Блич: Целитель

Глава 55. Предложение, от которого нельзя отказаться

Тишина после искажения, наведённого Хирако, была не настоящей. Она была тяжёлой, густой, как желе, и вибрировала от остаточной энергии, ещё не рассеявшейся в воздухе. Пустой-Масато застыл, его движения стали вязкими, замедленными, как в кошмарном сне. Пустые глаза метались, пытаясь сфокусироваться на фигуре Хирако, но реальность вокруг плыла, цвета смешивались, звуки доносились искажёнными, будто из-под воды.

И этого мига замешательства хватило.

Из тени за спиной Тессая, там, где раньше была лишь груда старых ящиков, шагнул ещё один человек. Очень крупный и полный человек, с золотыми глазами, розовыми усами и волосам. На нем оливковый смокинг с желтым галстуком-бабочкой. Это был никто иной как Хачиген Ушода — мастер заклинаний, бывший первый заместитель капитана отряда кидо. Он не произнёс ни слова. Он просто поднял руки, и его пальцы начали складываться в печати с такой же чудовищной, отработанной скоростью, что и у Тессая, но с иным, более жёстким, механистическим рисунком.

Тессай, уже поднявшийся после удара, увидев его, лишь кивнул, сжав окровавленные губы. Они не нуждались в словах. Их руки взметнулись в унисон.

— БАКУДО № 75: ГОЧУ ТЭККАН! — громыхнул Тессай, его голос, хриплый от боли, всё ещё нёс в себе непоколебимую силу.

— БАКУДО № 63: САДЖО САБАКУ! — отчеканил Хачиген, его тихий голос резал воздух, как сталь.

С потолка подвала, сквозь каменные своды, будто из ниоткуда, обрушились пять массивных, сияющих стальных столбов. Они врезались в пол вокруг Пустого-Масато с оглушительным грохотом, вбиваясь в камень на полметра, образуя непроходимую клетку. В тот же миг из-под земли, из трещин в полу, вырвались толстые, звеньчатые цепи тёмного металла, обвивая существо с ног до головы, впиваясь в костяные пластины, сковывая каждое сочленение.

Пустой-Масато зарычал — первый звук, изданый им, низкий, полный чистой, безмысленной ярости. Он дёрнулся, пытаясь разорвать оковы. Стальные столбы затрещали, цепи натянулись, звенья начали скрипеть под чудовищным давлением. Костяная броня на его руках сомкнулась на цепях, пытаясь их ассимилировать, превратить в часть себя, но плотность духовной энергии в бакудо двух мастеров была колоссальной, процесс шёл мучительно медленно.

В этот момент с верхнего яруса разрушенного стеллажа, прямо Хирако в руки, упал длинный, прямой предмет, завёрнутый в белую ткань. Он поймал его на лету, не глядя. Ткань спала, обнажив необычный меч — прямой, узкий, больше похожий на длинный стилет или шпагу, с простой гардой и рукоятью, обмотанной чёрной лентой. Его дзампакто. Саканаде.

— Вовремя, Хиори! — крикнул Хирако, и где-то вверху, мелькнуло раздражённое лицо маленькой вайзардши, которая тут же скрылась.

Хирако не стал освобождать клинок сразу. Он просто взял его в руку, и само прикосновение, казалось, изменило его. Его расслабленная поза исчезла. Он стал… точным. Острым. Он поднёс лезвие к губам, как бы целуя его, и прошептал одно слово:

— «Распадайся, Саканаде.»

Меч зменил форму. В форме Шикая, рукоять клинка Шинджи оканчивается большим кольцом. Хирако взглянул на бьющееся в цепях существо, и его глаза сузились. Он не стал атаковать. Он просто направил кончик меча в его сторону и сделал лёгкое, почти небрежное движение, будто дирижируя невидимым оркестром.

Восприятие — и без того искажённое его предыдущим вмешательством — у Пустого-Масато окончательно поплыло. Клетка из стальных столбов и цепей, в которой он находился, внезапно стала казаться ему то уходящей в бесконечную даль, то сжимающейся до размеров спичечного коробка. Пол под ногами накренился, превратившись в вертикальную стену, затем в потолок. Ощущение собственного тела расплылось — он не мог понять, где у него руки, где ноги, где верх, где низ. Его внутренний гул, источник силы и ориентации, смешался с этой какофонией искажений и начал сбиваться, терять связность. Он замер в цепях, его пустые глаза безумно вращались, пытаясь зацепиться хоть за что-то реальное, но реальность ускользала, как вода сквозь пальцы.

Урахара, всё это время наблюдавший, молча, с лицом, на котором читалась лишь холодная концентрация, наконец двинулся. Он не стал использовать свой клинок. Он подошёл к Хачигену и Тессаю, его пальцы тоже начали складываться в печати — не такие быстрые, но невероятно точные, дополняющие и усиливая структуру их бакудо. Три мастера, три разных школы, три мощнейших потока реяцу слились воедино, усиливая стальные столбы и цепи, превращая их из простых оков в совершенную, многослойную духовную тюрьму. Цепи засветились ярче, вплетаясь в костяную броню не для того чтобы раздавить, а чтобы заморозить, заблокировать всякое движение на духовном уровне.

_____________***______________

Внутри же, в том хаотичном пространстве, что когда-то было внутренним миром Масато, царил кромешный ад. Трещины в полу зияли пропастями, из которых лился ядовитый, серый свет. Воздух (хотя воздуха там не было) дрожал от рёва и ярости, исходивших от фигуры в центре. Пустой больше не был тенью. Он принял форму — гуманоидную, но искажённую, составленную из смутных контуров и пульсирующей, тёмной энергии. Он стоял, обращённый к тому месту, где должен был находиться дух Масато, и его «голос», теперь ясный и полный победной злобы, гремел в руинах:

«Смотри! Смотри на мощь! Я — новый дух! Не тот твой жалкий феникс! Теперь я — дзампакто! Теперь я — твой дух! Но ты не достойный хозяин! Я — сила! А ты — слабость! Плачь и прячься в углу, пока я правлю здесь!»

Масато, или то, что от него осталось — слабый, дрожащий сгусток осознания, — не мог ответить. Он мог только наблюдать, как его собственный внутренний мир, его убежище, превращается во владения этого чудовища. Отчаяние, холодное и полное, охватило его. Это был конец. Не физический. Духовный. Его вытеснили из его же души. Пустой направил на Масато свою руку. Точнее, указал на него своим указательным пальцем, на котором он начал собирать энергию для Серо.

«Хаха! Жалкое создание! Исчезни и подари мне свободу! Ты не достоин знать моего имени!»

И вдруг, позади торжествующего Пустого, воздух… вспыхнул.

Не огнём в привычном смысле. Голубым, холодным, чистым сиянием, которое не горело, а светилось изнутри самого пространства. Из этого сияния вышла фигура.

Высокий, величественный молодой человек с волосами цвета воронова крыла, но каждый волосок был охвачен тем же голубым пламенем, которое струилось вокруг него, как живая мантия. Его лицо было прекрасным и невозмутимым, с чёткими, идеальными чертами. Глаза, скрытые за стёклами изящных очков с тонкой оправой, при близком рассмотрении оказывались тёмно-красными, как старая кровь, и светились изнутри таинственным, завораживающим сиянием, перед которым тускнело всё вокруг. Его тело, облечённое в простые, но безупречно сидящие светлые одежды, казалось высеченным из мрамора — совершенные пропорции, излучавшие спокойную, абсолютную мощь. Сама его душа светилась этим голубым пламенем, и приближаться к нему было страшно — не из-за угрозы, а из-за подавляющего, безмерного величия.

Он поправил очки изящным движением пальцев и взглянул на ревущего Пустого с выражением лёгкой, интеллигентной досады, как учёный, которого оторвали от важного расчёта из-за крика в соседней комнате.

— Прошу прощения за столь… нецивилизованное поведение моего… коллеги, — произнёс он. Его голос был бархатным, мелодичным, полным неподдельной вежливости и ума. — Он, к сожалению, немного увлёкся. Позвольте мне навести порядок.

Пустой, почуяв нечто неизмеримо более древнее и могущественное, чем всё, с чем он сталкивался, резко обернулся. Его торжество сменилось животным страхом. Он попытался что-то выкрикнуть, сжать свою энергию для удара.

Молодой человек с огненными волосами даже не шелохнулся. Он просто поднял руку, указательный палец был направлен в грудь Пустого. Он не произнёс никакого заклинания. Он просто… указал.

Из кончика его пальца, быстрее мысли, вырвался сгусток того же голубого пламени, но сконцентрированный до невероятной плотности. Он пронзил пространство и ударил Пустого прямо в центр его туловища.

Раздался не звук взрыва, а тихий, влажный хлопок, как будто лопнул перезрелый плод. В груди Пустого образовалась идеально круглая дыра размером с пушечное ядро. Края дыры не горели, не дымились — они были чистыми, словно вырезанными, и сквозь них было видно только голубое сияние. Пустой замер. Его рев оборвался на полуслове, превратившись в хриплый, захлёбывающийся звук. Он посмотрел вниз, на дыру в своей сущности, затем на невозмутимое лицо молодого человека, и его форма начала распадаться, рассыпаться на частицы тёмного песка, которые тут же поглощались голубым пламенем. Через мгновение его не стало.

Молодой человек опустил руку, ещё раз поправил очки и повернулся к слабому сгустку духовной энергии, которым был Масато.

— Прошу прощения за беспорядок, — повторил он, и в его голосе прозвучала искренняя, хотя и отстранённая, вежливость. — Он был… не в себе. Я временно устранил его, но, к сожалению, он скоро восстановиться. А теперь, думаю, тебе пора вернуться. У ьебяг там, Масато, кажется, гости.

Он махнул рукой, и голубое пламя обволокло Масато, унося его из руин внутреннего мира прочь, в сторону реальности.

_____________***______________

Тишина, наступившая в подвале, была оглушительной. Барьер из стальных столбов и цепей, сияющий от энергии трёх мастеров, дрогнул и рассыпался, превратившись в мириады светящихся частиц, которые угасли, как искры. Пыль, поднятая борьбой, медленно оседала, покрывая всё толстым серым слоем. Подземный зал был разрушен. Стены покрыты паутиной трещин, часть потолка обрушилась, завалив один из углов грудой камней и обломков стеллажей. В воздухе висел запах гари, озона, крови и разряжённой духовной энергии.

В центре этого опустошения, на полу, испещрённом трещинами и следами оплавленного камня, лежал Масато. Маска исчезла. Костяные пластины на руке рассыпались в пыль. Но след остался: на его левой щеке теперь красовалась не бледная полоса, а настоящий шрам — тонкая, но чёткая линия, идущая от виска к углу рта, похожая на трещину в фарфоре. Кожа вокруг неё была слегка втянутой, будто что-то ушло изнутри, оставив после себя пустоту.

Он лежал на спине, глаза открыты, смотря в дыру в потолке, за которой виднелось тёмное, усыпанное трубами и проводами перекрытие. Он дышал. Ровно. Медленно. И внутри… внутри была пустота. Не тишина после бури. Не покой. Пустота, как в огромном зале после того, как отзвучал последний аккорд и все зрители разошлись. Не было гула. Не было давления. Не было того наблюдающего присутствия. Было ничто. Ошеломляющее, оглушающее ничто.

Первым заговорил Хирако. Он опустил свой дзампакто, сунул его обратно за пояс и вытер лоб тыльной стороной ладони. На его лице снова появилась обычная, чуть усталая, чуть насмешливая улыбка.

— Ну вот, — сказал он, обводя взглядом разрушенный подвал. — Так гораздо уютнее. Напоминает мне нашу штаб-квартиру после особенно жарких тренировок. Только пылью пахнет по-другому.

Урахара, опустивший руки после завершения бакудо, сделал шаг вперёд, явно намереваясь подойти к Масато. Но Хирако ловко переместился, оказавшись между ним и лежащим телом. Он не был агрессивен. Он просто занял пространство.

— Стоп, стоп, стоп, Кискэ, — произнёс он, качая головой. — Что такое? Куда торопишься? Ещё не всё осыпалось.

— Он нуждается в осмотре, — голос Урахары был ровным, но в нём сквозило напряжение. — Стабилизатор…

— …треснул, развалился и, судя по всему, выполнил свою последнюю функцию — не дал всему этому, — он кивнул в сторону Масато, — размазаться по стенкам вместе с половиной Каракуры, — закончил за него Хирако. — Я в курсе. Мы всё чувствовали. С каждой утечкой, с каждым всплеском. Это больше не твоя забота, старина.

Он посмотрел прямо в глаза Урахаре, и его улыбка стала чуть уже, чуть острее.

— И, что более важно, это больше не твой ученик. Не твой пациент. Не твой эксперимент. Ты свою партию отыграл. Собрал костыль. Он сломался. Время игры в доктора закончилось. Теперь на сцене… другие специалисты.

Его слова повисли в воздухе, звуча твёрже, чем любой удар. Тессай и Хачиген молча стояли позади, их позы говорили о полной поддержке, но каждый поддерживал своего лидера. Урахара замер, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень того самого, холодного разочарования, смешанного с пониманием неизбежного.

Хирако развернулся и подошёл к Масато. Он не стал наклоняться. Он просто сел на корточки рядом с ним, устроившись поудобнее, как будто они были на пикнике, а не на развалинах.

— Ну что, красавец, — сказал он, глядя на лицо Масато с тем же насмешливым интересом. — Вернулся к нам? Слышишь меня, балбес?

Масато медленно перевёл на него взгляд. Его глаза теперь были его собственными — серыми, усталыми, но в них не было пустоты. Было лишь глубочайшее изумление и усталость, прошивающая до костей.

— Слышу, — хрипло выдохнул он.

— Отлично, — кивнул Хирако. — Тогда первый и самый главный вопрос. Не торопись с ответом. Подумай. — Он сделал небольшую паузу, давая словам улечься. — Ты хочешь жить… или сдерживаться, пока не умрёшь?

Вопрос прозвучал просто, почти буднично. Но в нём не было ни капли снисхождения или сочувствия. Это был прямой, жёсткий выбор, поставленный ребром.

Масато молчал. Его мозг, всё ещё затуманенный произошедшим, пытался осознать суть.

«Жить? Сдерживаться?»

— Костыль, который тебе всучил наш друг, — Хирако кивнул в сторону Урахары, — он сломался. Ты это видел. Подавление, которое он обеспечивал, было временным. Как гипс на треснувшей кости. Гипс сняли — кость всё ещё треснута. А следующий срыв… — он свистнул, — будет не таким аккуратным. Ты почувствовал, на что это было похоже. На осознанного хищника в твоей же шкуре. И он учится. С каждым разом будет умнее, сильнее, опаснее.

Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым.

— И когда это случится снова, и ты окончательно потеряешь контроль… Готей 13 не станут разбираться. Они увидят чудовище уровня капитана, несущее угрозу миру живых и миру духов. Они пришлют не патруль. Они пришлют карательную экспедицию. Или… — он бросил быстрый взгляд на Урахару, — наш старый друг, Айзен, узнает о таком… интересном гибриде. Он поймет, что ты не был убит Зараки в качестве монстра, как он планировал. И он найдёт способ тебя использовать. В своих целях. А его цели, поверь мне, куда хуже быстрой смерти от меча капитана.

Хирако откинулся назад, снова приняв расслабленную позу.

— Так что выбор, собственно, простой. Либо ты продолжаешь цепляться за иллюзию контроля, прятаться здесь, ждать, пока костыль окончательно рассыплется, а потом быть уничтоженным или стать чьим-то оружием. Либо… — он развёл руки, — либо ты признаёшь реальность. Что ты — не шинигами. Не пустой. Ты — нечто третье. Опасное, нестабильное, чужое. И научишься с этим существовать. Не подавлять. Существовать. На наших условиях. С нашей помощью. Это единственный шанс не сдохнуть в ближайшие полгода. Ну, как минимум, не сдохнуть от рук своих бывших коллег.

Он замолчал, дав Масато впитать каждое слово. В разрушенном подвале было тихо. Даже пыль, казалось, перестала оседать. Масато лежал и смотрел в дыру в потолке, чувствуя под пальцами холодный, шершавый камень и тонкую линию шрама на своей щеке. Внутри была пустота. Но в этой пустоте, после слов Хирако, начала проступать новая, леденящая, но кристально ясная мысль: иллюзий больше не было. Прикрытий не было. Была только голая, безжалостная правда его нового существования. И человек, сидящий рядом, предлагал не спасение, а договор. С чудовищем, которым он стал.

Предложение Хирако повисло в воздухе разрушенного подвала, тяжёлое, как свинец, и неумолимое, как падающий камень. Оно не обещало исцеления. Оно не сулило возвращения к прежней жизни — жизни лейтенанта Четвёртого отряда, целителя, человека. Оно предлагало нечто иное: умение жить с маской. Не как с болезнью, которую нужно скрывать, а как с реальностью, которую нужно принять. Принять на таких условиях, которые диктовали не врачи, а такие же, как он, выжившие.

Урахара, всё ещё стоявший чуть поодаль, сжал губы. Его аналитический ум, всегда ищущий выход, ещё пытался бороться.

— Шинджи, твой подход… он рискован. Ты предлагаешь легитимизировать инфекцию. Встроить её в структуру личности. Это может привести к непредсказуемой…

— К непредсказуемой чему, Кискэ? — перебил его Хирако, не оборачиваясь. Его голос звучал устало. — К катастрофе? Она уже случилась. У тебя на полу. Ты держал её на цепи, а цепь порвалась. Что ты предлагаешь? Собрать новый костыль, ещё более хлипкий, и надеяться, что он продержится дольше? У нас нет на это времени. У него нет на это времени.

Он наконец посмотрел на Урахару, и в его глазах не было привычной насмешки. Была суровая, неприкрытая правда.

— Ты хороший учёный, старина. Ты можешь чинить сломанное. Но он — не сломанный механизм. Он — новый, уродливый, опасный гибрид. И чинить тут нечего. Нужно учить его ходить. А для этого нужны не инструменты, а… инструкция по выживанию. Та, что есть у нас.

Урахара замолчал. Его доводы, логичные, умные, построенные на глубоком знании духовной механики, разбивались о простой, неопровержимый факт, лежащий на полу. Его метод потерпел неудачу. Стабилизатор треснул. И то, что последовало за этим, было хуже любого провала эксперимента. Это была катастрофа, которую едва удалось локализовать. Он не мог этого отрицать.

Масато слушал этот тихий, но жёсткий спор, не вмешиваясь. Его тело всё ещё ныло, но боль была уже привычной, фоновой. Он смотрел на свою правую руку, лежащую на холодном камне. Костяные пластины исчезли, но если присмотреться, вены под кожей светились не голубым, а тусклым, серо-бирюзовым оттенком. Чужим. Постоянным. Это уже никогда не исчезнет. Теперь это было частью его. Навсегда.

Слова Хирако били прямо в эту рану, в это осознание. Они не были утешительными. Они не были обнадёживающими. Они были болезненными, как вскрытие гнойника. Но они были правдой. Правдой, от которой не было спасения в тихом, запертом подвале. Правдой, которую Урахара, со всеми своими знаниями, не смог или не захотел признать до конца.

Масато медленно поднял голову. Он посмотрел на Хирако, затем на Урахару. Его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым, но абсолютно чётким.

— Я не хочу снова потерять себя.

В этой фразе не было согласия. Не было отказа. Было признание самого страха. Страха не перед болью, не перед смертью, а перед тем, чтобы окончательно исчезнуть, раствориться в том холодном, чужом сознании, которое уже однажды захватило контроль.

Хирако улыбнулся. Широко, открыто, и в этой улыбке не было радости. Было что-то вроде… удовлетворения от того, что собеседник наконец-то понял суть проблемы.

— Отлично. Значит, мы на одной волне. — Он поднялся, отряхивая пыль с колен. — Тогда пойдём. Наше предложение того стоит. Но правила… — он снова посмотрел на Масато, и его улыбка стала немного острее, — они тебе не понравятся. Гарантирую.

_____________***______________

Локация сменилась кардинально. Они покинули разгромленный, но всё же какой-то «домашний» подвал Урахары и оказались в месте, которое никак нельзя было назвать уютным или героическим. Это была заброшенная промзона на самой окраине Каракуры, где-то за кольцом ржавых железнодорожных путей и старых гаражей. Их «штаб-квартира» располагалась в огромном, полуразрушенном цехе бывшего сталелитейного завода. Воздух здесь был другим — не спёртым и пыльным, как в подвале, а холодным, продуваемым сквозняками, несущим запах старого металла, машинного масла, ржавчины и… чего-то ещё. Слабой, едва уловимой духовной «гари», как после мощного, но давнего взрыва.

Внутри царил организованный, но безрадостный хаос. Пространство было огромным, под высоким, закопчённым потолком, где кое-где ещё висели оборванные электропровода и скелеты светильников. Пол был усыпан металлической стружкой, обломками кирпича, пустыми банками и прочим мусором. Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары, ящики с каким-то скарбом, импровизированные тренировочные манекены из покрышек и досок. Посреди зала горел костёр в сложенной из кирпичей печурке, дым от которого уходил в дыру в крыше. Свет давали несколько керосиновых ламп и парочка похищенных уличных фонарей, подключенных к какому-то жужжащему генератору.

Это было место выживших, а не победителей. Каждый обитатель этого мрачного пространства был ходячим предупреждением о том, что ждало Масато.

Саругаки Хиори, маленькая и вечно раздражённая, сидела на ящике у костра, точа на бруске короткий, кривой клинок. Её движения были резкими, злыми. Когда она на секунду подняла голову и её взгляд скользнул по Масато, он почувствовал не враждебность, а… холодное, почти презрительное равнодушие.

Мугурума Кенсей лежал в тени на каком-то матрасе, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, что-то насвистывая. Он выглядел спокойным, почти ленивым. Но когда Масато прошёл мимо, он почувствовал исходящее от него давление — не агрессивное, а просто… тяжёлое, плотное, как атмосфера перед грозой. Давление существа, которое давно смирилось со своей природой и научилось носить её с собой, как панцирь.

Другие вайзарды мелькали в полумраке: кто-то что-то чинил, кто-то молча ел из консервной банки, кто-то просто сидел, уставившись в стену. Никто не выглядел счастливым. Но все выглядели… целыми. Не разорванными изнутри, как он. Не балансирующими на грани. Они просто были. Со своими шрамами, своими странностями, своей тихой, постоянной болью, которая стала частью фона.

Хирако провёл Масато к относительно чистому углу, где стоял единственный целый стол и пара стульев. Он сел, предложив Масато сделать то же самое.

— Инструктаж, — объявил он, доставая из кармана пачку смятых сигарет, одну из которых сунул в рот, не зажигая. — Кратко, потому что теория здесь ничего не стоит. Только практика. И первое, что ты должен забыть — всё, что тебе говорили до этого.

Он посмотрел на Масато поверх мятой сигареты.

— Маска — не враг. Это первое. — Он сделал паузу, дав словам улечься. — И не союзник. Это второе. Маска… это ты. Ты, когда тебе не лгут. Когда с тебя содрали все эти красивые обёртки про долг, честь, исцеление, контроль. Осталась голая, неприятная, жадная до жизни суть. Которая хочет есть, драться и выживать. Любой ценой.

Он вынул сигарету изо рта, покрутил её в пальцах.

— Ты пытался подавлять. Строить барьеры. Искать исцеление. Здесь всё наоборот. Контроль — это не стена. Контроль — это диалог. Ты не запираешь зверя в клетку. Ты учишься с ним разговаривать. Договариваться. Потому что он — часть тебя. Самая прочная часть. А исцеление… — он хмыкнул, — исцеления нет. Есть принятие ущерба. Ты никогда не станешь прежним. Но ты можешь стать… функциональным. Как мы.

Он указал сигаретой на зал.

— Видишь их? Хиори злится, потому что её злость — это её способ держать свою сущность в узде. Кенсей спокоен, потому что его спокойствие — это его броня. У каждого свой метод. Общее одно: они не воюют с собой. Они договорились. Наша задача — найти твой метод. А для этого нужно сделать первый шаг. Не подавление. Намеренный контакт.

Масато слушал, и каждая фраза ломала привычные схемы в его голове. Диалог? С тем, что хотело его уничтожить? Принятие ущерба? Это звучало как капитуляция.

«Но что, если это не капитуляция? Что, если это… честность?»

— Первое упражнение, — продолжил Хирако. — Самый простой контакт. Ты закрываешь глаза. Входишь внутрь. И зовёшь его. Не для борьбы. Не для того, чтобы построить барьер. Просто… чтобы посмотреть ему в глаза. И сказать одно слово. Любое. «Привет». «Сволочь». Не важно. Важен сам акт признания. Ты готов?

Масато сглотнул. Горло было сухим. Он посмотрел на свои руки, на те самые, чуть светящиеся вены. Он кивнул. Словами он не мог ответить.

Он закрыл глаза. Внутренний мир предстал перед ним не в виде разрушенного мира, а в виде… пустоты. Ровного, серого, безликого пространства. И в центре этой пустоты стоял Он.

Пустой. Но не в виде ревущего монстра, не в виде холодного, расчётливого хищника. Он был… человекоподобным. Искажённым, правда. Черты лица расплывчаты, как в воде, тело состояло из теней и серо-бирюзового свечения. Но он стоял. И смотрел. И ждал.

Масато, собрав всю свою волю, не для атаки, а просто чтобы удержаться здесь, в этом пространстве лицом к лицу с другим самим собой, сделал шаг вперёд. Он посмотрел в те пустые, светящиеся точки, что должны были быть глазами.

— Зачем? — выдохнул он. Не «убирайся». Не «сдавайся». Просто «зачем?».

Пустой не зарычал. Он ответил. Его голос был эхом голоса Масато, но лишённым страха, сомнений, всей той человеческой шелухи.

— Ты боишься умереть. Я тоже боюсь. Боюсь что ты убьешь меня. Нас.

Фраза ударила, как обухом по голову. Она переворачивала всё с ног на голову. Масато всегда думал, что оно хочет его уничтожить, занять его место. А оно… оно боялось? Боялось, что его носитель, своей паникой, своими попытками подавления, своими барьерами, доведёт систему до коллапса и уничтожит их обоих? Это был не голод. Это был инстинкт самосохранения. Примитивный, чужеродный, но… понятный. Масато знал этот инстинкт лучше всех.

Диалог длился всего мгновение. Но этого мгновения хватило. Масато почувствовал не сопротивление, а… напряжение. Как две силы, пытающиеся удержать равновесие на канате. Он не пытался его задавить. Он просто признал его присутствие. И этого оказалось достаточно.

Он открыл глаза. Он сидел за столом в холодном цеху, обливаясь холодным потом. Руки дрожали так, что он с трудом удержал их на столе. По левой стороне его лица, по линии шрама, на секунду проступило тусклое, серо-бирюзовое свечение, и кожа стала плотной, как кость. Полумаска. Всего на долю секунды. Затем свечение угасло, кожа снова стала обычной. Но маска не пыталась расти дальше. Не пыталась захватывать контроль. Она просто… проявилась. И исчезла.

С другой стороны зала раздалось громкое, раздражённое цоканье языком. Хиори, не отрываясь от точения клинка, бросила через плечо:

— Живучий гад. Я надеялась что пустой его убьет. Этот шинигами уже меня бесит.

Хирако, наблюдавший за всем этим, медленно улыбнулся. Он закурил наконец свою смятую сигарету, затянулся и выдохнул струйку дыма в холодный воздух цеха.

— Значит, шанс на спасение есть, — тихо произнёс он, глядя на Масато, который сидел, тяжело дыша, но с глазами, в которых впервые за долгое время не было паники, а лишь глубокая, изумлённая усталость от только что пережитого откровения. — Маленький. Кривой. Но есть. Добро пожаловать в клуб, новичок. Теперь самое интересное только начинается.

Воздух в заброшенном цеху с каждым днем становился для Масато всё более привычным. Он уже не просто вдыхал запахи ржавчины, металла и старого костра; он начал различать в них оттенки — кисловатый дух духовного напряжения перед тренировками, сладковатый привкус усталости после них, едкий запах озона, который иногда витал вокруг Хиори, когда она особенно злилась. Пространство, которое поначалу казалось огромной, мрачной тюрьмой, начало обретать контуры. Он узнавал каждую трещину в кирпичной кладке, каждое пятно масла на бетонном полу, каждый скрипучий ящик, на который можно было присесть.

Тренировки больше не были похожи на те изнурительные сеансы в подвале Урахары, с приборами, диагнозами и попытками выстроить непроницаемую стену. Здесь всё было по-другому. Проще. Жёстче. И честнее.

Утром, после скудного завтрака из консервов и тёплой воды из чайника, Хирако собрал их в центре зала, где пол был относительно чист от мусора. Роджуро и Лав стояли поодаль, их позы были расслабленными, но Масато чувствовал исходящее от них сфокусированное внимание — не врачебное, а охранное. Кенсей прислонился к стойке с канатами, наблюдая с ленивым интересом. Хиори, как всегда, ворчала что-то под нос, натирая рукоять своего меча.

— Сегодня работаем с основами, — объявил Хирако, его голос легко нёсся под высокими сводами потолка. — Но не с твоими. С нашими. Правила простые: никаких стабилизаторов. Никаких барьеров, кроме тех, что в твоей голове. И никакой страховки, кроме той, — он кивнул в сторону Хачигена, — что остановит тебя, если ты сорвёшься. Силой. Понятно?

Масато кивнул. Он понял это ещё вчера. Здесь не лечили. Здесь контролировали. И цена потери контроля была высокой и незамедлительной.

«Если сорвусь… они не станут разбираться. Просто обездвижат. Как опасное животное», — промелькнуло у него в голове. И в этой мысли не было обиды. Было холодное, ясное понимание новых правил игры.

— Выходи в круг, — сказал Хирако, указав на расчищенное место на полу, помеченное потёками краски и сколами.

Масато сделал шаг вперёд. Его ноги, всё ещё ощущавшие слабость после последнего срыва, дрогнули, но выдержали. Он остановился в центре. Круг не был магическим. Это было просто пространство, но стоя в нём, он чувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Не как на пациента. Как на объект исследования, который вот-вот может взорваться.

— Задание первое и последнее на сегодня, — продолжил Хирако, засунув руки в карманы своего длинного серого пальто. Он не принимал боевой стойки. Он просто стоял, наблюдая. — Маска. Не полунамёк, не вспышка. Осознанное формирование. Но не для атаки. Не для защиты. Просто… позволь ей быть. Дай ей проявиться. И удержи. Не ты её. Она — не тебя. Просто… сосуществуй. Как два человека в одной лодке. Один гребёт, другой… просто сидит. Не мешая. Не пытаясь перехватить вёсла. Понятна метафора?

Масато снова кивнул. Сердце заколотилось чуть чаще. «Позволить ей быть. Не бороться. Не звать феникса, чтобы вытеснить её. Просто… разрешить.»

Он закрыл глаза. Внутренний мир теперь не был ни залом, ни пустыней. Он был чем-то вроде туманного пространства, где границы между «им» и «не-им» были размыты. Он не стал искать того искажённого отражения. Он просто… обратился внутрь. Не с требованием. С разрешением. Смысл был не в словах, а в намерении: «Можно. Проявись. Но оставайся на месте.»

Сначала ничего. Лишь привычный, низкий гул где-то в глубине, который теперь не был ни врагом, ни союзником — просто фоном. Затем, по мере того как его намерение крепло, гул начал менять характер. Он стал не громче, а… чётче. Сфокусированным. Масато почувствовал знакомое давление изнутри, холодное, чуждое, но уже не враждебное. Оно стремилось наружу, к поверхности.

Он не стал этому сопротивляться. Он не попытался направить его, как раньше пытался направлять реяцу для Кидо. Он просто… приоткрыл дверь. Не широко. На щель.

И она пришла.

Не взрывом, не болью. Медленно, как поднимающаяся вода. Сначала по левой стороне его лица, вдоль шрама, кожа снова стала плотной, холодной, приобрела тот же перламутрово-костяной оттенок. Но на этот раз процесс не остановился на полоске. Кость поползла выше, к виску, ниже — к уголку рта, но не образуя полноценного клюва. Она создала тонкую, изящную, почти ажурную структуру, похожую на половину сложной маски-накладки. Она была неполной, живой — её края слегка пульсировали, подстраиваясь под контуры его лица.

Давление возросло, но оно не рвало пространство вокруг. Оно просто стало плотнее, тяжелее, как атмосфера перед ливнем. Воздух в цеху затрепетал, замерцал, но стены не затрещали, стекла не лопнули. И самое поразительное — там, глубоко внутри, в самом сердце его духовной системы, где должно было тлеть пламя Хоко, не возникло ни вспышки, ни искажения. Голубое пламя… просто было. Тихим, слабым, но незамутнённым. Оно не смешивалось с серо-бирюзовым свечением маски. Оно существовало параллельно. Как два разных источника света в одной комнате.

Масато стоял в центре круга с закрытыми глазами, его лицо наполовину скрывала тонкая, пульсирующая костяная маска, от которой исходило сдержанное, но ощутимое давление. Он не потерял себя. Его мысли были ясны, хотя и отягощены невероятным усилием удержания этого хрупкого равновесия. Он не чувствовал гнева, ярости, желания разрушать. Он чувствовал… напряжение. Невероятное, выматывающее напряжение, как если бы он держал на вытянутых руках огромный, хрупкий шар, который в любой момент мог лопнуть.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, пятнадцать. Каждая секунда давалась с возрастающей трудностью. Он чувствовал, как маска «дышит», как она хочет расти дальше, обрести полноту, выпустить когти, проявить крылья. Но он удерживал её в этих рамках. Не силой подавления. Простой, железной волей: «Нет. Так. Не дальше.»

И маска подчинилась.

Он медленно, с чувством, будто отрывает от кожи кусок самого себя, начал «закрывать дверь». Мысленно направляя намерение не на борьбу, а на… отзыв. Разрешения. «Достаточно. Уходи.»

Маска не исчезла мгновенно. Она начала медленно таять, как лёд под тёплым дыханием. Костяная структура становилась тоньше, прозрачнее, пока не превратилась в тот самый перламутровый шрам, а затем и он поблёк, оставив после себя лишь бледную полосу и ощущение глубокого, леденящего онемения.

Масато открыл глаза.

Мир на миг поплыл перед ним. Ноги, только что твёрдо стоявшие на полу, подкосились. Он тяжело опустился на одно колено, упёршись ладонью в холодный бетон, чтобы не упасть плашмя. Из носа горячей струйкой хлынула кровь, капли ало-черные упали на серую пыль пола. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. В ушах зазвенело. В глазах потемнело. Он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и выжали досуха, но не физически, а духовно. Каждая клеточка его существа кричала об истощении.

Он стоял на колене, головой вниз, слушая, как его собственное дыхание хрипит в тишине зала, и чувствуя, как кровь капает с подбородка. Он сделал это. Впервые. Осознанно. Маска появилась по его воле и ушла по его приказу. Пустой не доминировал. Он сам не потерял себя. Тело не сломалось. Цена была высока, но результат… результат был.

Шаги приблизились. Он поднял взгляд, сквозь пелену в глазах увидев тёмные сандалии Хирако, остановившиеся перед ним.

Ожидания похвалы, ободрения, даже простого «молодец» не было. Хирако смотрел на него сверху вниз, его лицо было серьёзным, оценивающим. Он выдержал паузу, дав Масато немного отдышаться, затем произнёс тихо, но так, чтобы слышали все в зале:

— Ты наконец-то сделал шаг к контролю маски. Первый настоящий. Не в сторону от себя. В себя. — Он помолчал. — Но запомни. И запомни крепко. Каждый следующий шаг будет больнее. Сегодня — кровь из носа и дрожь. Завтра… может, сломаешь что-нибудь внутри. Или снаружи. Или сорвёшься, и тогда мы тебя остановим. Такова цена диалога. Ты больше не строишь стену, за которой можно спрятаться. Ты стоишь на канате. Над пропастью. И с каждым разом канат будет тоньше, а пропасть — глубже. Ты всё ещё хочешь идти этим путём?

Масато, всё ещё не в силах говорить, лишь кивнул, чувствуя, как капли пота смешиваются с кровью на его подбородке. Да, он хотел. Потому что альтернатива — быть остановленным, как опасное животное, или быть уничтоженным, как чудовище, — была хуже любой боли. Хуже любого падения с этого каната. По крайней мере, здесь, на канате, он ещё был собой. Даже если этим «собой» теперь было существо, способное вызвать маску по собственному желанию и удержать её в узде ценой собственной крови.

Прошло несколько дней после той изматывающей тренировки. Тело Масато постепенно приходило в себя — мучительная дрожь утихла, кровотечение из носа больше не повторялось, но глубокая, костная усталость осталась. Она была теперь постоянным спутником, как и тот тонкий, едва заметный шрам на щеке, ставший полоской, который иногда, при определённом освещении, всё ещё отсвечивал тусклым перламутром. Он привыкал к ритму жизни в цеху: к грубой, но сытной еде, к постоянному гулу генератора, к сквознякам, гулявшим под высокими сводами, к молчаливому, но внимательному присутствию других вайзардов.

Однажды вечером, когда Масато сидел у потухающего костра, пытаясь сосредоточиться на простом упражнении — удержании внутреннего равновесия без вызова маски, — в дальнем конце зала, откуда вела дверь на разрушенную заводскую территорию, появилась знакомая фигура.

Урахара Киске стоял в проёме, освещённый косыми лучами заходящего солнца, пробивавшимися сквозь разбитые окна. На нём не было его фирменного хаори и шляпы — только простые тёмные брюки и светлая рубашка, выглядевшая чужеродно на фоне ржавых металлоконструкций и грязного бетона. Он выглядел… усталым. Не физически, а той глубокой, профессиональной усталостью учёного, чей эксперимент окончательно вышел из-под контроля и теперь живёт своей собственной жизнью в чужой лаборатории.

Он не стал сразу подходить. Он постоял секунду, его взгляд скользнул по залу, по сидящим у огня вайзардам, по Хирако, который, прислонившись к стойке, жевал леденец и смотрел на него с лёгкой, насмешливой улыбкой. Затем его глаза нашли Масато.

Масато медленно поднялся. Ноги всё ещё были слабыми, но держали. Он сделал несколько шагов навстречу, остановившись в паре метров от Урахары. Между ними повисло молчание, не неловкое, а… подводящее итог. Воздух пах дымом, ржавчиной и далёким, городским смогом.

Первым заговорил Урахара. Его голос был тихим, лишённым привычных интонационных игр, почти плоским.

— Я пришёл… посмотреть. И сказать.

Масато кивнул, давая ему продолжить.

— Ты сделал выбор, — сказал Урахара. Он не спрашивал. Констатировал. — Не тот, на который я надеялся. Но… возможно, единственно верный в данных обстоятельствах. — Он вздохнул, и в этом вздохе звучало не разочарование, а скорее принятие. — Мои методы… они были построены на предпосылке, что аномалию можно локализовать, стабилизировать, а затем, возможно, и обратить вспять. Я ошибался. То, что внутри тебя… это не болезнь. Это новая форма существования. И лечить её бесполезно. С ней можно только… научиться жить.

Он посмотрел прямо на Масато, и в его тёмных глазах не было упрёка.

— Я не могу вести тебя дальше, Масато-сан. Всё, что я знал, всё, что я умел… оно оказалось недостаточным. Больше того — оно могло быть опасно. Стабилизатор… он был костылём, который мешал учиться ходить. — Он сделал паузу. — Но, несмотря на всё это… я рад. Рад, что ты не выбрал клетку. Ни ту, что из страха. Ни ту, что Готей или Айзен приготовили бы для тебя в будущем.

Слова были простыми, но в них сквозила странная, лишённая пафоса благодарность. Благодарность за то, что его неудавшийся эксперимент не сдался, не сломался, а нашёл свой, пусть и страшный, путь.

Масато слушал. Внутри не было ни злости на Урахару за все эти недели боли и страха, ни благодарности за спасение. Было понимание. Понимание того, что этот человек, со всеми своими знаниями и возможностями, сделал всё, что мог, в рамках своей парадигмы. А когда парадигма рухнула, он не стал цепляться за неё. Он отпустил.

«Он не бросил. Он признал своё поражение. И в этом есть своя… честь.»

— Я вернусь, — тихо, но чётко сказал Масато. Его голос всё ещё был немного хриплым, но в нём звучала уверенность, которой не было раньше. — Но не тем, кем был.

Урахара улыбнулся. Это была не его обычная, кривая ухмылка. Это была простая, усталая, почти печальная улыбка.

— Знаю. Я на это и надеюсь. Вернись тем, кто сумел выжить. А кем был… это уже не важно. — Он кивнул в сторону зала, где Хирако уже перестал жевать леденец и наблюдал за ними с внимательным, оценивающим взглядом. — Они… хорошие учителя для того, чему тебе предстоит научиться. Жестокие. Но честные. Это то, что тебе сейчас нужно больше всего. Честности. Даже если она ранит.

Он ещё раз посмотрел на Масато, как бы запоминая его лицо, шрам на щеке, новый, более острый взгляд в глазах. Затем развернулся и, не прощаясь, вышел в вечерние сумерки, растворившись среди ржавых конструкций и высоких зарослей бурьяна.

Масато стоял, глядя в пустой проём, где только что был человек, пытавшийся его спасти старыми методами и потерпевший неудачу. Чувство было странным — не пустота, не потеря. Скорее, закрытие того ужасного периода его жизни и начало чего-то нового. Окончательный переход. Дверь в прошлое, в мир шинигами, в мир Четвёртого отряда, Уноханы, Ханатаро, тихих коридоров Сейрейтея — захлопнулась. Не со злом. Просто потому, что он больше не мог пройти в неё, не сломав косяк.

_____________***______________

Вскоре наступило утро. Масато стоял у того же самого выхода из цеха, откуда ушёл Урахара. Снаружи лил холодный, осенний дождь, превращая заводскую территорию в море грязи и луж. Вода стекала с ржавой крыши тяжёлыми каплями, образуя у входа небольшую, мутную лужу.

Хирако подошёл к нему, закутанный в своё длинное пальто, с капюшоном, натянутым на голову.

— Решил полюбоваться погодой? — спросил он, сунув руки в карманы. — Или ждёшь приглашения на чай?

Масато не ответил сразу. Он смотрел на дождь, слушая его монотонный стук по металлу и бетону. Затем, почти не задумываясь, просто чтобы проверить, сможет ли он это сделать здесь, на пороге, без страха и без напряжения тренировки, он позволил маске проявиться.

Не полностью. Не для силы. Просто как дыхание.

Он сосредоточился на ощущении, на том самом холодном, чуждом присутствии внутри. Не вызывая его. Не борясь. Просто… разрешив ему коснуться поверхности.

По левой стороне его лица, от виска к подбородку, промелькнула тень. Не кость, не свечение. Просто лёгкое искажение воздуха, тёмный контур, который возник и исчез быстрее, чем моргнёшь глазом. Давления почти не было. Лишь слабый, едва уловимый холодок, промелькнувший по коже и тут же растаявший в сыром воздухе.

Маска появилась и исчезла. Как дыхание. Не более.

Хирако наблюдал за этим, не меняясь в лице. Лишь один уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем одобрение.

— Неплохо. Уже намного лучше. Следующий этап — научиться делать это, не морщась, как от зубной боли.

Масато кивнул. Он смотрел на свою руку, на те самые, чуть светящиеся вены. Впереди были долгие недели, месяцы, а может, и годы обучения. Не обучение силе — Кидо, фехтованию, банкаю. Обучение выживанию. С самим собой. С тем, что он теперь носил в себе. Умению вести диалог с собственной тенью, договариваться с внутренним зверем, ходить по канату над пропастью своей новой природы, не падая в неё и не застывая в страхе.

И тогда, стоя под струями холодного дождя на пороге убежища изгоев, Масато Шинджи пришла мысль, которая впервые за всё это время не вызвала в нём страха, паники или отчаяния. Она вызвала лишь холодную, настороженную ясность.

«Я больше не принадлежу ни к Готею, ни к Пустым. И это… свобода.»

Свобода страшная. Опасная. Одинокая. Свобода того, кто выпал из всех категорий, из всех систем, из всех привычных миров. Свобода ходячей аномалии, которая должна сама выстроить свои правила, свою этику, своё право на существование. И учителями на этом пути были не капитаны и не мудрецы, а такие же, как он, сломанные и выжившие, собравшиеся в этом холодном, промозглом цеху среди ржавчины и воспоминаний.

Он сделал шаг назад, в тень, под крышу. Дождь продолжал стучать по металлу, отмеряя время. Тёмная полоса кончилась. Полоса, начавшаяся с падения в подвал Урахары в бесформенном коме боли и страха, закончилась здесь, на пороге, с умением призвать и отпустить свою маску как дыхание. Впереди было только одно: долгое, трудное, болезненное обучение тому, как жить с этой свободой. И как не умереть от неё.

«Если я не умру здесь… это уже успех.»