звериный гул. — Твой противник — это мы.

«Он слетел с катушек… Это чудище не различает, где свои, где чужие! Это ещё хуже! Он полностью потерял себя!»

Существо-Ичиго на мгновение замерло, его пустые глазницы уставились на Масато, будто впервые по-настоящему заметив его. В его изуродованной душе, возможно, что-то дрогнуло — не узнавание, а ощущение чего-то… родственного. Такого же гибридного. Такого же разорванного. Но ярость и жажда разрушения были сильнее. Оно снова открыло пасть, и на этот раз энергия стала собираться в чёрный, сжимающийся шар, испускающий тяжёлую, гравитационную волну. Серо.

Улькиорра, паривший выше на своих тёмных крыльях, нахмурился.

— Не дай ему выпустить это. Атакуем вместе.

Масато кивнул. Он чувствовал чудовищную концентрацию энергии и понимал — если этот выстрел уйдёт, он сотрёт с крыши не только их, но и половину верхних этажей Лас Ночеса, а Орихимэ с Исидой не будет и в помине.

Он взмахнул цепью. Звёздочка на конце засветилась ярко-голубым светом, и от неё по всей длине цепи побежали руны из того же пламени. Он раскрутил цепь над головой, создавая крутящийся диск из огня и костяных звеньев.

Улькиорра в это время свёл руки перед собой. Между его ладонями возникло крошечное, но невероятно плотное зелёное ядро. Он не стал копить силу — он выпустил его тонким, сфокусированным лучом того же Лус де ла Луна, но сконцентрированным до предела. Луч ударил в чёрный шар Серо в тот самый момент, когда тот готов был выстрелить.

Раздался не взрыв, а странный, подавляющий хлюп, как будто лопнул огромный пузырь из тягучей смолы. Чёрная и зелёная энергии смешались, закрутились в смертоносный вихрь и начали бессильно рассеиваться, пожирая сами себя.

В этот момент Масато атаковал. Его раскрученная цепь со свистом рассекла воздух и впилась в бок существа-Ичиго. Звёздочка впилась в белую кожу, и голубое пламя по цепи перекинулось на тело монстра, пытаясь не жечь, а… сковывать, душить его дикую энергию.

Существо взревело — на этот раз в звуке послышалась не только ярость, но и досада. Оно рванулось, пытаясь сорвать с себя цепь, но Масато держал её мертвой хваткой, упираясь когтистыми лапами в камень. Пламя феникса и костяная броня на его теле светились в такт его усилиям.

Улькиорра, воспользовавшись моментом, спикировал сверху. В каждой руке у него было по энергетическому копью. Он нанёс серию молниеносных, точных ударов — не пытаясь пробить насквозь, а атакуя суставы, точки скопления энергии, пытаясь нарушить баланс и контроль монстра над своим телом.

_____________***______________

Далеко внизу, в лабиринте коридоров и разрушенных залов Лас Ночеса, где воздух был густ от пыли, запаха озона и крови, шла своя, не менее яростная война. Капитаны Готей 13 расчищали путь, сметая отряды арранкаров.

В одном из таких залов, где стены были испещрены следами от взрывов и клинков, стояла Унохана Рецу. Её длинные чёрные волосы были как всегда собраны, белое хаори капитана безупречно, если не считать нескольких едва заметных надрезов. В руках она держала свой дзанпакто, с лезвия которого на каменный пол медленно капала тёмная кровь. Вокруг неё лежали тела поверженных врагов. Её лицо было спокойным, почти мечтательным, но в глазах горел тот самый, знакомый лишь избранным, огонь бесконечной битвы.

И вдруг она замерла. Её взгляд, только что рассеянно блуждавший по залу, резко сфокусировался. Она медленно подняла голову, словно прислушиваясь к чему-то сквозь толщу камня и стали. Её тонкие, изящные брови слегка сдвинулись.

Это было… знакомо. Очень знакомо. Поток рэяцу, идущий сверху, с самых верхов замка. В нём смешались два мощных, чуждых сигнала — холодная, хищная сила пустого и яростная, неукротимая ярость другого монстра. Но между ними, тонкой, но невероятно устойчивой нитью, плелось нечто третье.

Голубое пламя. Упорядоченное, целительное, но… искажённое. Нагруженное чем-то тёмным, костяным, хищным. И в этом искажении, в этой странной, болезненной гармонии, она узнала его.

Её губы, обычно поджатые в лёгкой, загадочной улыбке, на мгновение разомкнулись. Она прошептала одно слово, которое затерялось в грохоте далёких взрывов:

— Масато…

_____________***______________

Воздух на крыше был уже не просто холодным и разреженным — он был ионизированным, пропитанным яростью, болью и грубой силой. Каждый выдох Масато превращался в облако пара, тут же разрываемое очередной ударной волной. Гул столкновений, вой разъярённого монстра и свист рассекаемого пространства создавали оглушительную симфонию хаоса.

Их тактика — держать дистанцию, изматывать — начала давать сбои. Существо, бывшее Ичиго, не уставало. Его регенерация была чудовищной. Каждая рана, нанесённая зелёными копьями Улькиорры или пламенеющей цепью Масато, затягивалась за считанные секунды, оставляя лишь дымящиеся шрамы на меловой коже. Но что было страшнее — оно училось. Его движения, сначала дикие и некоординированные, становились всё более точными, более экономичными. Оно перестало просто бросаться в лобовые атаки. Оно начало использовать окружающую среду.

Огромный обломок каменной колонны, валявшийся неподалёку, внезапно сорвался с места и полетел в Улькиорру не по прямой, а по дуге, словно им метнул невидимый гигант. Улькиорра парировал его ударом крыла, расколов камень в пыль, но на долю секунды его внимание было отвлечено. И этого мгновения хватило.

Существо-Ичиго, пригнувшись к самой земле, исчезло из поля зрения Масато, а затем материализовалось уже в воздухе, прямо над Улькиоррой. Его когтистые руки, сверкающие чёрным лаком, свисли вниз, нацелившись не на тело, а на одно из кожистых крыльев.

Улькиорра среагировал с присущей ему холодной скоростью. Он резко кувыркнулся в воздухе, избегая прямого удара, но кончики когтей всё же прочертили глубокие борозды по поверхности крыла. Раздался звук, похожий на рвущуюся плотную ткань. Улькиорра не вскрикнул, но его лицо исказила едва заметная гримаса боли и раздражения. Он отлетел назад, и его полёт стал чуть менее плавным, чуть более напряжённым. Тёмная, почти чёрная жидкость, похожая на сгущённую тень, сочилась из ран на крыле.

— Он адаптируется, — сквозь зубы произнёс Улькиорра, всё ещё сохраняя ледяное спокойствие, но в его голосе теперь явственно звучало напряжение. — Не только регенерирует. Он изучает наши паттерны. Учится бить по слабым местам.

Масато, пытаясь отвлечь монстра, снова метнул свою цепь. Звёздочка впилась в спину существа, и голубое пламя снова попыталось опутать его. Но на этот раз чудовище даже не обернулось. Оно просто напрягло мышцы спины, и чёрная субстанция вокруг Дыры Пустого вздулась, поглотив звёздочку и несколько звеньев цепи, словно кислота. Масато почувствовал, как связь с этим участком оружия обрывается с болезненным щелчком в его душе. Пламя потухло, а костяные звенья рассыпались в прах. Его цепь стала короче.

«Оно… пожирает мою силу. Не просто сопротивляется. Поглощает.»

— Он будто питается конфликтующими рэяцу, — как будто угадав его мысли, сказал Улькиорра, парируя очередной алый сгусток энергии, который монстр выплюнул на лету. — Чем больше мы его атакуем, тем больше хаотической энергии высвобождается. И он её впитывает. Становится сильнее.

Это был замкнутый круг. Они не могли остановиться — монстр сразу же перешёл бы в убийственное наступление. Но, продолжая атаковать, они лишь подпитывали его.

Существо-Ичиго, почувствовав их замешательство, издало низкий, победный рык. Оно приземлилось между ними, на этот раз явно готовясь к ближнему бою. Его звериная поза стала ещё более угрожающей. Оно медленно переводило пустые глазницы с Улькиорры на Масато, словно выбирая, кого разорвать первым.

Улькиорра приземлился рядом с Масато, его повреждённое крыло слегка подрагивало.

— Дистанция больше не работает, — констатировал он. — Нужно менять тактику. Я займу его в ближнем бою. Твоя задача — найти слабое место. Не физическое. Духовное. Тот самый «крючок», за который можно зацепиться, чтобы вытащить из этой ямы то, что от него осталось. Ты чувствуешь его, не так ли? Ты чувствуешь… родство.

Масато кивнул, сглотнув ком в горле. Да, он чувствовал. Под этой бушующей яростью, под этим всепоглощающим мраком, он улавливал смутный, искажённый отголосок чего-то знакомого — той самой неистовой воли, которая гнала Ичиго вперёд, чтобы спасти друга. Но она была похоронена под тоннами злобы и боли.

— Я попробую, — сказал он, снова сосредотачиваясь. Его Глаза Истины за маской зажглись ярче, пронзая бушующее море чёрного и алого рэяцу монстра, пытаясь найти в нём хоть крошечную, стабильную точку.

— Хорошо, — сказал Улькиорра. И он сделал то, чего Масато от него не ожидал. Он бросился вперёд. Не с плавным изяществом, а с яростным, почти отчаянным рывком. Его зелёные копья материализовались у него в руках, и он пошёл в атаку, не как холодный стратег, а как фехтовальщик, принявший вызов.

Существо-Ичиго встретило его с диким восторгом. Оно ринулось навстречу. На крыше загремели удары, быстрые, как молнии, и тяжёлые, как удары кузнечного молота. Когти против энергетических копий. Звериная ярость против отточенной, смертоносной техники. Улькиорра дрался красиво, даже раненый. Каждый его удар, каждое парирование были выверены. Но монстр не ценил красоты. Он бил грубо, мощно, полагаясь на свою регенерацию и всё возрастающую силу. Один из ударов когтями проскользнул через защиту и вонзился Улькиорре в бок. Тот отпрянул с подавленным стоном, оставив в воздухе брызги тёмной крови.

Масато видел, как Улькиорра проигрывает. Медленно, но верно. Его крыло мешало ему. Его расчёты разбивались о животную, непредсказуемую агрессию. «Он жертвует собой, чтобы дать мне время. Но времени нет!»

Он закрыл глаза, отсекая визуальный шум боя. Он погрузился в мир чистых духовных потоков. И там, в центре урагана, который был Ичиго, он наконец увидел её. Маленькую, дрожащую искру. Не ярости. Не разрушения. Страха. Глубокого, всепоглощающего, детского страха потерять того, кого он должен был защитить. Страха перед собственной беспомощностью. Эта искра была завалена грудами чёрного гнева, но она ещё тлела.

Масато открыл глаза. Его решение было безумным. Оно нарушало все инструкции Улькиорры. Но это был единственный шанс.

— Улькиорра! — крикнул он. — Отвлеки его! На секунду!

Улькиорра, отбивая очередной удар, лишь резко кивнул. Он собрался с силами и выпустил в упор, почти в упор, сгусток зелёной энергии — не копьё, а взрывную волну. Она отшвырнула монстра на несколько шагов назад, заставив его на миль закрыться для защиты.

И в этот миг Масато действовал. Он не стал атаковать. Он бросил свою укороченную цепь прочь. И шагнул навстречу чудовищу.

— Ичиго! — закричал он, и его голос, усиленный пламенем и силой Пустого, прорезал вой и грохот. — Ты же пришёл её спасти! Орихимэ! Она здесь! Она жива! Смотри!

Он не указывал на неё. Он смотрел прямо в пустые глазницы маски. И через свои Глаза Истины, через ту самую нить «родства», он не послал атаку. Он послал образ. Чистый, яркий, немой образ: Орихимэ, улыбающуюся в школьном классе. Её смех. Её доброту. Ту самую, которую Ичиго поклялся защитить.

Существо-Ичиго замерло. Его рычание оборвалось. На миг в пустых глазницах, казалось, мелькнуло что-то — не свет, а смутное колебание. Оно медленно, очень медленно, повернуло голову. Его взгляд упал на маленькую фигурку рыжей девушки, всё ещё пытавшейся исцелить Исиду в тени обломка.

И в этот миг тишины, этой микроскопической бреши в его ярости, Улькиорра, собрав силы, появился сзади. С рукой, в которой он сжимал зелёное копье. И он нанёс удар. Не в сердце. Не в голову. Он вонзил копьё в то место на спине монстра, где, как показали его расчёты, сходились все потоки искажённого рэяцу — в своеобразный «узел» его чудовищной силы.

Раздался не крик, а странный, хрустальный звук ломающегося стекла. Чёрная, костяная маска на лице Ичиго затрескалась.

Тишина, наступившая после посланного Масато образа, была мимолётной. Она длилась меньше времени, чем нужно для одного удара сердца. В пустых глазницах маски-черепа промелькнуло что-то, похожее на смущение, на боль от прикосновения к чему-то запретному, к чему-то, что должно было быть похоронено под слоями ярости. Но чудовищный инстинкт самосохранения и разрушения был сильнее.

Рёв, вырвавшийся из разбитой пасти маски, был уже не просто яростным. Он был оскорблённым. Как будто самое сокровенное табу было нарушено. Существо-Ичиго резко, с неестественной для его размеров скоростью, развернулось. Его движение было не плавным, а рывковым, ломаным, как у разозлённого паука. Оно не стало уклоняться от копья Улькиорры, всё ещё воткнутой ему в спину. Вместо этого оно использовало импульс разворота.

Его длинная, костистая рука с когтями, похожими на обоюдоострые кинжалы, описала в воздухе широкую, горизонтальную дугу. Удар пришёлся не по атакующей руке Улькиорры, а по его торсу, прямо посередине. Не было ни вспышки, ни громкого звука — только тихий, влажный шхрык, похожий на звук разрезаемой плотной, мокрой ткани.

Улькиорра замер. Его зелёные глаза, всегда такие бездонные, расширились от чисто физиологического шока. Он посмотрел вниз. Его верхняя половина медленно, почти грациозно, начала съезжать с нижней. Копьё, всё ещё торчащее в спине монстра, выскользнул из его ослабевших пальцев. Прежде чем две части его тела разъединились окончательно, Масато, движимый чистейшим инстинктом целителя и ужасом от увиденного, уже был в движении.

Его когтистые лапы феникса оттолкнулись от камня с такой силой, что плита под ними треснула. Он не думал об опасности, о том, что монстр может ударить и его. Он видел только рассекаемое тело своего… союзника? Напарника? Холодного союзника, который только что пожертвовал собой, чтобы дать ему шанс, а он им не воспользовался. Голубое пламя, окутывающее его руки, взметнулось вперёд, образовав нечто вроде щита, когда он влетел в пространство между Улькиоррой и монстром. Его руки схватили верхнюю половину тела Улькиорры, а ноги-лапы подхватили нижнюю, прежде чем они упали на камни. Он рванулся назад, к дальнему краю крыши, к груде обломков, которые могли дать хоть какую-то укрытие.

Существо-Ичиго, казалось, на мгновение удовлетворилось нанесённым уроном. Оно вырвало копьё из своей спины и швырнуло его в сторону, не глядя. Его внимание снова привлекла Орихимэ, но теперь в его движениях была не слепая ярость, а нечто более целенаправленное, более опасное.

Масато опустил Улькиорру за груду камней. Вид был ужасен. Тело было перерезано почти пополам, лишь тонкая полоска плоти и позвоночника удерживала две части вместе. Тёмная, почти чёрная кровь хлестала из ужасной раны, заливая белый камень. Но Улькиорра был ещё жив. Его глаза были открыты, и в них горел не страх, а холодное, яростное, почти оскорблённое возмущение. Его губы шевельнулись.

— Неэффективно… — прохрипел он. — Его регенерация… подавила эффект… помехи…

— Молчи, — отрезал Масато, его голос был резким, каким он бывал только в самые критические моменты в 4-м отряде. Он прижал обе руки к страшной ране. Голубое пламя феникса вырвалось из его ладоней, но теперь оно было не просто сияющим — оно было густым, вязким, почти жидким, как целебный нектар. Он вливал его прямо в разорванные ткани, заставляя клетки делиться с невероятной, противоестественной скоростью. Одновременно с этим, из ран самого Улькиорры начали выползать тонкие, чёрные щупальца его собственной, пустой регенерации. Оба процесса — светлое исцеление феникса и тёмная, хищная регенерация арранкара — столкнулись на мгновение, но затем, благодаря синхронизации Гранца и отчаянной воле Масато, начали работать вместе. Голубое пламя создавало каркас, а чёрная субстанция заполняла его, как мгновенно застывающий цемент.

Процесс занял секунды, но для Масато он тянулся вечно. Он чувствовал, как его собственные силы тают, как батарейка. Он слышал с другой стороны обломков рычание монстра и испуганный вскрик Орихимэ. «Быстрее, быстрее!»

И наконец, рана сошлась. На месте ужасного разреза остался лишь неровный, ещё влажный шрам из переплетённых голубых и чёрных тканей. Улькиорра вздохнул — первый глубокий вдох после ранения. Он медленно поднялся, его движения были скованными, но уже уверенными. Он посмотрел на свой шрам, затем на Масато. В его глазах не было благодарности. Было лишь ледяное, переплавленное в сталь решение.

— Не достаточно, — произнёс он, и его голос снова обрёл ту металлическую твёрдость. — Эта форма… недостаточна. Время для полумер прошло.

Он поднял руку. Он прижал ладонь к собственной груди, прямо над тем местом, где у него должно было биться сердце. Его зелёные глаза зажглись таким интенсивным светом, что казалось, они вот-вот испепелят всё вокруг.

— Сегунда Этапа, — произнёс он, и слова прозвучали не как команда, а как приговор. Приговор самому себе и своему противнику.

Воздух вокруг него закипел. Не метафорически. Он буквально всколыхнулся, заволновался, как вода в котле. Из спины Улькиорры, выше и ниже уже заживающих крыльев Мурсьелаго, вырвалось нечто новое. Длинный, мощный, гибкий хвост, покрытый той же тёмной, чешуйчатой кожей, что и крылья, но на конце его сиял костяной наконечник, похожий на лезвие скорпиона. Сами крылья стали больше, угловатее, на их кромках выросли острые, как бритва, шипы. Его тело стало ещё более поджарым, рельефным, каждый мускул будто был выточен из тёмного обсидиана. Но главное изменилось его рэяцу. Оно не просто усилилось. Оно сгустилось. Стало тяжёлым, вязким, ядовитым. От него исходило ощущение не силы, а порчи. Энергии, которая не просто разрушает, а отравляет, отсекает, делает невозможным исцеление.

«Вторая стадия… Так вот его истинная мощь. Мощь, которой он не пользовался даже против меня на тренировках.»

— Хлыст, — произнёс Улькиорра, и его хвост взметнулся в воздухе, разрезая пространство со свистом, который заставил содрогнуться даже камни под ногами. «Латиго». Хвост обрушился на груду обломков, за которой они прятались, и расколол её пополам, как нож масло, открывая вид на монстра.

Существо-Ичиго, почувствовав изменение, обернулось. В его пустых глазницах снова вспыхнуло любопытство, смешанное с настороженностью. Оно чувствовало новую угрозу.

Улькиорра не стал ждать. Он взмыл в воздух, его новые крылья несли его быстрее, чем когда-либо. В его руке материализовалось не просто зелёное копьё. Это было «Ланса дель Релампаго» — Копьё Молнии. Оно было короче, толще, и от него во все стороны били крошечные, сдерживаемые разряды энергии, от которых трескался воздух.

— Масато! — крикнул Улькиорра, не глядя на него. — Атакуй с фланга! Не дай ему сконцентрироваться на уклонении!

Масато, всё ещё ощущая слабость после исцеления, заставил себя подняться. Его собственная гибридная форма казалась теперь бледной тенью рядом с разъярённым богом войны, в которого превратился Улькиорра. Но он кивнул. Он снова создал в руке короткую, но более плотную цепь из пламени и кости и рванул в сторону, пытаясь зайти монстру сбоку.

Улькиорра метнул копьё. Оно полетело не с бешеной скоростью, а с неотвратимой, гравитационной тягучестью, оставляя за собой искрящийся шлейф. Существо-Ичиго инстинктивно отпрыгнуло в сторону, и копьё вонзилось в крышу в десятке метров от него.

Наступила тишина на долю секунды.

А затем мир вспыхнул.

Взрыв был не огненным. Он был световым. Ослепительно-белый, всепоглощающий шар энергии вырос из точки попадания, мгновенно поглотив всё в радиусе пятидесяти метров. Камень крыши не раскалывался — он испарялся. Ударная волна, даже на таком расстоянии, ударила по Масато, как молот, швырнув его назад. Он упал, зажмурившись от боли в ушах и ослепляющего света. Когда он открыл глаза, на месте попадания зияла идеально круглая воронка глубиной в несколько этажей, края которой были оплавлены до стекловидного состояния. Даже существо-Ичиго, отброшенное взрывной волной, лежало на краю воронки, его меловая кожа была опалена, чёрные узоры потускнели. Оно медленно поднималось, и в его движениях впервые появилась… неуверенность. Даже его безумная регенерация, казалось, замедлилась, борясь с чем-то, что мешало заживлению — с отравляющей, чуждой энергией Сегунды Этапы.

Улькиорра парил над воронкой, его хвост извивался, как змея, готовый к следующему удару. Его глаза сияли холодным триумфом.

— Видишь? — сказал он, и его голос нёсся над руинами. — Даже твоё чудовищное тело не вечно. Моя сила теперь отравляет саму твою суть. Каждая рана, которую я нанесу, будет гнить изнутри.

Масато поднялся, чувствуя, как его собственное пламя откликается на вызов. Они всё ещё проигрывали. Но теперь у них появился шанс. Опасный, смертельный, но шанс.

Взрывная волна от Ланса дель Релампаго ещё не успела отзвучать в оглушённых ушах, а в воздухе всё ещё висела пыль из испарённого камня, когда на краю гигантской, дымящейся воронки что-то пошевелилось. Это было не плавное, не героическое усилие подняться. Это было медленное, почти машинное разгибание конечностей. Существо-Ичиго поднималось, как поднимается зверь, которого ударили, но не добили. И в этом движении не было ни боли, ни ярости, которые двигали им раньше.

Оно встало во весь рост, и Улькиорра, парящий над ним, почувствовал это первым. Не изменение в рэяцу — оно и так было чудовищным. Изменилось качество этого давления. Раньше это была буря, хаотичная и неистовая. Теперь… теперь это стало тяжёлым. Как свинцовая туча, нависшая перед извержением вулкана. Ярость не исчезла — она кристаллизовалась, превратилась во что-то холодное, целенаправленное, хищное.

— Интересно, — пробормотал Улькиорра, но в его голосе уже не было холодного любопытства. Был расчётливый, острый анализ угрозы.

Ичиго-Пустой поднял голову. Пустые глазницы маски смотрели на Улькиорру. Не с ненавистью. С вниманием. Как охотник смотрит на дичь, оценивая слабые места.

И тогда он исчез.

Нет, не исчез в вспышке сонэ. Он просто… перестал быть там, где был. Не было звука разрыва воздуха, не было видимого движения. Он оказался рядом с Улькиоррой, в пределах досягаемости руки, будто пространство между ними просто перестало существовать.

Улькиорра, мастер Сонидо, чьи реакции были отточены до автоматизма, всё же успел среагировать. Он инстинктивно отпрянул, его хвост-латиго взметнулся навстречу, чтобы отсечь атаку. Но атаки не последовало. Вместо этого длинная, костистая рука Ичиго-Пустого просто протянулась вперёд и схватила Улькиорру за предплечье. Движение было не быстрым в обычном смысле. Оно было… неотвратимым. Как падение камня.

Хватка была чудовищной. Улькиорра почувствовал, как трещат кости под его бронированной кожей. Он попытался вырваться, ударить хвостом, но Ичиго-Пустой уже действовал дальше. Он не бил. Он тянул. Со всей своей нечеловеческой силой он рванул Улькиорру на себя, ломая его баланс, а затем, всё той же одной рукой, швырнул его вниз, на оплавленный край воронки.

Удар о камень был оглушительным. Улькиорра врезался в стекловидную поверхность, оставив в ней глубокую трещину. Он попытался подняться, но тень уже накрыла его. Ичиго-Пустой стоял над ним, его другая рука опустилась, не для удара, а чтобы придавить. Ладонь с когтями упёрлась Улькиорре в грудь и начала медленно, с тихим скрежетом, вдавливать его в камень. Это не было попыткой убить сразу. Это было испытанием. Испытанием прочности. Зверь проверял, как долго его добыча сможет сопротивляться, прежде чем треснет.

— Прекрати… это! — прорычал Улькиорра, его хвост извивался, пытаясь ударить снизу, но Ичиго-Пустой даже не смотрел на него. Его внимание было полностью сосредоточено на процессе вдавливания.

Масато, наблюдавший за этим с другого края воронки, почувствовал, как в его груди закипает нечто тёмное и яростное. Это была не жалость к Улькиорре. Это был гнев. Гнев за то, что с его напарником обращаются как с вещью. За то, что их тактику, их расчёты, их жертвы просто сметают этой грубой, животной силой. И в этом гневе заговорила его собственная, тёмная половина. Та часть, что выживала под дыханием Баррагана.

«Рвёт. Как зверь. Так же, как мог бы рвать я, если бы сдался. Нет. Не сдамся. И его не позволю.»

— ОТПУСТИ ЕГО! — рёв Масато был на два голоса — его собственный и низкий, звериный рык его внутреннего Пустого.

Он взорвался с места. Его крылья из голубого пламени расправились во всю ширь, и из каждого пера, из каждого сияющего контура, вырвались не огненные перья, а сотни, тысячи тончайших, раскалённых докрасна игл. Они были не из чистого пламени — в их основе была закалённая, острая как бритва кость, обёрнутая в слой сконцентрированного огня феникса. Этот шквал, похожий на взрыв стеклянного смерча, обрушился на Ичиго-Пустого со стороны.

Иглы впивались в его меловую кожу, в чёрные узоры, в костяную маску. Они не пробивали насквозь — его тело было слишком крепким. Но они отвлекали. Они жгли, кололи, впивались, как осиное гнездо, внезапно оказавшееся на его спине. Ичиго-Пустой на мгновение оторвал взгляд от Улькиорры, его голова повернулась к источнику нового раздражения.

Этой доли секунды хватило. Масато был уже рядом. Он не стал бить кулаком или цепью. Он влетел в монстра на полной скорости и нанёс удар ногой-лапой феникса, вложив в него всю силу разбега и всю ярость своего двойного существа. Удар пришётся в бок, прямо под ребра. Раздался глухой, костный тук, и Ичиго-Пустой, отвлечённый иглами, наконец сдвинулся с места. Его отбросило на несколько метров по скользкому, оплавленному камню.

Масато приземлился между ним и Улькиоррой, его грудь вздымалась от адреналина и гнева. Голубое пламя на нём бушевало, костяные доспехи потрескивали от напряжения. Он не смотрел на Улькиорру. Его Глаза Истины, пылающие оранжевым и бирюзовым, были прикованы к поднимающемуся монстру.

— Довольно, — прошипел Масато. — Довольно играть в зверя.

Ичиго-Пустой поднялся. Он стряхнул с себя остатки игл, которые тут же рассыпались пеплом. Его маска была покрыта сеткой мелких, дымящихся точек от пламени. Он смотрел на Масато. И в этот раз в его внимании появилось нечто новое — интерес. Как будто он увидел не просто ещё одно препятствие, а нечто… знакомое. Родственное по духу, но оттого ещё более раздражающее.

Масато поднял руку. Не для жеста. Он вытянул указательный палец, обёрнутый пламенем и костью. И он сосредоточился. Не на точности. На масштабе. Он вспомнил тренировки с Улькиоррой — экономию силы, концентрацию. Он вспомнил муки у Баррагана — как заставить свою регенерацию работать упреждающе. И он соединил это с яростью, что кипела в нём сейчас.

Из кончика его пальца не вырвался тонкий луч. Из него хлынул поток. Море голубого пламени, ширина которого у основания была с дом, а к концу, на расстоянии сотен метров, расходилось веером, покрывая огромную площадь перед ним. Это не было атакой на уничтожение. Это была завеса. Стена абсолютного, всепоглощающего огня феникса, который не просто жёг, а выжигал духовную энергию, нарушал восприятие, заполнял всё пространство между ними хаосом сияния и жара. Он не целился в Ичиго-Пустого. Он накрывал всё, чтобы ослепить, чтобы создать хаос, чтобы дать время.

Огненный поток ударил в монстра, отбросив его ещё дальше, окутав его тело бушующим голубым сиянием. На мгновение его силуэт полностью исчез в этом море пламени.

И в этот самый момент, из дымящейся тени за спиной Масато, вынырнул Улькиорра. Он не был раздавлен. Его Сегунда Этапа выдержала давление. Его одежда была порвана, по лицу текла тёмная кровь из новой раны на лбу, но в его зелёных глазах горел холодный, неумолимый огонь мести. В его руке снова сияло Ланса дель Релампаго — Копьё Молнии. Но на этот раз он не стал его метать издалека.

Он воспользовался ослепляющей завесой Масато, его огненным штормом, как прикрытием. И пока Ичиго-Пустой был скрыт и отвлечен бушующим пламенем, Улькиорра, собрав остатки сил, ринулся вперёд. Не для броска. Для удара в упор.

Он пронзил стену пламени Масато, его тело на миг окуталось голубым сиянием, но защита Сегунды Этапы позволила ему пройти. Он оказался прямо перед силуэтом монстра, всё ещё борющегося с огненным потоком.

— Кончай с ним! — крикнул Масато, чувствуя, как его собственные силы на исходе от поддержания такой масштабной атаки.

Улькиорра собирался вонзить копьё Молнии. Не издалека. Прямо в центр груди Ичиго-Пустого, в самое сердце Дыры Пустого.

Мир сузился до ослепительного ядра голубого пламени, рвущегося из пальца Масато, и зелёного сияния Ланса дель Релампаго в руке Улькиорры, занесённого для смертельного удара. Воздух гудел от энергии, кристаллизовавшейся до состояния физической боли в горле. Казалось, ещё мгновение — и удар свершится. Удар, который должен был положить конец этому безумию.

Ичиго-Пустой, окутанный бушующей голубой стеной, сделал одно простое движение.

Его рука, та самая, что только что с лёгкостью ломала защиту Улькиорры, протянулась вперёд. Не для того, чтобы блокировать, не для того, чтобы отбить. Она поймала.

Пальцы цвета меловой пыли и чёрного лака сомкнулись вокруг сияющего наконечника копья Молнии. Не было ни взрыва, ни противоборства энергий. Было так, как будто взрослый ловит палку, которой размахивает ребёнок. Зелёные молнии, бившие от копья, поползли по руке монстра, но не причинили видимого вреда — они просто угасли, поглощённые его плотной, чуждой аурой.

Улькиорра замер. Его зелёные глаза, всегда такие бездонные и расчётливые, впервые отразили нечто невыразимое. Не страх. Непонимание. Полное, абсолютное крушение логики. Его копьё, способное испарить часть Лас Ночес, только что было остановлено… физическим контактом. Техника, являвшаяся вершиной его арсенала, пиком его эволюции как Эспада, была сведена на уровень простой игрушки.

— Невозможно… — прошептал он, и в его голосе не было даже тени привычной холодной уверенности. Было лишь пустое эхо того, что только что рухнуло в его мире.

Ичиго-Пустой не стал произносить монологов. Он не злорадствовал. Он просто использовал момент растерянности. Его другая рука, свободная, поднялась. Между костяными когтями собрался сгусток энергии. Но не чёрный, как Серо Оскурас. Это был грязно-алый, почти бордовый шар, пульсирующий неровным, больным светом. Это было не заклинание. Это был выплеск. Чистый, неотфильтрованный выхлоп его искажённой, хищной сущности.

Он поднёс этот шар к груди Улькиорры. Не для броска. Для выстрела в упор.

Раздался не оглушительный взрыв, а приглушённый, влажный хлюп, как будто кто-то с силой вдавил спелый плод в грязь. Алый шар вошёл в грудь Улькиорры. Энергия не разорвала его изнутри — она пробила насквозь, вырвавшись с другой стороны облаком кровавого пара и клочьев тёмной плоти. Это было не актом мести, не восстановлением справедливости. Это было инстинктивным, почти ритуальным повторением насилия: «Ты сделал мне так. Теперь я делаю тебе так же».

Улькиорра не закричал. Воздух вырвался из его лёгких вместе с кровавой пеной. Его хвост-латигo бессильно повис. Копьё Молнии рассыпалось у него в ослабевших пальцах, которые всё ещё сжимала железная хватка монстра. Его зелёные глаза, всё ещё полные непонимания, помутнели. Сегунда Этапа, его величайшая форма, начала распадаться, как карточный домик под ударом тайфуна. Крылья и хвост стали прозрачными, затем рассыпались на чёрный пепел. Его тело, искалеченное, с дырой насквозь, медленно начало падать.

Масато всё это время поддерживал свой огненный поток, но теперь он видел не цель, а катастрофу. Его тактика, его отвлечение — всё это оказалось бесполезным перед лицом этой абсолютной, подавляющей силы. «Он погибнет. Сейчас. На моих глазах.»

Но в этот момент, когда инстинкт самосохранения и отчаяние должны были парализовать, в Масато сработало нечто иное. Не ярость. Не героизм. Хитрость. Хитрость того, кто выживал в Руконгае, хитрость целителя, знавшего, что иногда нужно отступить, чтобы спасти.

Он резко прекратил поток пламени. Вместо этого он сделал глубокий, судорожный вдох. И выдохнул. Но не воздух.

Из-под его костяного клюва, из самой глубины его гибридной сущности, вырвалось облако. Не дым, не пар. Пепел. Густой, тяжёлый, серо-бирюзовый пепел, насквозь пропитанный его собственным рэяцу — смесью прохладного пламени феникса и едкой, хищной энергии Пустого. Этот пепел не просто висел в воздухе. Он обжигал. Каждая его микроскопическая частица была как раскалённая игла для духовного восприятия. Для обычного зрения он создавал непроглядную, колышущуюся завесу, сквозь которую не было видно и на метр. Для духовных чувств — это была стена хаотичного, болезненного шума, режущего и ослепляющего.

Облако пепла накрыло площадь перед ним, поглотив и падающее тело Улькиорры, и стоящего над ним Ичиго-Пустого. Монстр, только что демонстрировавший абсолютное превосходство, на мгновение замер, его пустые глазницы уставились в густую, жгучую пелену. Для существа, полагающегося на чистую силу и инстинкт, такая внезапная, «грязная» помеха была непривычна и раздражала. Он не видел. Он не чувствовал чётких сигналов. Он был ослеплён.

И этого мгновения хватило.

Масато уже двигался. Его Глаза Истины, не подверженные ослеплению собственным пеплом, видели чёткий силуэт Улькиорры, падающий сквозь серую мглу. Он рванул вперёд, его когтистые лапы феникса цеплялись за воздух, позволяя ему маневрировать с невероятной точностью в своей же завесе. Он пролетел мимо замершего в нерешительности Ичиго-Пустого, даже не пытаясь атаковать. Его цель была одна.

Его руки, всё ещё охваченные пламенем, но теперь сдерживаемые, чтобы не обжечь, подхватили тело Улькиорры. Оно было тяжёлым, обмякшим, из страшной раны на груди сочилась не кровь, а что-то тёмное и густое, смешанное с искрами угасающей зелёной энергии. Масато не стал смотреть на лицо Улькиорры. Он просто крепче прижал его к себе, развернулся в воздухе и, оттолкнувшись от ничего, рванул вверх.

Он пробил слой своего же пепла, вырвавшись в относительно чистое пространство над крышей. Холодный, разреженный воздух ударил ему в лицо. Внизу, под ним, клубилась серая, непрозрачная пелена, из которой доносился яростный, обескураженный рёв Ичиго-Пустого, потерявшего свою добычу.

Масато не стал задерживаться. Он взмыл выше, к самому искусственному «небу» Уэко Мундо, неся на руках тело того, кто ещё минуту назад был одним из самых опасных(по его мнению) существ в трёх мирах, а теперь представлял собой лишь разбитый сосуд, из которого утекала жизнь. Его собственное пламя, уже потускневшее от усилий, снова затеплилось вокруг его рук, пытаясь стабилизировать, замедлить утечку, закупорить самую страшную рану хоть на время.

«Держись, — мысленно приказал он безжизненному телу в своих руках. — Держись, чёрт возьми. Мы ещё не закончили.»

А внизу, в море пепла, чудовище, лишённое цели, начало слепо крушить всё вокруг, его рёв эхом разносился по опустевшей, израненной крыше, где лишь пламя да пепел отмечали место, где только что решалась судьба не одного, а двух миров.

Воздух на высоте был ледяным и разреженным, каждый вдох обжигал лёгкие Масато, но он не снижал скорость. Под ним, на крыше, клубилось серое море его пепла, из которого, словно гневный дух бури, доносился непрерывный, низкий рёв. Рёв не победы, а неутолённой ярости, потерявшей свою изначальную цель. Ичиго-Пустой не успокоился. Он не «выключил» свою чудовищную форму после того, как Улькиорра перестал представлять угрозу. Наоборот, он, казалось, стал ещё более опасным. Лишённый конкретного противника, он начал двигаться — не как существо с целью, а как хищник, вышедший из берлоги и ощупывающий пространство вокруг в поисках новой добычи. Его движения были медленными, тяжёлыми, но от этого не менее угрожающими. Он шёл по краю гигантской воронки, его костяные когти скребли по оплавленному камню, оставляя глубокие борозды.

«Он не остановится. Он будет искать дальше. Пока не уничтожит всё, что движется. Пока не найдёт… её.» — мысль Масато была холодной и ясной. Его взгляд метнулся в сторону груды обломков, где всё ещё пряталась Орихимэ со своим раненым другом.

Он приземлился на одном из уцелевших шпилей Лас Ночеса, в сотне метров от основного поля боя. Осторожно опустил тело Улькиорры на холодный камень. Эспада был без сознания, его дыхание — поверхностным и хриплым. Страшная дыра в груди зияла, но тёмная, густая субстанция вокруг краёв уже медленно, мучительно медленно, пыталась стянуться. Его собственная регенерация боролась, но её подавляла отравляющая энергия удара Ичиго.

Масато опустился на колени, его гибридная форма потускнела от источения сил. Но он снова приложил руки к ране. На этот раз его голубое пламя было не яростным, а сосредоточенным, хирургическим. Он не пытался просто залатать дыру. Он выжигал остатки чужеродной, алой энергии, которая, как кислота, разъедала плоть Улькиорры изнутри, препятствуя заживлению. Это была тончайшая, изматывающая работа. Каждая искорка его пламени должна была быть точно направлена. Пот катился у него со лба под костяным клювом, смешиваясь с паром.

Внизу, на крыше, рёв внезапно сменился настороженным рычанием. Ичиго-Пустой остановился. Его пустые глазницы уставились в одну точку — ту самую, где пряталась Орихимэ. Он учуял её. Учуял слабый, но чистый и тёплый сигнал её души среди всеобщего хаоса и разрушения.

Он сделал шаг в её сторону. Затем ещё один. Его движения уже не были нерешительными. В них появилась та же целенаправленная жестокость, с которой он давил Улькиорру.

Из-за обломков показалась рыжая голова. Орихимэ выглянула. Она увидела приближающегося монстра — высокое, костяное существо с дырой в груди, от которого исходила волна чистейшего, леденящего душу зла. Но в её глазах не было того ужаса, который испытывали все остальные. Было что-то другое. Боль. Глубокая, пронзительная боль от того, что она видела.

Она не отпрянула. Не попыталась закрыть Исиду своим телом в последнем жесте защиты. Она вышла из-за укрытия. Её белое платье было в пыли и пятнах крови Исиды. Она стояла, сжав кулаки, её плечи тряслись. Но она подняла голову и посмотрела прямо в пустые глазницы маски.

— Ичиго! — крикнула она. И это был не крик страха. Это был крик отчаяния. Крик человека, который видит, как то, что ему дорого, рушится на его глазах, и он ничего не может сделать. — Ичиго, остановись! Пожалуйста! Это же я! Орихимэ!

Её голос, звонкий и полный слёз, прорезал гул ветра и далёких взрывов. Он достиг монстра. Ичиго-Пустой замедлил шаг. Его голова слегка наклонилась набок, как у пса, услышавшего странный звук. В его движениях не было узнавания. Было лишь смутное, инстинктивное раздражение от этого звука, от этого имени, которое что-то задевало в самых потаённых глубинах его искажённого сознания.

Но он не остановился. Он продолжил движение, его рука с когтями поднялась, готовясь смахнуть назойливую помеху, как он смахнул бы мошку.

В этот самый момент тело Улькиорры под руками Масато дёрнулось. Глаза Эспады открылись. Они были мутными, полными боли, но в них снова загорелась искра того холодного, нечеловеческого интеллекта. Он не сказал ни слова. Он просто действовал. Собрав последние крохи силы, которые дало ему исцеление Масато, он резко оттолкнулся от камня и, как падающая звезда, спикировал вниз.

Он не атаковал с фронта. Он ударил исподтишка, используя остатки скорости и тот факт, что всё внимание монстра было приковано к Орихимэ. Его рука, всё ещё слабая, но с острыми, как бритва, когтями, ударила Ичиго-Пустого в бок, прямо под ребро. Удар был не сильным — сил на это не было. Но он был неожиданным. И главное — он был нанесён тем самым, кого монстр считал уже уничтоженным.

Ичиго-Пустой рефлекторно, с животной скоростью, развернулся. Его когтистая лапа взметнулась, чтобы раздавить источник новой, знакомой угрозы. Но в этот миг, между чисто инстинктивной реакцией на атаку и слепой яростью, возникла микроскопическая брешь. Миг растерянности. «Он ещё жив? Но я же убил его…»

И этого мига хватило.

Орихимэ, увидев, как монстр отвлекается, не раздумывая, бросилась вперёд. Она не бежала от него. Она бежала к нему. Она влетела в пространство между ним и едва стоящим на ногах Улькиоррой и обхватила его тело. Не его ноги, не руку — само его торс, покрытый меловой кожей и чёрными узорами. Она прижалась к нему щекой, закрыв глаза, и зарыдала.

— Прости… прости, Ичиго… это всё из-за меня… — рыдала она, её голос был сдавленным, полным неподдельной, разрывающей душу боли. — Пожалуйста, очнись… Вернись… Я не могу… не могу видеть тебя таким…

Её слёзы капали на его кожу. Её тепло, её абсолютно беззащитная, человеческая нежность сталкивались с леденящей аурой хищника. Она не пыталась его исцелить. Она не пыталась его остановить силой. Она просто… напомнила ему о себе. О том, кто он есть. Не монстр. Не орудие разрушения. Ичиго Куросаки. Тот, кто защищал её. Тот, кому она верила.

И случилось нечто необъяснимое для логики, но понятное для сердца.

Костяная маска на лице Ичиго… затрещала. Трещина побежала от глазницы вниз, к уголку рта. Его тело дёрнулось в её объятиях — не агрессивно, а судорожно, как в лихорадке. Его движения, ещё секунду назад такие уверенные и плавные, стали резкими, неуклюжими. Он попытался оттолкнуть её, но его рука не поднялась для удара — она просто беспомощно задёргалась в воздухе.

Затем он издал звук. Не рык. Не вопль. Что-то среднее между стоном и хрипом. И его ноги подкосились.

Он не упал от удара. Он обрушился, как марионетка с перерезанными нитями. Вся та чудовищная сила, что держала его на ногах, удерживала в этой форме, внезапно исчезла. Не потому, что его победили. Потому что якорь, державший его в пучине, был вырван. Эмоциональная связь, крик Орихимэ, её слёзы, её объятие — всё это пробило брешь в стене чистейшего инстинкта и высвободило то, что было похоронено под ней.

Форма стала распадаться. Не взрывом, а тихим рассыпанием. Костяная маска осыпалась кусками, обнажая под ней бледное, искажённое болью и ужасом человеческое лицо с оранжевыми волосами. Меловая кожа потускнела, потрескалась и стала обычной. Чёрные узоры испарились, как дым. Дыра в груди затянулась последней, но теперь это была обычная, страшная рана на теле подростка.

Ичиго Куросаки лежал на холодном камне, без сознания, его тело было покрыто синяками, ссадинами и следами чудовищной трансформации. Орихимэ, всё ещё обнимавшая его, плакала, прижимая его голову к своей груди.

Улькиорра, стоявший рядом, тяжело дыша, смотрел на эту сцену. На его лице не было ни понимания, ни одобрения. Было лишь холодное, аналитическое неприятие. Он не понимал такого механизма. Для него это было слабостью. Но факт оставался фактом: угроза нейтрализована. Не силой, а чем-то иным, что лежало за пределами его расчётов.

Масато, спустившись с вершины шпиля, подошёл ближе. Он смотрел на лицо Ичиго. На нём не было мира. Было отражение того кошмара, через который он прошёл. И когда тот придёт в себя, ему придётся осознать нечто страшное: он не «победил» своего внутреннего Пустого. Он просто перестал быть его сосудом. И теперь он будет знать, на какую бездну способна открыться его душа. И этот страх, это отвращение к собственной силе, будут преследовать его, становясь новой, более коварной слабостью.

Тишина, наступившая после падения Ичиго, была зыбкой и хрупкой. Её нарушали только прерывистые всхлипы Орихимэ, тяжёлое, хриплое дыхание Улькиорры, стоящего на колене и прижимающего руку к едва затянувшейся ране, и далёкий, приглушённый грохот битв, всё ещё кипевших в нижних этажах Лас Ночеса. Воздух по-прежнему пах озоном, пеплом и кровью, но адское напряжение, сковывавшее всё вокруг, наконец спало.

Масато стоял, ощущая, как его собственная гибридная форма начинает непроизвольно рассыпаться. Пламя феникса на его руках и ногах потухло, оставив после себя лишь лёгкое, тёплое покалывание на коже. Костяные доспехи с треском рассыпались в пыль, а маска-клюв растаяла, как лёд на солнце, обнажив его обычное, усталое лицо с каштановыми волосами, выбившимися из хвоста. Он глубоко вздохнул, впервые за долгое время ощущая вес своего обычного тела, и медленно, почти ритуально, вложил свой дзанпакто, принявший снова форму простой катаны, в ножны на поясе. Звук вхождения клинка в лаковую оправу был тихим, но в этой тишине он прозвучал как точка, поставленная в конце кошмарной главы.

Именно в этот момент, когда его мышцы начали расслабляться, а разум — пытаться осмыслить произошедшее, по его спине пробежала дрожь. Не от холода. Не от усталости. Это было чувство глубокое, инстинктивное, высеченное в его памяти месяцами жестоких тренировок, бессонными ночами в госпитале 4-го отряда и тем особым, леденящим душу спокойствием, которое предвещало бурю. Чувство, которое он научился узнавать безошибочно.

Он медленно, очень медленно обернулся.

Она парила в воздухе метров на двадцать выше разрушенного края крыши. Не на крыльях, как это делал он или Улькиорра. Она стояла, точнее, не стояла, а восседала на спине гигантского существа. Это был не зверь и не демон в обычном понимании. Это был огромный, плоский скат цвета тёмной, влажной плоти, с широкими, плавными крыльями-плавниками, которые мерно взмахивали, создавая почти неслышный шелех. Его тело было гладким, без чешуи, и сквозь полупрозрачную кожу на брюхе угадывалось пульсирующее, розоватое свечение — будто внутри него билось огромное, живое сердце. Голова ската была тупой, с едва заметными щелями вместо глаз, а длинный, тонкий хвост извивался в воздухе, как лента. Это был Минадзуки — дзанпакто Уноханы Рецу в форме шикай. Не грозное оружие разрушения, а живой госпиталь, летающий амбулаторий, чьи внутренности были наполнены целительными кислотами.

А на его спине, в самой середине, прямо у основания хвоста, стояла она сама.

Унохана Рецу. Её длинные, чёрные как смоль волосы были убраны в сложную, но безупречную косу на груди. Белое хаори капитана развевалось на ветру, открывая тёмное кимоно под ним. Её руки были скрещены на груди, а на лице играла та самая, знакомая всем — мягкая, загадочная, почти материнская улыбка. Но её глаза… её глаза были устремлены прямо на Масато. И в них не было ни материнской нежности, ни загадочности. Был холодный, изучающий, пронизывающий насквозь интерес. Тот самый взгляд, который он видел в тренировочных залах, когда она заставляла его умирать и воскресать снова и снова. Взгляд хирурга, оценивающего свой инструмент после сложной операции. И в глубине этого взгляда — тень чего-то более тёмного, более личного.

Воздух вокруг Масато словно сгустился, стал тягучим, как мёд. Его горло пересохло. В голове пронеслась карусель из тысячи мыслей, оправданий, отговорок, которые он мог бы выдать. «Я был похищен. Меня заставили. Я всё время пытался сбежать. Я лечил раненых, чтобы сохранить человечность. Я сражался с монстрами, чтобы защитить невинных. Она поймёт. Она должна понять. Она же мой капитан. Она же… она же знает меня.»

Но слова застряли в горле. Он не мог их выговорить. Потому что он знал её. Знал лучше, чем кто-либо другой в Готей 13. И знал, что эта улыбка и этот взгляд никогда не означали ничего хорошего для того, на кого они были направлены.

Скат-Минадзуки бесшумно опустился чуть ниже, пока его брюхо почти не коснулось оплавленного края воронки. Унохана не слезла с него. Она просто стояла, глядя сверху вниз на всю сцену: на плачущую Орихимэ с без сознания Ичиго, на израненного Улькиорру, холодно наблюдающего за ней, и на самого Масато, застывшего как вкопанный.

— Кажется, я вовремя, — произнесла она. Её голос был таким же, каким Масато помнил — низким, бархатным, полным спокойной, неоспоримой уверенности. Он лился, как тёплое масло, но от него по коже бежали мурашки. — Здесь требуется помощь целителя. И, судя по всему, не одного.

Её взгляд скользнул по Улькиорре, оценивая его раны, затем вернулся к Масато.

— Ты выглядишь… уставшим, Масато. И, позволю себе заметить, несколько изменившимся. Твоё рэяцу… приобрело интересные оттенки.

Каждое её слово било точно в цель. Она не спрашивала «что произошло?». Она констатировала. Она уже всё видела. Или, по крайней мере, составила картину, которая её устраивала.

Масато сглотнул. Его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал хрипло и тихо:

— Унохана-тайчо… я…

— Шшш, — она подняла палец к губам в том самом, знакомом жесте, который означал «не оправдывайся, это бесполезно». — Объяснения подождут. Сначала — работа. Эти двое, — она кивнула на Ичиго и Исиду, — нуждаются в срочной эвакуации и лечении. Капитан Кучики уже близко, но его методы… грубоваты для таких тонких случаев. А этот, — её глаза снова нашли Улькиорру, — интересный экземпляр. Ранение, совмещающее повреждения от высокоуровневого кидо и… чего-то более примитивного, животного. Ты уже начал работу, я вижу. Неплохо. Но недостаточно аккуратно.

Она сделала лёгкое движение рукой. Скат-Минадзуки мягко опустил своё брюхо на камень рядом с Ичиго и Орихимэ. Из живота ската вытянулись два длинных, гибких, похожих на щупальца отростка, но они не были угрожающими. Они осторожно обвили тела Ичиго и Исиды (которого Орихимэ всё ещё прикрывала), и мягко, но неумолимо втянули их внутрь, через щель, которая открылась на брюшной полости существа. Орихимэ вскрикнула от неожиданности, но её тоже аккуратно подхватили и убрали внутрь. Щель закрылась беззвучно.

— Внутри они будут в безопасности, — сказала Унохана, как будто комментируя погоду. — Кислоты Минадзуки стабилизируют их состояние до прибытия в безопасное место. Теперь, — она наконец сошла со спины ската. Её сандалии тихо шуршали по оплавленному камню, когда она направилась к Улькиорре. — Что с тобой, странный воин? Ты служишь Айзену?

Улькиорра, не мигая, смотрел на неё. Его лицо было каменным. Он был готов снова сражаться, если это было бы нужно.

— Я служу логике, — ответил он ровным голосом. — Айзен-сама — её текущее воплощение. Но текущее — не значит вечное.

Унохана мягко рассмеялась, и звук был подобен перезвону хрустальных колокольчиков.

— О, философ. Как мило. Но философия плохо помогает при сквозном ранении грудной клетки. Позволь взглянуть.

Она протянула руку. Улькиорра инстинктивно отпрянул, но был слишком слаб. Её пальцы, длинные и изящные, коснулись его груди рядом с раной. Никакого свечения, никакого пламени, как у Масато. Просто прикосновение. Но Улькиорра вдруг напрягся, его глаза расширились. Он почувствовал, как нечто — не энергия, не сила, а власть — проникает в его тело, оценивая, сканируя, понимая каждую повреждённую клетку, каждый клочок искажённого рэяцу.

— Да, действительно интересно, — прошептала Унохана, и её улыбка стала ещё шире, но глаза остались ледяными. — Очень интересно. Ты не просто арранкар. Ты… нечто сломанное и собранное заново. И в тебе ещё есть что лечить. Но не сейчас.

Она отвела руку.

— Масато, — позвала она, не оборачиваясь. — Закончи то, что начал. Быстро и чисто. А потом мы с тобой… поговорим. Нам нужно обсудить твой долгий… отпуск в Уэко Мундо.

Масато почувствовал, как по спине снова пробежал тот самый холодок. Не страх перед наказанием. Страх перед разговором. Потому что разговор с Уноханой Рецу, когда она улыбалась вот так, редко заканчивался словами.

В мыслях у Масато теперь было всего два слова:

«Мне пизд#ц…»