Блич: Целитель

Глава 36. Арест

Подвал 12-го отряда был похож не на помещение, а на рану, вырезанную в толще земли. Стены здесь не были ровными: местами их разъедала химия, оставляя широкие пятна тускло-жёлтого цвета; где-то по ним тянулись старые следы ожогов, будто кто-то давным-давно плохо рассчитал формулу эксперимента.

Воздух стоял тяжёлый, вязкий, прогретый не жаром, а духовным давлением многочисленных печатей и рун, наложенных в хаотичном порядке. Свет падал сверху из нескольких сфер с бледно-голубым свечением — они висели под потолком, покачиваясь, словно капли замершего света.

Пол был занят массивной круговой платформой — гладкий, почти зеркальный камень, покрытый густыми слоями печатей. Каждый символ был написан с идеальной точностью, но от перегрева рун некоторые линии начинали потрескивать, излучая слабый электрический запах.

На платформе лежали восемь тел — восемь тех, кто еще днём были капитанами, лейтенантами, и прочими. Теперь — почти пустыми.

Шинджи — в центре.

Грудь вздымалась слишком быстро, маска закрывала всё лицо, оставляя только прорези глаз — чёрные, глубоко утопленные, неровно пульсирующие.

Хиори — вся в судорогах, каждый рывок отдавался хрустом, будто кости сопротивлялись новому положению.

Кенсей, огромный, сильный, казался самым спокойным — но от спокойствия в нём была только неподвижность. Внутри него что-то шевелилось, тяжёлое, звериного вида.

Маширо, обычно резкая и шумная, теперь лежала беззвучно, но её маска расползалась быстрее всех.

Каждый из восьми был прикован тяжёлыми духовными оковами, которые Тессай укреплял снова и снова: печати по контуру бледнели, но держали.

Звук дыхания восьми тел создавал ужасное впечатление того, что в подвале ходит что-то огромное и взбешённое — хотя никто не двигался.

Тессай стоял у правой стороны платформы.

Его руки дрожали — не от страха, а от напряжения: он держал печать слишком долго. Тяжёлый пот стекал по вискам, собираясь на кончиках бровей, но он даже не пытался их стереть.

— Печати начинают прорывать, — произнёс он, не поднимая взгляда. — Их души разрываются между двумя состояниями. Если маски завершатся полностью…

Он не произнёс, что будет тогда. Не нужно было.

С другой стороны круга стоял Урахара. Шляпа была снята — лежала на столе рядом — и это само по себе говорило о серьёзности момента. Его глаза, обычно скрытые тенью, теперь были открыты, и в них слышалась усталость, которую он редко показывал даже перед смертью.

— Я знаю, — сказал он тихо. Голос звучал почти шёпотом, но в тишине подвала разносился эхом. — Хогьёку не дал того, чего я ожидал. Он… не лечит. Он просто… отвечает на желание души. А их души сейчас…

Он оборвал себя.

В этот момент Хиори резко выгнулась так, будто её тело пытались согнуть в обратную сторону.

Тессай рефлекторно опустил печать на два уровня ниже — толстый слой красных линий вспыхнул под её спиной, поглотив всплеск пустой силы, чтобы она не взорвала пол под собой.

— Она держится хуже всех, — пробормотал он. — Маска захватывает нервные центры. Если продолжится…

— Я знаю, я знаю… — прошептал Урахара и провёл ладонью над её телом. Воздух дрогнул. — Но снять маску нельзя. Она приросла.

Запах в помещении становился всё тяжелее — смесь горячего металла, сухого пепла и чего-то острого, как кислота для разъедания духовных следов.

Шинджи вдруг издал низкий, глухой рык — такой, который нельзя спутать с человеческим.

Урахара медленно повернулся.

Рык повторился, громче.

Потом — рывок. Ему хватило бы силы сорвать цепи.

Тессай в ту же секунду прижал его к платформе обеими ладонями, подняв массивную печать над его грудью.

Воздух содрогнулся.

Подвал 12-го отряда уже не был местом экспериментов.

Он превратился в пространство ожидания.

Ощущение стояло такое, будто сюда слоем лёг густой, осязаемый воздух — неподвижный, вязкий, тягучий, как смола, которая обволакивает стены, пол, потолок… и саму мысль.

Платформа всё ещё держала слабое свечение, но оно стало неровным: как дыхание человека, который спит беспокойно и часто вздрагивает.

Каждый из прикованных шинигами лежал под своим собственным спектром тусклого света, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

Стены были покрыты трещинами, будто весь подвал перенёс удар невероятной силы.

Поверх старых ожогов от кидо теперь проступали новые — более свежие, цвета обугленного металла.

Некоторые руны на стенах потеряли форму, поплыли, словно их пытались смыть кислотой.

Воздух пах по-прежнему металлом, но теперь запах был тяжелее, насыщеннее.

Шинджи дышал быстро, резкими порывами, которые напоминали удары барабана.

Маска пустого застыла на лице как костяной череп — белизна её казалась чужеродной среди всех этих линий кидо и металлических запахов.

Внутри неё, глубоко, что-то шипело.

Как будто кость нагревалась изнутри, и по ней бежали трещины, но наружу они не выходили.

Его пальцы едва заметно двигались в кандалах — рывками, неполноценно, но с тем упорством, которое встречается только у тех, чья воля борется одновременно с двумя инстинктами: человеческим и звериным.

Тессай удерживал его ещё недавно всем телом — и теперь казалось, что там, где печать его прижала, ещё лежит отпечаток ладоней.

Хиори дышала тихо… но дыхание её было неправильным.

Слишком тонким.

Слишком прерывистым.

Иногда казалось, что она перестаёт дышать полностью — просто гаснет, погружаясь в неподвижность. Но через миг её тело многократно содрогалось, словно кто-то резко дёргал за невидимую нить, возвращая её обратно.

Кожа под маской будто бы нагревалась до красноты — по вискам стекали капли пота, они медленно, мучительно медленно падали на каменный пол и разбивались на несколько блестящих точек.

Кенсей…

Кенсей не дрожал.

Не выгибался.

Он лежал неподвижно, но казался опаснее всех.

Даже скованные цепями руки выглядели так, будто способны разорвать металл на части, стоит дать им секундный просвет.

Его маска была массивнее — больше по форме, тяжелее, плотнее.

От неё шёл едва слышный треск, похожий на потрескивание углей в костре перед тем, как они начнут рассыпаться в серый пепел.

Иногда в глубине платформы от его тела проходили волны — несильные, но стабильные, словно вибрации низкой частоты.

Будто пустая сущность внутри него дышала отдельным организмом.

Маширо выглядела…

Маширо выглядела странно тихой.

Она лежала так, будто просто спит.

Но её тело уже не принадлежало привычной гармонии движений. Её пальцы поддёргивались рывками, короткими, словно невидимая рука пыталась заставить их двигаться в определённом ритме.

Лицо под маской было полностью скрыто — но то, как маска двигалась при каждом вдохе, говорило о буре внутри.

Иногда от неё исходил слабый, неприятно сладкий запах — не кровь, а что-то иное, что-то от того мира, куда тянулись их души.

Остальные — Роуз, Лав, Хачи…

Они тоже боролись каждый по-своему, каждый в собственном кошмаре.

Унисоном.

И это было самое жуткое: восьмерых разрывало, но ритм происходящего оставался одинаковым.

Словно кто-то заставлял их дышать, напрягаться, изгибаться в одном темпе.

Общая воля.

Общий процесс.

Одна болезнь.

И подвал был слишком тих для этого.

Тишина делала каждый звук сильнее, громче, тяжелее.

Шорох ткани — как удар.

Вздох — как треск камня.

Слабый скрип кандалов — как крик.

Свет сфер над потолком медленно начал меняться.

Голубоватый оттенок превращался в белый.

Неестественный, холодный.

И под этим холодным светом восьмерых тянуло в пропасть, в которую их погружала маска пустого.

Прошло неизвестно сколько времени.

В подвале невозможно было понять ни час, ни день.

Каждая секунда растворялась в воздухе, не оставляя следов.

Платформа продолжала излучать слабые, неровные всполохи — будто механическое сердце, которому не дали топлива, но заставили работать через силу.

Пустой мир надвигался на них медленно, как набухающий пузырь реяцу, готовый лопнуть.

И тогда — раздалось.

Не шаги.

Не голоса.

А удар.

Тяжёлый.

Равномерный.

БУМ.

БУМ.

БУМ.

Все сферы на потолке дрогнули.

Урахара мгновенно поднял взгляд — и понял.

Кто-то спускался в подвал.

Грубая сила, не духовная — физическая. Прямолинейная. Военная.

Стальной запах рукоятей.

Запах чернил от приказа.

Передвижения строем.

Дверь подвала сдвинулась не сразу.

Сначала — тихий толчок.

Потом — едва слышный скрип, как будто дерево долго сопротивлялось необходимости открыться.

И лишь затем — движение воздуха: тонкая струя холодного, сухого сквозняка спустилась вниз по лестнице и проникла в подвал, распространив по нему запах поверхности — смеси пыли, холодного камня и мокрой ткани, запаха людей, которые ещё не успели впитать в себя ужас этого места.

Шаги сверху были осторожными.

Слишком осторожными.

Ни один из тех, кто входил, не хотел оказаться здесь.

Но приказ — приказ.

Гулкая тень промелькнула на верхней ступеньке, затем на следующей.

Свет фонарей, которые несли шинигами Второго отряда, мягко качался, врезаясь в стены длинными полосами света.

Первыми спустились двое из Второго отряда — лица закрыты масками, движения отточенные. Они двигались так, словно могли ударить в любую секунду.

Следом — более уверенные, чёткие шаги.

Жёсткий ритм.

Ритм человека, который не оставляет неопределённых движений.

Сой Фон появилась на лестнице медленно, но с той же прямотой, что была в каждом её приказе.

Её тёмная форма почти слилась с неосвещёнными участками подвала.

На лице — ничего.

Абсолютная пустота эмоций, как у ножа, который знает только своё предназначение.

Она спустилась до конца лестницы и остановилась.

Её глаза медленно, внимательно скользнули по подвалу.

По треснувшим стенам.

По всполохам языков света на платформе.

По линиям кидо, которые ещё слабо держались.

По восьми телам.

Она не вздрогнула.

Не изменилась в лице.

Но её пальцы чуть сильнее сжали рукоять скрытого оружия — едва заметное движение, но достаточное, чтобы понять: она оценивает угрозу.

Позади неё уже построились люди Второго отряда — по периметру, точно распределённые.

Каждый знал своё место, каждый держал дистанцию, каждый изучал прикованных глазами.

Один из них дернулся, когда Хиори вдруг содрогнулась всем телом, выгнувшись так резко, что кандалы дрогнули.

Сой Фон подняла ладонь.

Все замерли.

Тишина стала не просто тишиной.

Она стала сигналом перед действием.

Свет трепетал.

Платформа дышала неровно.

Каждый из восьми выглядел так, будто колеблется между рывком и провалом в забытие.

И только маски пустых были одинаково спокойны — неподвижные, белые, плотные, жутко правильные.

Сой Фон шагнула вперёд.

Её слова прозвучали в подвале резко, чисто и почти болезненно громко на фоне давящей тишины:

— Капитан 12-го отряда Урахара Кисуке. Капитан отряда кидо Тессай Цукабиши.

По приказу Совета 46 вы подлежите задержанию за использование запрещённых техник и создание угрозы Сейретей.

Её голос не дрожал.

И не колебался.

Она произносила обвинение так, будто стояла перед пустым залом, а не среди восьми существ, чьи души уже трещали под давлением чужой силы.

Урахара поднял голову.

Он стоял — хоть и в нескольких шагах от платформы — так близко, что казалось, ещё одно дыхание пустого от Шинджи достигнет его.

Капюшон был спущен.

Лицо — бледное, но собрано.

Глаза — усталые, но в них была не паника…

…а горечь.

Тессай находился рядом с ним, по-прежнему молча. Его гигантская фигура казалась ещё массивнее в узком пространстве подвала, а черты лица — резче.

Урахара опустил взгляд всего на мгновение — на печати, на Шинджи, на Хиори, на каждого из тех, ради кого он был готов пойти на преступление.

И только после этого поднял глаза на Сой Фон.

— Ясно, — сказал он тихо. Голос был хриплым. — Вы пришли слишком быстро.

— Вы не оставили выбора, — ответила она.

Он кивнул.

Без сопротивления, без лишних слов, словно заранее знал, что финал будет именно таким.

Но затем его лицо изменилось.

Лёгкое напряжение.

Резкая тень в глазах.

Он шагнул так, словно хотел преградить путь всем сразу — странным образом неугрожающе, но как-то… отчаянно.

— Я пойду с вами, — сказал он. — Но прошу… не трогайте их.

Его голос сорвался.

— Пока я жив… не трогайте их.

В подвале послышался тихий, почти звериный выдох — Шинджи дернулся в кандалах, маска дрогнула.

Тессай шагнул полу корпуса вперёд, будто поддерживая слова Урахары.

Сой Фон смотрела на Урахару долго.

Слишком долго.

И в этот момент в её взгляде впервые появилась слабая, почти невидимая тень сомнения.

Не сострадание.

Не жалость.

Скорее — признание того, что происходит нечто гораздо большее, чем ей позволили знать.

В конце концов она медленно кивнула.

— Приказ задержать, — сказала она. — Не казнить.

Шинигами второго отряда слегка понизили оружие.

Не полностью — но достаточно, чтобы напряжение в подвале стало менее режущим.

Тессая заковали первым.

Огромные наручники, созданные специально для практиков высокого кидо, щёлкнули вокруг его запястий. Он не сопротивлялся.

Даже не вздохнул.

Урахару — вторым.

Его руки оказались в стальных, гладких — почти зеркальных — ограничителях.

Они мерцали тусклым светом, перекликаясь с дрожащими линиями печатей на платформе.

Но Урахара не смотрел на свои наручники.

Он смотрел только на восьмерых.

Будто пытался запомнить каждое движение, каждое неровное дыхание.

Будто пытался удержать их здесь — своей памятью, когда уже не мог удержать силой.

Когда их повели к выходу, в подвале осталось всё то же давящее молчание.

Только теперь воздух будто стал тяжелее.

Сой Фон задержалась на последней ступеньке.

Она ещё раз посмотрела на восемь тел.

Шаг.

Вздох.

Едва заметное движение пальцев.

И она вышла.

_____________***______________

Тюрьма встретила их холодом.

Тонким, но пронизывающим, словно под землёй гулял ветер, который поднимал едва слышные завихрения пыли в тусклом свете факелов.

Камеры были тесными, с металлическими дверями, которые отражали дрожащие языки огня.

Пол — шершавый, каменный, с небольшими каплями влаги, что собирались в трещинах и образовывали тонкие нити блеска.

Урахару посадили в самую дальнюю пещеру — словно старались спрятать его запись отдельно от всех остальных преступлений.

Он сел на холодный каменный пол.

Спина — к стене.

Голова — немного опущена.

Тессай — рядом, через перегородку.

Молчал, как всегда.

Хотя теперь даже его молчание звучало тяжело — будто гул грома, спрятанный глубоко под землёй.

Тьма тюрьмы была густой.

Она казалась плотнее воздуха.

Но сквозь неё, из дальнего коридора, в другой камере с восьмерыми заражёнными, всё ещё шёл звук.

Дышащие маски.

Хрип.

Вскрики, похожие на звериные.

Оцепенение.

Борьба.

Стук кандалов.

Шорох реяцу.

Эхо их боли проникало даже сюда.

Урахара поднял голову.

Его лицо освещал только один факел.

Свет дрожал, делал его глаза глубже, резче… усталыми, но совсем не сломленными.

Он выдохнул тихо, почти беззвучно.

И произнёс:

— Это ещё не конец…

Эти слова не были вызовом.

Не надеждой.

И не оправданием.

Скорее — констатацией факта.

Обещанием самому себе.

Первой нитью будущей дороги, которая однажды выведет восьмерых из кошмара.

И подвал, и тюрьма, и вся эта липкая тишина на мгновение словно напряглись, будто прислушались.

Затем тьма снова сомкнулась.

Но смысл сказанного остался висеть в ней — как тихий занос клинка перед ударом, которого ещё никто не видит.