Блич: Целитель

Глава 45. Против чудовища

Тишина, наступившая после разлома куба, была неполной и обманчивой. Она была густой, как тяжёлый войлок, пронизанным звоном в ушах и давящим гулом, исходящим не из воздуха, а из самого пространства. Улица Сейрейтей, некогда вымощенная гладким серым камнем и обрамлённая стройными зданиями из тёмного дерева и белой штукатурки, перестала существовать. На её месте зияла свежая рана, чаша разрушения диаметром в сотню шагов.

Пыль, поднятая столкновением, ещё не успела осесть. Она клубилась в медленных, ленивых вихрях, подсвеченная косыми лучами заходящего где-то за осколками крыш солнца. Миллиарды мельчайших частиц штукатурки, древесной крошки, растёртого в порошок камня танцевали в жёлтом свете, создавая плотную, почти осязаемую пелену. Воздух пах не просто пылью, а именно разрушением — сухим известняком, опалённой древесиной и чем-то резким, металлическим, что было похоже на запах молнии, ударившей в землю.

В центре этого хаоса, в неглубокой воронке, выбитой его же телом, стоял Масато Шинджи. Он дышал ровно, но с усилием, как человек, только что вынырнувший из ледяной воды. Каждый вдох был глубоким и осознанным, грудная клетка расширялась под порванной тканью серого хаори, обнажая испещрённую свежими ссадинами и уже затягивающимися царапинами кожу. Тёмный шнур с металлическими кольцами на поясе болтался свободно, одно из колец погнуто. Из разорванного рукава виднелась рука до локтя — пальцы были слегка согнуты, расслаблены, но на суставах белели костяшки, выдавая предельное напряжение.

Он не смотрел на Кенпачи. Его взгляд, серый и глубокий, был опущен на землю перед своими ногами, на трещину в камне, наполненную мелкой пылью. Казалось, он считал пылинки, изучал узор разлома, искал в хаосе осколков какую-то единственную, важную точку для опоры. С выбившейся из хвоста пряди каштановых волос скатилась капля пота, проложила блестящий путь по виску и скуле, смешалась с тонкой полоской запёкшейся крови у уголка рта. Ветерка не было, и пыль оседала на его плечи, на волосы, тонким слоем ложась на ресницы.

А Кенпачи стоял в двадцати шагах от него. Он не просто стоял — он давил на мир вокруг себя. Его духовное давление, реяцу, было не волной и не вихрем. Это была гравитация, искажающая реальность. Воздух вокруг капитана Одиннадцатого отряда дрожал, как раскалённый над углями. Пыль не решалась приближаться к нему, образуя вокруг его массивной фигуры чистую, пульсирующую сферу. Его капитанское хаори было покрыто слоем пыли и мелкими осколками, но он, казалось, не замечал этого. Его лицо расплылось в ухмылке такой искренней и неприкрытой радости, что это было почти неприлично. Глаза, единственный глаз и глазная повязка, смотрели на Масато не как на противника, а как на долгожданный, редкий подарок. Он перехватил свой огромный, зазубренный меч, из одной руки в другую, и при этом лязг стали о ладонь прозвучал на удивление громко в приглушённом пылью пространстве.

Масато поднял голову. Движение было медленным, плавным, будто преодолевающим огромное сопротивление. Его взгляд скользнул по разрушенной улице, по обломкам, по клубящейся пыли, и наконец остановился на фигуре Кенпачи Зараки. В серых глазах не было ни страха, ни гнева, ни даже привычной глубины задумчивости. Было пустое, выжженное докрасна спокойствие. Спокойствие врача, который понимает, что ампутация неизбежна, и теперь нужно лишь выбрать точность разреза.

Он разжал пальцы правой руки, которая всё это время лежала на эфесе его меча, Хоко. Теперь он взялся за рукоять обеими руками. Пальцы левой руки легли поверх пальцев правой, сомкнулись в чёткий, отработанный замок. Кожа на костяшках побелела ещё сильнее.

Он сделал ещё один вдох. На этот раз звук был другим — не просто втягиванием воздуха в лёгкие. Это был протяжный, шипящий звук, будто весь окружающий мир, вся эта пыль, весь сжатый воздух в зоне давления Кенпачи, втягивался в одну точку — в его грудь. Его плечи расправились, позвоночник выпрямился, будто с него сняли невидимый груз. Он перестал быть человеком в воронке; он стал осью, стержнем, вокруг которого начал закручиваться мир.

Его голос был тихим, без намёка на силу или пафос, почти бытовым, каким можно попросить передать соль. Но в абсолютной тишине разрушенной улицы каждое слово прозвучало с резонансом колокола.

— Воспари и зажгись, Хоко.

Сначала ничего не произошло. Прошла одна секунда, другая. Кенпачи перестал ухмыляться, его единственный глаз сузился, наблюдая. Пыль продолжала свой медленный танец.

А потом свет появился не снаружи, а изнутри. Из-под кожи Масато, из пор, из-под ногтей, из уголков его глаз и из полуоткрытого рта — хлынул свет. Но это не был ослепительный, режущий взгляд луч. Это было мягкое, глубокое, густое свечение цвета полярного сияния, оттенка незамутнённого горного льда, пронизанного голубизной самого глубокого неба перед рассветом. Оно не слепило — оно заполняло. Оно лилось из него, как вода из переполненного сосуда, медленно, неотвратимо.

Свет сконцентрировался у его спины. Он заклубился, сгустился, обрёл форму. И из этого светящегося облака, с тихим, похожим на шёлковый разрыв звуком, вырвались крылья. Они были огромными, раскинувшимися на добрых пять метров в каждую сторону. Это не были крылья птицы, сделанные из перьев. Они были выкованы из того же голубого света, но свет этот застыл, приобрёл плотность и структуру. Каждое «перо» было длинным, заострённым клинком из сияющего стекла, тысячами таких клинков сложенных в идеальную, аэродинамическую форму. Эти стеклянные перья-лезвия дрожали, вибрировали от невероятного внутреннего напряжения, издавая едва уловимый высокочастотный звон, похожий на звон хрустального бокала, по которому ударили тонкой палочкой. Свет от них был не ровным, а пульсирующим, будто по жилам из светящейся голубой плазмы бежали удары гигантского сердца.

Одновременно с этим его ноги ниже колен охватило то же голубое сияние. Брюки и обмотки растворились, не сгорели, а будто были поглощённы энергией. На их месте появились мощные, изогнутые лапы, покрытые не перьями, а мелкими, плотно прилегающими друг к другу чешуйками того же сияющего голубого оттенка. Когти, выросшие из пальцев ног, были длиной в добрых пол-аршина, кривыми, острыми как бритвы и отполированными до зеркального блеска самим светом, их породившим. Когда Масато слегка перенёс вес тела, эти когти впились в раскалённый битвой камень под ногами не со скрежетом, а с тихим, влажным шх-шх, будто раскалённый металл входил в масло. Камень не треснул — он просто расплавился в небольших, дымящихся точках вокруг каждого когтя.

Пламя, голубое и прохладное на вид, но от которого воздух над ним струился маревым искажением, облепило его торс, не сжигая одежду, а существуя параллельно с ней. От его плеч, от локтей, струились длинные, подобные шлейфам шёлка, языки этого огня. Всё его тело было окутано нимбом искажённого, дрожащего пространства и невероятного, сконцентрированного света.

Кенпачи Зараки наблюдал за этим преображением, не шелохнувшись. Его ухмылка вернулась, но теперь в ней не было просто дикой радости. Появился оттенок признательности, уважительного интереса мастера, увидевшего сложную и красивую технику. Он медленно, с натужным скрипом, повернул голову, разминая шею, и его голос, хриплый и громкий, разрезал звон дрожащих крыльев и шипение пламени.

— Вот это, — произнёс он, растягивая слова, наслаждаясь их вкусом. — Вот это уже по-нашему.

Это были не просто слова. Это было разрешение. Сигнал. Констатация факта, что игра закончилась и началось настоящее дело.

И в этот момент Масато, чьи глаза теперь горели изнутри тем же ледяным голубым огнём, сделавшим радужки невидимыми, двинулся. Он не шагнул. Он не прыгнул. Крылья из стеклянного пламени за его спиной, до этого лишь дрожа, вдруг взметнулись. Это не был взмах — это был взрыв. Мощная, сокрушительная волна энергии ударила от них вниз, в землю. Камень под его ногами, и без того расплавленный, теперь вздыбился, разлетелся веером раскалённых брызг, больше похожих на лаву, чем на камень. От центра, где он стоял, во все стороны, с грохотом, заглушающим любой звук, побежали глубокие трещины, выворачивая пласты мостовой.

Когтистые лапы оттолкнулись, но не для прыжка. Они впились в землю, превратившуюся в податливую массу, и всё его тело, ведомое этим первым, освобождающим взмахом крыльев, взорвалось с места. Он не полетел — его выстрелило вперёд, оставляя за собой не след, а сплошной, расширяющийся канал турбулентного голубого огня и распылённого камня. Воздух, который секунду назад был наполнен медленной пылью, теперь закипел. Он вскипел, словно вода в котле, огромными пузырями искажения, волнами жара, от которого остатки деревянных балок на обломках стен вспыхнули мгновенно и бесшумно, превратившись в столбы пепла. Сам свет вокруг изменился — всё было окрашено в пульсирующие, мороковые оттенки синего и ультрамарина.

И всё это — взмах крыльев, взрыв камня, кипение воздуха — было лишь первым моментом. Всего лишь первой фазой. Началом.

Зависший в воздухе, в эпицентре закипающего мира, Масато Шинджи стал не человеком, а сердцевиной голубого урагана. Звук был уже не просто гулом — он превратился в сплошной, давящий на барабанные перепонки рёв. Рёв пламени, рвущегося из крыльев, рёв раскалённого воздуха, рёв разрушаемого в пыль камня внизу. Этот грохочущий поток звуков был настолько плотным, что казалось, будто он вытеснил саму атмосферу, оставив только среду для боя.

В этом голубом аду, подсвеченном снизу оранжевыми отблесками тлеющих обломков, Кенпачи Зараки не ждал. Он не принял оборонительную стойку. Он встретил ураган. Его тело, казавшееся неповоротливым, сжалось, как пружина из живого гранита, и он выстрелил вертикально вверх, навстречу падающему сверху огненному противнику. Он не летел — он проламывал пространство. Плотный воздух перед ним не расступался, а взрывался, оставляя за его спиной кратковременный конус белого пара — след преодолённого звукового барьера в первые же мгновения движения.

Масато, зафиксировав этот старт где-то краем сознания. Глаза Истины, работавшие на пределе, показали ему не одну, а дюжину траекторий сближения. Сто возможных ударов. Он проигнорировал все. Он принял решение.

«Он будет атаковать прямо. Горизонтальный разрез. Правая рука сверху. Цель — рассечь пополам от плеча.»

Мысль была холодной и ясной, как схема в учебнике по анатомии.

Крылья за его спиной, все ещё излучающие ослепительный голубой свет, не просто опустились для очередного взмаха. Тысячи перьев-лезвий на их поверхности пришли в движение независимо. Сотни из них, с лёгким, почти музыкальным звоном, отделились от основной массы. Они не упали. Они повисли в воздухе на миг, а затем ринулись вниз, навстречу восходящему Кенпачи, не как единый залп, а как умный, живой рой. Каждое перо двигалось по собственной, едва предсказуемой траектории — одни по спирали, другие зигзагами, третьи резко меняли угол, будто их направляла невидимая рука. Они оставляли за собой тонкие, дымящиеся голубые линии в воздухе — временные шрамы на самой реальности.

Кенпачи увидел этот искрящийся, поющий смертью дождь. Его ухмылка стала ещё шире. Он не стал уворачиваться. Он встретил и этот вызов. Его меч, бывший до этого просто огромным и страшным куском железа, в его руке ожил. Зараки не сделал ни одного лишнего движения. Он просто продолжал нестись вверх, а его рука с клинком превратилась в размытый серый полукруг перед его телом. Не было видно отдельных взмахов — был сплошной, вращающийся диск из стали и невероятной силы.

Первые перья-лезвия достигли этого диска. Звук их столкновения был не звоном металла, а серией коротких, хлёстких хлопков, как от лопающихся натянутых шёлковых полотен. Голубые осколки, наполненные сконцентрированной духовной энергией, разлетались во все стороны, как фейерверк. Они впивались в землю, оставляя дымящиеся отверстия, врезались в уцелевшие стены, прошивая их насквозь. Ни одно перо не достигло тела Кенпачи. Он сметал их все, не замедляя темпа восхождения, и облако голубых осколков теперь летело вверх вместе с ним, как блестящий шлейф.

«Слишком просто. Он срежет их все. Он уже здесь.»

Расстояние между ними сократилось до десяти метров. До пяти.

Масато не пытался уйти. Вместо этого его правая рука вытянулась вперёд. В его ладони, там, где секунду назад была пустота, вспыхнул сгусток пламени. Оно не раздувалось в шар, а мгновенно вытянулось, сформировалось, затвердело в потоке сияющей энергии. В его руке теперь была не просто рапира из голубого пламени. Это было воплощение точности и скорости. Длинное, прямое, невероятно тонкое лезвие, сиявшее холодным внутренним светом, будто выточенное из цельного сапфира. На его острие сгущалось крошечное, ослепительно белое пятнышко — точка, где энергия была сконцентрирована до предела. Эфеса не было, только простая крестовида, тоже сотканная из того же голубого огня. Он чувствовал вес оружия — не физический, а вес ответственности, вес сосредоточенной силы, готовой к выстрелу.

Кенпачи был уже в трёх метрах. Его меч, закончив круговое движение, замер для нового, сокрушительного удара. Масато видел, как напряглись мышцы на его плече, как изменился наклон тела.

«Сейчас. Диагональный разрез слева направо.»

И он атаковал первым. Не рапирой. Его левая рука, до этого свободно свисавшая вдоль тела, резко взметнулась вверх, ладонью вперёд. Пальцы сжались в своеобразную щепотку, указательный и средний вытянулись. Он не произнёс ни слова. Но в пространстве между его ладонью и телом Кенпачи, на полпути к цели, воздух сгустился, задрожал и вспыхнул на долю секунды бледно-золотым, полупрозрачным свечением. Это был не щит, а скорее плотная, упругая мембрана, мгновенный барьер. Бакудо № 39, Энкосен — «Круглый щит». Но не полная его форма, а усечённая, мгновенная, созданная силой воли и чистой духовной энергией, без инкантации, на чистом инстинкте.

Кенпачи, уже начавший свой удар, врезался в эту преграду не клинком, а левым плечом и частью груди. Золотой свет барьера треснул, как тонкий лёд, и рассыпался тысячами искр, но он выполнил свою задачу. Он не остановил капитана — он изменил его баланс, сместил траекторию на сантиметр, заставил его корпус чуть развернуться. Этого сантиметра было достаточно.

Рапира из голубого пламени в руке Масато исчезла. Вернее, она двинулась. Не было видно взмаха — только тонкая, голубая линия, прочертившая в воздухе короткую, смертоносную дугу. Она прошла не там, где должна была быть грудь Кенпачи, а там, где оказалось его предплечье, ведущее меч.

И она коснулась.

Не было громкого звука. Был тихий, шипящий вжжж, как от раскалённого лезвия, опущенного в воду. Плазменное лезвие рапиры встретило кожу, пропитанную чудовищным реяцу, и не прошило её насквозь. Оно вспороло. На внешней стороне предплечья Кенпачи, чуть ниже локтя, появилась длинная, ровная линия. Кожа и верхний слой мышц расступились, как масло. Из разреза не хлынула алая кровь. Края раны мгновенно обуглились, запаялись синеватым пламенем, и лишь несколько толстых, тёмно-бордовых капель успели выплеснуться наружу, чтобы тут же испариться в жарком воздухе.

Ощущение от удара донеслось до Масато по связи с его дзампакто. Это было не чувство разрезания плоти, а чувство преодоления — преодоления плотного, вязкого, невероятно прочного поля энергии. «Как резать спрессованную сталь… Он даже плоть уплотняет с помощью своей реяцу. Настоящее чудовище.»

Кенпачи не вскрикнул от боли. Он рассмеялся. Это был короткий, отрывистый, искренний взрыв хохота, который прорвался сквозь рёв боя. В его единственном глазу не было ни ярости, ни удивления. Там была чистая, безудержная радость. Боль была для него не сигналом опасности, а долгожданным приветствием, знаком того, что игра стоит своих денег.

— ХА! — прогремел его голос.

И его меч, траектория которого была нарушена, не остановился. Используя инерцию и изменив хват, Кенпачи превратил мощный диагональный рубящий удар в короткий, молниеносный горизонтальный взмах на уровне пояса. Это уже не было техникой. Это был чистый инстинкт хищника, ответившего на укус.

Масато не успевал отвести рапиру для блока. «Слишком близко. Слишком быстро.» Мысль была констатацией факта, без паники. Он принял удар.

Он не пытался увернуться всем телом. Вместо этого он подставил под траекторию меча… левую руку. Ту самую, которой только что создала бакудо. Он согнул её в локте, поднял предплечье, развернув его ребром к удару. И в тот миг, когда зазубренная сталь уже должна была снести его руку по локоть, пространство вокруг его предплечья снова дрогнуло. На этот раз вспыхнуло не золотое, а серебристо-серое, тусклое свечение. Бакудо № 8, Секи — «Отпор». Самая примитивная техника отражения, которую изучают новички в Академии. Но в исполнении Масато, встроенная в движение его тела, это была не попытка остановить неостановимое, а тактический манёвр.

Меч Кенпачи встретил это сияние. Раздался не звон, а глухой, тяжёлый БАММ, как от удара кувалды по наковальне. Серебристый свет разлетелся осколками. И лезвие продолжило движение.

Оно врезалось в предплечье Масато.

Боль была ослепительной, белой и острой. Он ощутил не просто удар, а давление, способное раздавить гору. Кости в его руке затрещали, не ломаясь полностью лишь благодаря усиленному реяцу и мгновенной реакции тела. Сталь пробила плоть, но не отсекла конечность. Она прошла на несколько сантиметров внутрь, застряв в плотной мышечной и энергетической массе. Ткань рукава и кожа вспоролись, обнажив на мгновение белую кость и ярко-алые мышцы, прежде чем их затопила волна голубого пламени.

Это и была его тактика. «Лови слабые, отвечай сильными.» Он не блокировал удар полностью — он принял его, смягчив, перенаправив часть энергии через бакудо, и позволив лезвию застрять. А в тот же миг, пока меч Кенпачи был в контакте с его телом, он действовал.

Его правая рука с рапирой, которая после первого удара уже вернулась в позицию, снова метнулась вперёд. На этот раз он целился не в конечность, а в корпус, в область чуть ниже рёбер, где даже такая туша, как Кенпачи, могла быть уязвима. Плазменное острие пронзило воздух.

Но Кенпачи уже вырывал свой меч назад. Он не стал тянуть — он дёрнул его резко, с таким усилием, что ещё больше расширил рану на руке Масато. И одновременно развернул корпус, подставив под удар рапиры не живот, а бедро, покрытое плотной тканью хакама и таким же плотным слоем духовной энергии.

Рапира вонзилась. Снова тот же шипящий звук, запах палёной плоти. Голубое пламя на конце клинка вгрызлось в мышцу бедра Кенпачи. Капитан даже не дрогнул. Он только сильнее рассмеялся, а его свободная левая рука, сжатая в кулак, рванулась вверх, прямо в грудь Масато, всё ещё находившегося в пределах досягаемости.

«Отход.»

Масато оттолкнулся. Но не ногами — крыльями. Огромные голубые плоскости за его спиной совершили резкое, хлёсткое движение вниз и назад. Воздух под ним снова взорвался, отбросив Кенпачи и его самого в противоположные стороны. Рапира выскользнула из раны на бедре капитана, оставив после себя дымящееся, почерневшее отверстие.

Они разлетелись. Масато, отброшенный взрывом воздуха, перевернулся в небе, крылья стабилизировали его, и он снова завис в двадцати метрах от земли, лицом к противнику. Его левая рука свисала, неестественно выгнутая в локте. Из глубокой, зияющей раны на предплечье струилось не только кровь, но и потоки того же голубого пламени. Пламя клубилось вокруг раны, сшивая края, обугливая ткани и наращивая новые. Кость скрипела, становясь на место. Боль была всё ещё огненной, но она отступала, замещалась холодным, знакомым ощущением регенерации — щекочущим, неприятным, но жизненно необходимым. Он согнал её на периферию сознания.

Кенпачи же опустился на землю, врезавшись в груду обломков. Он не упал, а приземлился на ноги, согнув колени и оставив под собой ещё одну небольшую воронку. Он выпрямился, оглядев свежую рану на бедре. Дыра в ткани тлела. Он шлёпнул по ней ладонью, потушив голубые искры, и снова захохотал, глядя на Масато в небе.

— Неплохо! — прокричал он, и его голос был полон одобрения. — Царапаешь! Но царапины — это удел котят! Покажи, как рвут на куски!

Масато не отвечал. Он дышал глубже, чувствуя, как каждое движение крыльев, каждое усилие по регенерации вытягивает из него энергию. Его левая рука уже могла сгибаться. Края раны стянулись голубоватым, похожим на стекло шрамом из застывшего пламени. Он перехватил рапиру в другую руку, дав повреждённой конечности время на полное восстановление. Его Глаза Истины, горевшие оранжево-золотым огнём, сканировали фигуру противника, отмечая мельчайшие смещения веса, напряжение мышц, колебания его чудовищного реяцу. «Следующая атака будет с разворота. Он использует инерцию падения. Нужно подняться выше.»

Это была не философия. Это была механика. Математика боя. Танец над пропастью, где каждый шаг вычислялся, а каждая капля пролитой крови была частью уравнения.

Воздух, казалось, кристаллизовался. Между зависшим в полёте Масато и стоящим на руинах Кенпачи возникло невидимое, пульсирующее напряжение. Это была не просто пауза перед боем. Это был миг переоценки. Кенпачи перестал смеяться. Его ухмылка никуда не делась, но в ней исчезла беспечность. Она стала сосредоточенной, цепкой. Он перестал видеть в противнике просто интересную игрушку для битья. Теперь он увидел задачу. И задачу эту он намеревался решить со всей присущей ему прямолинейной жестокостью.

Он больше не стоял просто так. Его стойка изменилась. Он широко расставил ноги, глубоко вогнав ступни в груду битого камня под собой. Его корпус слегка наклонился вперёд, как бык, готовящийся к броску. Правую руку с меча он отвёл далеко назад, левую выставил вперёд, пальцы сжались в кулак. И он начал дышать. Это не было обычным дыханием. Каждый вдох был медленным, глубоким, с присвистом, будто он втягивал в себя не воздух, а саму атмосферу разрушения вокруг. С каждым таким вдохом его духовное давление, и без того чудовищное, начинало нарастать.

Это был уже не просто гул. Это становилось физическим явлением. Реяцу Кенпачи переставало быть аурой. Оно становилось полем. Видимым невооружённым глазом. Воздух вокруг его тела начал темнеть, не от отсутствия света, а от невероятной плотности энергии. Он мерцал багрово-чёрными волнами, как марево над раскалённой пустыней. От его ног по земле, уже и так разрушенной, пошли новые трещины. Они не раскалывались — они расползались, как паутина под невыносимой тяжестью. Камни размером с человеческую голову, лежавшие неподалёку, начали вибрировать, подскакивать на месте, а затем, с резким, сухим треском, разлетались вдребезги, будто их изнутри разрывало невидимой силой. Пыль, которая медленно начала оседать после предыдущих взрывов, снова взметнулась вверх, но на этот раз её не развеяло — её прижало к земле, образовав уплотнённый, дрожащий слой.

Масато, все ещё парящий на высоте пятиэтажного дома, ощутил это давление всем своим существом. Это было не похоже на груз, давящий сверху. Это было как будто само пространство вокруг него сжималось, пытаясь раздавить его в точке. Его голубые крылья из огненного стекла, до этого уверенно державшие его на плаву, дрогнули. Кончики самых длинных перьев-лезвий начали рассыпаться на мелкие искры, не от удара, а от чистого, подавляющего силового воздействия. Воздух, которым он дышал, стал густым, как сироп, и обжигающе горячим. Каждое движение, даже просто удержание позиции, требовало теперь втрое больше усилий.

«Усиливает плотность… Но не атакует. Он сжимает пространство боя. Ограничивает манёвренность.»

Мысль была быстрой, аналитической, но под ней клокотал холодный узел тревоги. Его «Глаза Истины», и без того работающие на пределе, отреагировали на новую угрозу. Оранжево-золотой огонь в его радужках вспыхнул яростнее, ярче. Мир вокруг изменился.

Он перестал видеть Кенпачи как единое целое. Теперь он видел его как сгусток анатомии, механики и энергии. Он видел, как мощные мышцы на ногах капитана напрягаются, перераспределяя вес. Видел, как сухожилия на руке, сжимающей меч, натягиваются до предела. Видел пульсацию духовной энергии под кожей — не равномерный поток, а бурлящую, хаотичную реку, сходящуюся в мощные вихри вокруг суставов и вдоль позвоночника. Он видел тепло — не как цвет, а как градиент. Самое яркое, раскалённое до бела пятно было в центре груди Кенпачи, где билось его чудовищное сердце, качающее не кровь, а чистую боевую ярость.

Но самое важное — он видел траектории. Не одну. Не десяток. Сотни. Тысячи. Они прорисовывались в его сознании, как тонкие, светящиеся линии, расходящиеся из каждой точки тела Кенпачи. Линии возможных движений. Одни были яркими, почти гарантированными — простые, прямые атаки, основанные на текущей стойке. Другие — туманными, размытыми, возможными лишь при изменении условий. Это было похоже на чтение древнего, сложного текста, где каждое движение мышцы было иероглифом, а их сочетание складывалось в предложение, предсказывающее следующий удар.

И все эти предложения, без исключения, говорили об одном: смерть.

Каждая траектория, которую он мог просчитать, заканчивалась для него разрушением. Рассечённый пополам. Размозжённый ударом кулака. Разорванный в клочья после серии ударов. Его разум, усиленный Глазами, проигрывал эти сценарии с молниеносной скоростью, и все они заканчивались одним и тем же. Кенпачи не атаковал, чтобы победить. Он атаковал, чтобы уничтожить.

И в этот момент его собственное пламя, окутывающее его, дрогнуло. Это был не сбой в контроле. Не усталость. Это было что-то иное, глубокое, идущее изнутри. Голубое сияние его шикая, его рапиры, его крыльев, на мгновение — буквально на долю секунды — дёрнулось. Словно под ровным, мощным пламенем газовой горелки вдруг проступила неровная, дикая вспышка другого огня. Огонь был не голубым, а тусклым, грязно-оранжевым, с оттенком ржавого железа. Он не светил, а пожирал свет вокруг себя. Исчез так же быстро, как появился. Но вместе с ним пришло странное ощущение — будто где-то в самой глубине его связи с Хоко, в ядре его духовных сил, что-то шевельнулось. Что-то постороннее. Чужое. Что-то, что отозвалось на чудовищное давление реяцу Кенпачи не страхом, а… голодом. Или срывом. «Что это? Шикай? Нет… глубже.»

У него не было времени размышлять.

Кенпачи закончил свой глубокий вдох. Он замер. А потом — исчез.

Не в смысле скорости. Он физически исчез с того места, где стоял. Камни под его ногами, уже ослабленные давлением, взорвались вверх фонтанчиком пыли и щебня. Но самого его там не было.

Масато даже не успел подумать. Его Глаза Истины, обрабатывающие тысячи вариантов, выдали единственный возможный в данных условиях. «Слева. Диагонально снизу. Цель — таз, чтобы отсечь возможность полёта.»

И он двинулся. Его тело, скованное давящим полем, отреагировало не на сознательную команду, а на чистый инстинкт выживания, направляемый видением Глаз. Он не полетел в сторону. Он упал вниз, поджав ноги-лапы. В тот же миг пространство, где он только что парил, взорвалось.

Кенпачи материализовался там, как призрак. Его меч, приведённый в движение всем телом, прочертил в воздухе дугу такой силы, что за ней остался не просто след, а временный разрыв — тёмную, дрожащую полосу, в которую на мгновение затянуло клубы пыли. Удар пришёлся в пустоту. Но инерция была такова, что Зараки, не касаясь земли, развернулся в воздухе, используя лишь мышцы корпуса, и его левая нога, обутая в сандалию, рванулась вниз, туда, куда падал Масато — удар каблуком, способный раскроить скалу.

Масато, всё ещё в падении, уже знал об этом. Его Глаза показали ему траекторию ноги, силу удара, точку контакта. Увернуться полностью было нельзя. Давящее поле реяцу Кенпачи, теперь сконцентрированное в эпицентре боя, сковывало его, как вязкая смола. Он сделал то, на что был способен. Его крылья, вместо того чтобы раскрыться для полёта, на мгновение сомкнулись перед ним, сложившись в плотный, многослойный щит из голубых стеклянных перьев.

Удар каблука пришёлся в этот щит.

Звук был оглушительным. Не звон, а глухой, сокрушительный КРУХ, как от удара кувалды по броне. Весь щит из перьев вздрогнул. Десятки, сотни стеклянных лезвий разлетелись на осколки, но они не просто рассыпались — они испарились, обратившись в туман голубой энергии от чистого силового воздействия. Ударная волна пробила щит и докатилась до Масато. Она ударила его в грудь, вышибив воздух из лёгких. Его отбросило в сторону, и он врезался в полуразрушенную стену ещё уцелевшего здания.

Кирпичи и штукатурка не смягчили удар. Его тело проломило стену насквозь, вывалившись в тёмное, пыльное помещение за ней. Он рухнул на пол, покрытый обломками и битым стеклом. Боль в груди была тупой, разлитой, будто его ударили огромным бревном. Ребра трещали, но не ломались — его усиленное тело и постоянная регенерация держали кости на месте, скрепляя их пламенем.

Он лежал на спине, в облаке поднятой им же пыли, и через дыру в стене видел кусок неба, затянутого дымом. Его Глаза всё ещё горели, сканируя окружающую тьму, предсказывая возможные атаки через стены. Уши гудели. Внутри, в самой глубине, голубое пламя его шикая снова дрогнуло. На этот раз сильнее. На левой руке, там, где рапира обычно формировалась из пламени, на мгновение проступили не голубые искры, а несколько тонких, чёрных, как смола, прожилок. Они исчезли, стоило ему сконцентрироваться. Но ощущение осталось — смутное, тревожное. Будто в его духовной печи, где горел чистый огонь феникса, кто-то подбросил кусок мокрого, гнилого дерева, и теперь пламя коптило и шипело, пытаясь его переварить или выплюнуть.

Снаружи, на улице, раздался тяжёлый, мерный стук. Шаги. Кенпачи не спеша шёл к дыре в стене. Каждый его шаг отдавался в земле глухим ударом, заставляя мелкие камешки на полу подпрыгивать.

— Эй, лекарь! — раздался его голос, грубый и весёлый. — Ты же не сломался от такого слабого удара? Вылезай! Вылезай давай, слышишь?! Бой только началось по-настоящему!

Масато заставил себя вдохнуть. Воздух был полон пыли, и он закашлялся, ощущая, как голубое пламя внутри него тут же устремляется к ушибленным лёгким, снимая отёк, залечивая микроразрывы. Он поднял руку перед лицом. Рапира из голубого пламени сформировалась в его пальцах с привычной быстротой, но… острие на секунду дрогнуло, потеряв идеальную форму, став чуть более зубчатым, диким. Он сжал пальцы, и пламя послушно выровнялось.

«Концентрация. Только концентрация. Всё остальное — потом.»

Он перекатился на бок, встал на одно колено, потом поднялся. Его крылья, повреждённые ударом, уже регенерировали, но теперь они светили чуть менее ярко, а их «перья» были не такими идеально ровными. Он шагнул вперёд, к пролому в стене. Пыль оседала на его порванный хаори, на кожу. Через разрыв он видел приближающуюся массивную фигуру Кенпачи, который остановился в десяти шагах от здания, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу.

Это больше не была проверка сил. Это была проверка на прочность. Кенпачи искал не слабое место в обороне. Он искал тот предел, за которым «целитель» перестанет быть целителем и станет тем, кого действительно интересно убивать. И Масато чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями тренировок, дисциплины и пламени, что-то тёмное и голодное начинало прислушиваться к этому зову.

Масато вышел из тени разрушенного здания, переступив через груду кирпичей, обрамляющих пролом в стене. Его шаг был твёрдым, но каждый контакт подошвы его когтистой лапы с землёй отдавался в его собственном теле странным эхом, будто он ступал не по камню, а по натянутой коже барабана. Воздух снаружи был не лучше — он всё ещё дрожал от остаточного давления реяцу Кенпачи, но теперь эта вибрация ощущалась не просто как внешнее воздействие. Она резонировала с чем-то внутри него. С чем-то, что не должно было резонировать.

Кенпачи, увидев его, широко ухмыльнулся. Он не атаковал сразу. Он стоял, опирая свой меч на плечо, и изучающе смотрел на Масато. Его единственный глаз скользил по фигуре лейтенанта, отмечая каждую деталь, каждый изъян.

— Ну что, полегчало? — прокричал он, и в его голосе звучала не насмешка, а неподдельное любопытство.

Масато не ответил. Он сконцентрировался на дыхании. Глубокий вдох, медленный выдох. С каждым циклом голубое пламя, окутывающее его, должно было становиться ровнее, послушнее. Так всегда и было. Пламя Хоко было частью его, продолжением его воли, инструментом, точным как хирургический скальпель.

Но сейчас оно не слушалось.

Начиналось с малого. Стоило ему сделать вдох и мысленно приказать пламени на правом предплечье сгуститься для дополнительной защиты, как отклик шёл с задержкой в полсекунды. Небольшой, почти незаметный разрыв между волей и воплощением. Пламя всё же сгущалось, но не в виде гладкой, плотной пластины, а клочковато, с неровными, рваными краями. Оно пульсировало, и в его глубине, среди чистого голубого сияния, на мгновение проскакивали и гасли всполохи другого цвета — тусклого, ядовито-бирюзового, с прожилками оранжевого, похожего на гнойный отблеск.

Его крылья, расправленные за спиной, были самым явным индикатором. Раньше они держались неподвижно, лишь слегка вибрируя от внутренней энергии. Теперь они колыхались. Это не было плавным движением, как от ветра. Это были мелкие, отрывистые подёргивания, будто под сияющей голубой оболочкой билась и металась какая-то иная, дикая сущность, пытаясь разорвать форму изнутри. Отдельные «перья»-лезвия на кончиках крыльев то сжимались, то распрямлялись сами по себе, издавая тихий, скрежещущий звук, похожий на трение стекла о стекло. Сияние от крыльев стало нестабильным — оно то разгоралось до ослепительной яркости, заставляя тени плясать на обломках, то тускнело, окутывая Масато полумраком, в котором лишь угольно-красные отсветы тлеющих пожаров играли на его лице.

«Не сейчас… Держись. Только держись. Игнорируй.» Он сжал зубы, ощущая, как мышцы на щеках напряглись до боли. Он попытался сфокусировать взгляд на Кенпачи, активировать Глаза Истины на полную силу. Оранжево-золотой огонь в его глазах вспыхнул, но и здесь было неладное. Картина, которую он видел, не была чёткой. Траектории, обычно ясные линии, теперь расплывались, как буквы под струёй воды. Он видел не один возможный удар, а сразу десяток, наложенных друг на друга, и не мог определить, какой из них станет реальным. Более того, яркое тепловое свечение тела Кенпачи начало мерцать, искажаться. Порой казалось, что из тела капитана пробиваются чёрные, холодные щупальца, но стоило моргнуть — и они исчезали. Это были галлюцинации. Сбои в обработке информации. «Перегрузка? Нет… помехи. Изнутри.»

Кенпачи заметил изменения. Его ухмылка не пропала, но в ней появился новый оттенок — жадного, хищного интереса. Он принюхался, широко расширив ноздри, будто пытаясь уловить новый запах.

— О-о-о… — протянул он, медленно опуская меч с плеча и беря его в обе руки. — А что это у тебя? Трещит, как гнилое бревно в костре. Тебя что-то жрёт изнутри?

Масато молчал, пытаясь стабилизировать рапиру в своей правой руке. Плазменный клинок то удлинялся на несколько дюймов, то укорачивался, его острие дрожало, теряя идеальную остроту. Он чувствовал, как тепло от пламени, всегда бывшее для него успокаивающим, ровным, теперь стало неровным. Волны жара били изнутри, сменяясь внезапными приступами холодка, от которых по коже бежали мурашки. Это было похоже на лихорадку. Духовную лихорадку.

— Мне даже нравится! — рявкнул Кенпачи и без всякого предупреждения рванулся вперёд.

Это не было стремительным рывком, как раньше. Это был тяжёлый, неудержимый набег, как таран. Он бежал по развороченной земле, и с каждым шагом его реяцу, вместо того чтобы сконцентрироваться, наоборот, било наружу волнами. От его ног откатывались круги, выворачивающие грунт. Он поднял меч над головой, готовясь к простому, сокрушительному удару сверху.

Масато увидел траекторию. Вернее, увидел три, наложенные друг на друга. «Прямо… или с небольшим смещением вправо… или финт с переходом в горизонтальный разрез…» Мозг, отравленный сбоем, не мог выбрать. Он отскочил назад, взмахнув крыльями для ускорения.

Крылья откликнулись. Но не так, как нужно. Левое крыло дернулось резче, сильнее, чем правое. Вместо плавного толчка, он получил рывок в сторону. Его тело развернуло, он потерял равновесие и кувыркнулся в воздухе, едва успев подставить пламя-рапиру перед собой.

Удар Кенпачи обрушился. Он пришёлся не по центру, а скользнул по лезвию рапиры, отклонившись от первоначальной цели, но сила его была такова, что даже этот скользящий контакт отшвырнул Масато, как щепку. Его протащило по земле, оставив глубокую борозду в щебне и пыли. Голубое пламя на его груди, там, где прошла ударная волна, вспыхнуло ярко-бирюзовым цветом, и на миг Масато почувствовал не боль, а странное, щекочущее онемение, будто эта часть тела перестала быть его.

Он вскочил на ноги, дыхание сбилось. Регенерация, всегда работавшая автоматически, бросилась залечивать новые ушибы и ссадины. И она сделала это слишком быстро, слишком агрессивно. Голубое пламя на ссадинах закипело, ткань под ним срасталась не плавно, а с неприятным, судорожным подёргиванием. На его левом плече, где камень пробил кожу, пламя не просто затянуло рану — оно образовало небольшой, бугристый нарост из застывшей энергии, похожий на голубой струп. Ощущение было чужим, неконтролируемым, будто его тело лечил не он, а какой-то неведомый, поспешный автомат.

— Ха-ха! Вижу, вижу! — Кенпачи, не преследуя сразу, наблюдал за ним, словно за редким зрелищем. — Огонь пляшет! Руки дрожат! Давай, покажи больше! Что там у тебя внутри сидит?

Масато попытался атаковать, чтобы перехватить инициативу. Он вытянул руку, и из кончиков его пальцев, помимо рапиры, вырвался веер из десятка мелких, игольчатых всполохов пламени — его версия дистанционной атаки, точной и быстрой.

Но пламя опоздало. Команда была дана, а выстрел произошёл на полсекунды позже. Иглы вылетели не веером, а кучно, потеряв прицел. Кенпачи даже не стал уклоняться. Он махнул мечом перед собой, как мухобойкой, и сбил большинство игл. Несколько всё же вонзились ему в грудь и предплечье, оставив маленькие дымящиеся точки. Он посмотрел на них, потом снова на Масато, и его смех стал громче.

— Совсем разладилось! — он начал приближаться шагом, уже не бегом, наслаждаясь зрелищем. — Интересно, что будет, если ткнуть в тебя поглубже? Может, твоё нутро наружу вывалится?

Масато отступал, пытаясь перестроиться. «Кидо. Нужно использовать бакудо. Сковывающее. Остановить его, чтобы выиграть время.» Он поднял левую руку, пальцы сложились в знакомую мудру для бакудо № 62 — «Хьяппоранкан». Он мысленно произнёс название, сконцентрировал реяцу…

И внутри что-то дёрнулось. Резкая, пронзительная боль, не в теле, а где-то в самой основе его духовных сил, пронзила его, как игла. Он вздрогнул, и сложение пальцев распалось. Вместо фиолетового жезла сковывающей энергии из его ладони вырвался клубок неконтролируемого, дикого пламени, окрашенного в тот самый ядовито-бирюзовый и оранжевый цвет. Оно шипело и булькало, как кислота, упало на землю и стало разъедать камень, вместо того чтобы лететь к цели.

Паника, холодная и тошнотворная, впервые за весь бой закралась в его сознание. Это был не страх смерти. Это был страх потери контроля. Страх перед тем, что его собственная сила, его дзампакто, его сущность целителя, отворачивается от него, загрязняется чем-то изнутри. «Что происходит? Что это? Инфекция… Духовный Паразит?… Хоко решил пошутить?!»

Кенпачи был уже в пяти шагах. Он видел провал с кидо, видел панику в глазах Масато, и его азарт достиг пика.

— Ну же! — зарычал он. — Не сдавайся! Дай мне посмотреть, на что ты способен, когда сойдёшь с ума!

И он нанёс удар. Не самый сильный. Не самый быстрый. Но рассчитанный. Горизонтальный разрез на уровне пояса.

Масато, его «Глаза Истины» залитые помехами, увидел удар слишком поздно. Он попытался отпрыгнуть, но его собственное пламя на ногах-лапах среагировало вяло, неуверенно. Лезвие меча Зараки прочертило линию по его животу.

Боль была огненной и яркой. Но хуже было то, что последовало за ней. Голубое пламя регенерации ринулось закрывать рану. И оно сделало это с уродливой, пугающей скоростью. Плоть срасталась неаккуратно, образуя грубый, выпуклый шрам из застывшей энергии. А из самой раны, вместе с кровью, на миг брызнуло несколько капель той самой густой, мутной жидкости с радужным отливом — того «огненного гноя», что был предвестником конца. Он почувствовал слабость, головокружение. Его пламя вокруг тела погасло на мгновение, затем вспыхнуло снова, но теперь его цвет был явно смешанным — голубой боролся с бирюзовым и оранжевым, как два разных огня в одной печи.

Он стоял, согнувшись, одной рукой прижимаясь к свежему шраму на животе, другой опираясь на колено. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Крылья за спиной беспорядочно бились, как у раненой птицы, сбрасывая искры и клочья сияющей субстанции. Он поднял взгляд на Кенпачи, и в его оранжево-золотых глазах, помимо боли и усилия, читалась новая эмоция — недоумение. Ужас перед тем, что происходит в нём самом.

Кенпачи опустил меч, рассматривая его с почти научным интересом.

— Вот оно, — пробормотал он. — Вот где собака зарыта. Ты не просто слабеешь. Ты перерождаешься. Во что-то… другое. — Он облизнул губы. — Ещё интереснее.