Блич: Целитель

Глава 62. Шпионаж на большой перемене

Следующий день начался не в душном классе, а под низким, серым, обещающим дождь небом на свежем воздухе. Урок физкультуры. Школьный стадион, с его шершавыми, вытоптанными беговыми дорожками, встречал их запахом влажной земли, скошенной травы и далёкого, сладковатого дыма от осенних костров где-то за оградой. Воздух был прохладным, прозрачным, каждое дыхание оставляло маленькое облачко пара.

Класс 1–3, переодетый в спортивные костюмы, кучковался у стартовой линии. Учитель физкультуры, мужчина лет сорока с бычьей шеей и короткой, ёжиком, стрижкой, отдавал команды громким, раскатистым голосом, который нёсся по пустому полю.

— Пять кругов! Спокойный темп! На выносливость! Не гонитесь за скоростью! Пошли!

Толпа учеников лениво, с неохотой сдвинулась с места. Бег на выносливость в четверг утром не входил в список любимых занятий большинства. По дорожке растеклась неровная цепочка из пыхтящих, переговаривающихся, спотыкающихся тел.

Шинджи Хирако сразу же занял позицию в самом хвосте. Он не просто бежал медленно. Он бежал нарочито плохо. Его шаги были семенящими, неровными, корпус раскачивался из стороны в сторону с преувеличенной неловкостью. Он тяжело дышал уже на первом круге, хотя по его лицу было видно, что это игра. Когда мимо него, пыхтя, пробегал учитель, Шинджи, едва переводя дух, окликнул его:

— Сэнсэй… а какой… философский смысл… в этом беге по кругу? — выдохнул он, и в его голосе сквозь показную усталость пробивалась знакомая ироничная нота.

Учитель физкультуры, привыкший ко всему, но не к философии на бегу, сбился с шага.

— Какой ещё смысл? Укрепление организма! Дисциплина!

— Но мы же… бежим туда… где уже были, — продолжал Шинджи, делая вид, что вот-вот споткнётся. — Это же… метафора. Жизни. Бежим, устаём, возвращаемся к началу. Может… лучше сразу сесть и подумать о вечном?

Учитель фыркнул и ускорился, оставив Шинджи позади, явно решив не ввязываться в дискуссию. Шинджи, довольный собой, сбавил темп ещё больше, почти перейдя на шаг, и продолжил своё философское размышление в полголоса, обращаясь уже к бегущему рядом случайному однокласснику, который лишь недоумённо покосился на него.

Тем временем, метрах в пятидесяти впереди, бежал Масато.

Его бег был полной противоположностью клоунаде Шинджи. Он не был быстрым. Не был впечатляющим. Он был… идеально ровным. Каждый его шаг был одинаковой длины, каждый толчок от дорожки — с одинаковой силой. Руки согнуты в локтях под одним и тем же углом, корпус слегка наклонён вперёд, голова поднята. Его дыхание было не слышно даже с близкого расстояния — ровные, глубокие вдохи и выдохи через нос, будто работала отлаженная машина, а не живой человек. Он бежал ровно посередине группы, не пытаясь никого обогнать, но и не позволяя никому оторваться слишком далеко. Его движение было настолько экономичным, лишённым суеты, что на него невозможно было не обратить внимание. Он выглядел как профессионал, нарочно сдерживающий себя, чтобы не уйти далеко вперёд от любителей.

Учитель физкультуры, пробегая мимо него на втором круге, не мог не заметить эту аномалию. Он замедлился и какое-то время бежал рядом, пристально изучая Масато боковым зрением. Лицо парня было спокойным, на лбу не было и намёка на пот, лишь лёгкий румянец на скулах.

— Шинджи, — окликнул его учитель, и в его голосе звучало не раздражение, а чистое профессиональное любопытство. — Ты… занимался каким-то спортом раньше? Бегом? Лёгкой атлетикой?

Масато, не сбивая ритма, повернул к нему голову.

— Нет, сэнсэй, — ответил он так же ровно, как бежал. — Не занимался.

— Но у тебя… постановка дыхания, техника… — учитель покачал головой. — Это не с улицы берётся. Ты точно нигде не тренировался? Может, в другой школе в секции был?

— Нет, — повторил Масато. Он не лгал. Он действительно никогда не занимался спортом в человеческом понимании. Его «тренировки» проходили на плацу 4-го отряда под присмотром Уноханы или в подземном зале у вайзардов. Там учили не бегать по кругу, а выживать. А выживание требовало именно такой экономии сил — бежать ровно столько, сколько нужно, ровно с той скоростью, которая необходима, и никогда, ни на йоту, не тратить энергию попусту.

Учитель ещё секунду пытливо смотрел на него, затем фыркнул и ускорился, чтобы догнать другую группу. Но недоумение на его лице не исчезло. Эта «нечеловеческая нормальность», эта машинальная точность движений вызывала лёгкий, почти инстинктивный дискомфорт. Как будто смотришь не на ученика, а на очень хорошо запрограммированного андроида.

Сзади, отстав на добрый круг, Хирако, всё ещё ковыляя в своём пародийном стиле, прокричал им вдогонку, едва хватая воздуха:

— Не мучайте его вопросами… сэнсэй! Он просто… не умеет уставать! Врождённый дефект!

Его слова потерялись в общем шуме и пыхтении, но Масато их услышал. Он не отреагировал. Его внимание уже переключилось с собственного бега и реакции учителя на другого бегуна.

Куросаки Ичиго.

Тот бежал впереди, в первой десятке. И его бег тоже был примечательным, но по другим причинам. Он не был техничным. Его движения были мощными, немного угловатыми, как у спринтера, которого заставили бежать длинную дистанцию. Но что действительно цепляло взгляд (и духовное восприятие Масато), так это его темп. Он держал скорость ощутимо выше, чем требовалось для «спокойного бега на выносливость». И делал это неосознанно. Он не вырывался вперёд, не соревновался. Он просто… бежал в том ритме, который был для него естественным. А этот естественный ритм для обычного школьника был завышенным.

«Инстинктивно, — фиксировал Масато, не отрывая от него своего расфокусированного взгляда. — Даже в расслабленном состоянии, даже скучая на уроке физкультуры, его тело выбирает более высокий уровень энергозатрат. Базальный метаболизм духовной системы повышен. Он не старается. Он просто существует на этих оборотах».

Масато видел, как плечи Ичиго работали в такт бегу, как чётко, без сбоев, шло его дыхание — не такое отлаженное, как у Масато, но мощное, ровное. Он не пыхтел, как большинство. Он дышал, как двигатель. И этот двигатель, даже на холостом ходу, выдавал больше мощности, чем нужно для простой школьной пробежки.

Это было новым пунктом в его мысленном списке наблюдений. Не эмоциональный скачок. Физиологическая константа. Ичиго был запрограммирован на большее с самого начала. Его норма — это уже выход за пределы человеческой нормы. И самое тревожное было в том, что он, судя по всему, даже не подозревал об этом. Для него это и было нормально.

Масато продолжил бежать своим идеально ровным шагом, отмеряя круги по шершавой дорожке, вдыхая холодный осенний воздух, чувствуя, как гигай отзывается на нагрузку чуть более учащённым сердцебиением. А его сознание, отделённое от этого физического усилия, продолжало свою работу: собирало данные, анализировало, сопоставляло. Философские кривляния Хирако на заднем плане и нечеловеческая нормальность Ичиго на переднем — оба были сигналами. Просто одни были смешными и нарочитыми, а другие — тихими, естественными и от этого гораздо более серьёзными.

После урока физкультуры класс вывалился в коридор разгорячённым, влажным и шумным. Запах пота, дезодоранта и влажной ткани смешался с вечным школьным «букетом». Но сейчас к нему добавился главный аттракцион большой перемены — запах еды, плывущий из столовой. Это был густой, сложный аромат: жареный во фритюре тонкацу, сладковатый карри, кисловатые маринованные овощи, сладкие булочки, запах варёного риса и перегретого масла. Он валом катился по коридорам, манил и дразнил.

Шум достиг апогея. Гул сотен голосов сливался в непрерывный рёв, в котором отдельные слова тонули, как щепки в бурной реке. Смех, крики, спортивные приветствия, споры, звон посуды, скрип кроссовок по линолеуму — всё это создавало идеальный, непроницаемый фон. Поле боя мирного, повседневного, за которым можно было спрятать что угодно.

Шинджи Хирако немедленно растворился в этой каше. Но не как Масато — в тени. Наоборот, он ринулся в самый эпицентр. Масато видел, как тот протиснулся к группе парней из соседнего класса, что обсуждали вчерашний матч. Шинджи, не моргнув глазом, влез в их разговор с какой-то абсолютно абсурдной статистикой о «среднем количестве пасов на квадратный метр поля в дождливую погоду». Парни сначала опешили, потом начали спорить, и через минуту Шинджи уже жестикулировал в центре круга, его голос пробивался сквозь общий гул. Потом он переместился к девчонкам у окна, обсуждавшим новую дораму. Через пять минут он уже давал им советы по поводу взаимоотношений героев, основываясь на «законах духовной синхронизации». К концу перемены он успел поговорить с учителем математики о красоте геометрических прогрессий и с уборщицей о философии чистоты. Его везде запоминали. Не как нового друга, а как «того самого странного парня с светлыми волосами». Он создавал вокруг себя информационный шум, маскирующий их присутствие самым надёжным образом — становясь слишком заметным, чтобы быть подозрительным.

Масато же выбрал другую тактику. Он купил в автомате в дальнем конце коридора банку холодного чая. Автомат жужжал, клацал, и банка с глухим стуком упала в лоток. Он прислонился к стене рядом, в узкой нише между шкафчиками и пожарным щитом. Здесь было относительно тихо, и открывался хороший обзор на центральную часть коридора, где кипела жизнь.

Он сделал глоток чая. Сладковатая, холодная жидкость обожгла горло. Он закрыл глаза, но не чтобы отдохнуть. Он настраивал своё восприятие. В гигае его духовные чувства были притуплены, как слух под водой, но не отключены полностью. Он сосредоточился не на поиске мощных сигналов — Ичиго, например, чьё присутствие где-то в толпе ощущалось как далёкий, ровный гул. Он искал нечто иное: микровсплески. Кратковременные, слабые, как вспышки спичек в темноте.

И он начал их ловить. Там, где кто-то засмеялся особенно искренне — крошечный, тёплый выброс. Там, где вспыхнула ссора из-за места в очереди — резкий, колючий импульс раздражения. Там, где учитель отчитал ученика — волна страха и обиды, тут же подавленная. Школа Каракуры, как он начинал понимать, была не просто зданием. Это был аномально плотный узел. Узел судеб, эмоций, подростковых драм и надежд. Здесь концентрировалась не духовная энергия в чистом виде, а её сырая, неоформленная производная — человеческие чувства. И в этом котле что-то бродило. Не только Ичиго. Что-то ещё. Те самые мимолётные всплески, которые тут же гаснут, словно кто-то нажимает на выключатель внутри себя.

«Здесь слишком много всего, — думал Масато, делая ещё один глоток. — Слишком много жизней на квадратный метр. Идеальная среда для маскировки. И для роста чего-то… чужого».

Именно в этот момент его уединение нарушили.

Из-за угла, торопясь и глядя куда-то в пол, вышла девушка. Невысокая, с длинными рыжими волосами, в аккуратной школьной форме с красным бантом. Она шла, листая какую-то тетрадь, и совершенно не смотрела по сторонам. Она на полном ходу врезалась в него плечом.

Столкновение было несильным. Но девушка взвизгнула от неожиданности, её тетрадь вылетела из рук, разлетевшись листами по грязному линолеуму. Она отпрыгнула назад, её большие глаза стали огромными от паники.

— Ой! Ой, простите! Я… я не смотрела! — затараторила она, её голос звучал испуганно и виновато одновременно. Она тут же присела, начав судорожно сгребать разлетевшиеся листы, её руки дрожали. — Я такая невнимательная! Я вас толкнула! Вы не ушиблись? Ой, ваша банка… вы ничего не пролили на себя?

Масато замер. Его аналитический ум, только что сканировавший эмоциональный фон коридора, столкнулся с чистой, неразбавленной искренностью паники. Не злобы. Не раздражения. Искреннего, почти болезненного сожаления о ничтожном пустяке. Он не знал, как на это реагировать. С шинигами, с вайзардами, даже с Ичиго — были понятные схемы. А здесь…

Он молча поставил банку на пол, присел рядом и стал помогать ей собирать листы. Его движения были медленными, точными.

— Всё в порядке, — тихо сказал он. — Ничего страшного.

— Нет, это я… я всегда такая неуклюжая, — продолжала она, чуть не плача. Она подняла на него глаза, и Масато увидел в них не страх перед ним, а страх за него, за то, что причинила ему неудобство. Это было настолько чуждо его опыту, что вызвало лёгкую растерянность. — Спасибо, что помогаете… и что не рассердились. Вы… вы очень спокойный.

Она собрала последний лист, встала, прижимая помятую тетрадь к груди. Её лицо было раскрасневшимся от смущения.

— Меня зовут Иноуэ Орихимэ, из класса 1–3. Ещё раз извините!

Она поклонилась так низко, что её чёлка коснулась пола, затем, не дожидаясь ответа, рванула прочь, растворившись в толпе так же внезапно, как и появилась.

Масато остался стоять на коленях, держа в руке последний поднятый им листок — это был конспект по биологии, исписанный аккуратным, округлым почерком с маленькими нарисованными на полях цветочками.

«Иноуэ Орихимэ, — мысленно повторил он. — Класс 1–3. Значит, одноклассница».

Он медленно поднялся, положил листок на ближайшую тумбу, где его, возможно, позже найдут, и поднял банку с чаем. Он чувствовал странное послевкусие от этой встречи. Не силу. Не угрозу. Что-то иное. Как будто он наткнулся не на аномалию силы, а на аномалию… доброты. Неправильной, чрезмерной, почти болезненной доброты, которая заставляет человека извиняться перед миром за своё существование. И эта доброта, почему-то, беспокоила его больше, чем открытая агрессия.

Из толпы метрах в десяти от него показался Хирако. Он поймал взгляд Масато и, широко ухмыльнувшись, поднял большой палец вверх, явно намекая на только что произошедшую «социализацию». Масато сделал вид, что не заметил, и отвёл взгляд, снова упираясь в стену.

Но в его мысленном списке наблюдений, рядом с пунктами про Ичиго, появилась новая строчка. Не про скачки реяцу. Не про силу. А про ощущение. Иноуэ Орихимэ. Потенциальный якорь. В том смысле, что в этом бушующем море подростковых эмоций её «неправильная доброта» была чем-то настолько ярким и хрупким, что могла стать точкой притяжения. Или точкой разлома. Всё зависело от того, кто и как попытается этим воспользоваться.

Он допил чай, смял банку лёгким движением руки, превратив её в комочек и отнёс к урне. Перемена подходила к концу. Рёв в коридоре начал спадать, уступая место более организованному движению к классам. Школа как поле боя ненадолго затихала, готовясь к следующему акту. А Масато, наблюдатель в тени, продолжал собирать пазл, кусочки которого становились всё более странными и тревожными.

Учебный день доживал свои последние минуты. Звонок с последнего урока прозвучал как долгожданная амнистия. Солнце, уже не такое яркое, косо падало на крыльцо школы, вытягивая длинные тени от учеников, высыпавших на улицу, словно горох из перевернутой банки. Воздух был наполнен гомоном — смехом, прощальными криками, обсуждением планов на вечер, скрипом велосипедных цепей и рёвом отъезжающих автобусов. Запах пыли, асфальта, нагретого за день, и сладковатого дыма от уличных лотков с такояки смешивался с остатками школьных ароматов.

Масато и Хирако вышли в эту суету одними из последних. Хирако что-то бормотал себе под нос, пересчитывая на пальцах количество «странных личностей», с которыми он успел пообщаться за день. Масато же просто шёл, слегка опустив голову, его сумка висела на одном плече. Они собирались незаметно раствориться в потоке и двинуться в сторону дома вайзардов, продолжая по дороге тихий анализ сегодняшних наблюдений.

Именно в этот момент, когда они уже почти миновали школьные ворота, случилось непредвиденное.

Из-за угла забора, где стояла пара плакучих ив, выскочила Маширо. Она была не в своей обычной домашней одежде, а в ярко-розовой кофте с капюшоном, ушами и огромной, сияющей улыбкой на лице. Её светлые зелёные волосы развевались на бегу.

— МА-СА-ТО-О-О! — завопила она на весь квартал, размахивая руками так энергично, будто пыталась взлететь. — МАСАТО! ПРИВЕ-Е-Е-Т!

Её голос, высокий, пронзительный и беззаботно радостный, прорезал общий гул как нож. Десятки голов повернулись в их сторону. Ученики, уже разошедшиеся по своим делам, замедлили шаг, удивлённо глядя на эту сцену. Маширо, не обращая ни на кого внимания, подлетела к ним и, не сбавляя скорости, врезалась в Масато, обхватив его за талию в стремительном объятии.

— Я так за вами соскучилась! Вы почти не появляетись дома! — протрещала она, набросившись на Масато с объятиями. Скорее всего, Хирако ждала бы также учесть, но чуть позже. — Ты тут учишься? Как интересно! А я тебя ждала! Ты не поверишь что сегодня произошло! Вы не поверите! Вы с Хирако должны это услышать!

Мир для Масато на секунду сузился до этого розового комка энергии, вцепившегося в него, до десятков любопытных взглядов и до леденящего ужаса, который он почувствовал, а не увидел, исходящим от Хирако. Из уголка глаза он видел, как лицо Хирако, обычно выражающее лишь скептическую усталость, исказилось настоящей, животной паникой. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, а губы беззвучно прошептали: «Нет. Нет-нет-нет-нет-нет».

Легенда, их тщательно выстроенная легенда о двух тихих переводниках, рассыпалась в прах за две секунды. Громкий, узнавший его по имени человек, обнимающий его на виду у всего класса — это был крах. Полный и безоговорочный.

«Какого черта она вообще здесь делает?! Неужели она забыла о нашем плане?! И это после того как сама же искала нам униформу?!»

Мысль Масато пронеслась со скоростью пули, отскакивая от вариантов: оттолкнуть её? Сделать вид, что не знает? Бежать? Все варианты были хуже.

И тогда сработал не рассудок, а что-то более глубокое — инстинкт выживания, отточенный столетиями жизни в тени, умение врать так, чтобы это звучало правдой, потому что ложь заключалась не в словах, а в опущенной информации.

Он не оттолкнул Маширо. Он положил руку ей на голову, мягко, почти отечески. Его лицо, обычно бесстрастное, приняло выражение… смущённой досады. Не злости. Не страха. Именно той досады, которую испытывает старший брат, когда младшая сестра устраивает сцену на публике.

— Маширо, — произнёс он тихо, но твёрдо, и его голос, к его собственному удивлению, звучал ровно, с лёгким укором. — Я же говорил, не встречай меня у школы. Ты же видишь, люди смотрят.

Маширо оторвала от него лицо, её большие глаза стали ещё больше от недоумения.

— Но я же…

— Это моя сестра, — повернулся Масато к ближайшим одноклассникам, которые уже начали перешёптываться. На его лице играла слабая, извиняющаяся улыбка. — Младшая. Очень… энергичная. И совершенно не умеет слушаться.

Хирако рядом выдохнул так, будто его только что достали из петли. Его паника сменилась немым восхищением. Он кивнул, подхватывая версию.

— Да, да, твоя сестрёнка очень непослушная! Ну ты даёшь, Маширо! На весь район кричишь! — засмеялся он, но смех был немного напряжённым.

Маширо, наконец осознав, что происходит что-то не то, замолчала, лишь смотрела на Масато круглыми глазами, пытаясь понять игру.

И тут в разговор вмешался тот, чьё внимание было хуже всего привлекать в данный момент.

Ичиго Куросака, который как раз проходил мимо со своей сумкой, закинутой за плечо, остановился. Он посмотрел на Масато, на обнимающую его Маширо, на слегка бледного Синдзи. На его лице появилось привычное выражение скучающего недоумения.

— Сестра, говоришь? — произнёс он, и в его голосе не было подозрения, а лишь констатация факта. — Странная у тебя семья, Шинджи. Брат-молчун и сестра-энерджайзер. У меня кстати тоже есть сестра. Целых две.

Масато повернулся к нему. Внутри всё было холодно и спокойно. Кризис миновал. Теперь нужно было закрепить версию. Он посмотрел прямо в глаза Ичиго, и на его лице не было ни тени лжи, лишь та же усталая, немного ироничная искренность, с которой он говорил на уроке истории.

— Ты даже не представляешь, насколько странная, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая глубокая, неподдельная усталость от «семейных дел», что это было чистой правдой. Потому что он, по сути, и не врал. Маширо была частью его новой, странной семьи. И она действительно была энерджайзером. А он действительно был молчуном. Просто масштаб этой «семьи» и причины её странности были немного иными.

Ичиго хмыкнул, покачал головой.

— Ну, удачи с этим, — бросил он через плечо и пошёл дальше, явно потеряв интерес к семейной драме новичков.

Напряжение спало. Зрители, не увидев продолжения скандала, стали расходиться. Хирако подошёл ближе, его лицо всё ещё было бледным.

— Маширо, что ты, чёрт возьми… — начал он шипеть, но Масато его остановил лёгким движением руки.

— Всё в порядке, — сказал он, всё ещё держа руку на голове Маширо. — Просто… неожиданная встреча. Пойдём домой. Вместе.

Маширо наконец поняла, что натворила. Её лицо вытянулось.

— Ой… я всё испортила? — прошептала она.

— Нет, — честно ответил Масато. — Почти. Но уже нет.

Маска едва не треснула. Но Масато, своей ледяной импровизацией, буквально на лету склеил трещину, превратив угрозу в неловкую, но правдоподобную бытовую сценку.

Они пошли втроём, Маширо теперь шла тихо, изредка поглядывая на Масато виноватыми глазами. Хирако шёл рядом, всё ещё слегка трясясь от адреналина.

— «Ты даже не представляешь», — передразнил он наконец тихим голосом, и в его тоне звучало уже не паника, а почтительное изумление. — Блин, напарник. Ты не придумал ничего лучше?

Масато не ответил. Он смотрел вперёд, на уходящую вдаль улицу. Рука, которую он положил на голову Маширо, всё ещё чувствовала тёплые, непослушные волосы. Его маска — маска обычного ученика — устояла. Но в этот момент он отчётливо понял, насколько она хрупка. И сколько таких «Маширо», готовых в любой момент выскочить из-за угла с криками и объятиями, таилось не только в школе, но и в их собственной, новой, странной жизни.

_____________***______________

Дом вайзардов поглотил их своим привычным хаосом. Запах жареной картошки и чего-то подгоревшего вперемешку с запахом старого дерева и духов Хиори встретил их в прихожей. Из гостиной доносились звуки телевизора и перебранка Лава и Роуза по поводу какого-то музыкального клипа. Маширо, получив прощение в виде поручения помыть посуду за всеми, скрылась на кухне с виноватым, но облегчённым видом.

Масато и Шинджи поднялись наверх, в комнату Масато. Здесь было тихо. Вечерний свет, оранжевый и густой, как сироп, заливал комнату через единственное окно, выхватывая из полумрака простую кровать, стол и стул. Пылинки в луче света казались золотыми.

Шинджи плюхнулся на стул, закинув ноги на кровать, и выпустил долгий, свистящий выдох. Его лицо в сумерках выглядело усталым по-настоящему, без намёка на привычную иронию.

— Ну, — произнёс он, глядя в потолок. — День прошёл весело. Особенно кульминация. Я думал, у меня сердце остановится. «Сестра». Чёрт, Масато, у тебя стальные нервы. Ледяные, кованые, стальные.

Масато стоял у окна, прислонившись к косяку. Он смотрел на улицу, где зажигались первые фонари, а тени становились длинными и густыми.

— Это была единственная логичная версия, — сказал он просто. — Любая другая вызвала бы вопросы. И лишнее внимание. У нас секретная миссия, на нас не должны особо много глазеть. Мы не должны привлекать внимание.

— Логичная, — фыркнул Шинджи. — В ситуации, где наша логика заканчивается на «не привлекать внимания», а начинается где-то в районе «розовая катастрофа с ушами выбегает из-за угла». — Он помолчал. — Знаешь, я начинаю думать, что это не школа.

Масато повернул к нему голову.

— Что тогда?

— Инкубатор, — Шинджи провёл рукой по лицу. — Инкубатор для сюжетных проблем. Место, куда судьба сбрасывает всех, кто слишком странный, слишком сильный или просто слишком… живой, чтобы быть нормальным. И оставляет их тут дозревать, пока не случится что-нибудь интересное. Или ужасное. Скорее, и то, и другое сразу.

Его слова, произнесённые с обычной, полунасмешливой интонацией, на этот раз звучали без шутки. Была лишь усталая констатация наблюдения.

Масато кивнул, возвращая взгляд к окну. Он думал о том же. Только другими словами.

— Они тянутся друг к другу, — сказал он тихо. — Не случайно. Иноуэ. Куросаки. Тацуки. Даже тот болтливый Кейго. Они образуют… группу. Не просто друзья. Гравитационное поле. И центр этого поля — Ичиго. Он не просто сидит там. Он создаёт вокруг себя турбулентность. Эмоциональную, духовную… судьбоносную. Все, кто обладает хоть каким-то потенциалом, любым искажением нормы, неосознанно сдвигаются в его сторону. Как железные опилки к магниту.

Хирако свистнул.

— Турбулентность. Хорошее слово. Значит, наша «пауза», если она тут есть, рано или поздно тоже попадёт в эту воронку.

— Уже попала, — поправил его Масато. — То касание, что я почувствовал… оно было направлено на него. На центр. Значит, «пауза» уже реагирует на его присутствие. Возможно, даже не осознавая этого.

Они замолчали. В комнате было слышно, как на кухне звякает посуда, которую моет Маширо, и далёкие голоса из гостиной. За окном полностью стемнело, и теперь стекло отражало лишь тусклый свет лампы в комнате и их собственные силуэты.

Масато смотрел на своё отражение в тёмном стекле. На лицо, которое было маской. На тело-гигай, которое было фильтром. Он думал не о конкретных людях. Он думал о плотности. О том, как много всего собралось в одном, непримечательном на первый взгляд месте. Школа Каракуры. Обычное здание с обычными учениками.

Но именно в этой обыденности таилась аномалия. Не в стенах, не в учебниках. В людях. В их неосознанной, тянущейся друг к другу странности.

«Здесь слишком много «живых», — подумал он, и мысль эта была не о биологической жизни, а о чём-то ином. О накале эмоций, о силе характеров, о потенциале, который ещё не раскрылся, но уже давит на окружающую реальность, как перегретый пар на крышку котла. — Слишком много энергии в маленьком пространстве. Слишком много пересекающихся судеб. Слишком много точек напряжения».

И где есть напряжение, рано или поздно происходит разряд. Трещина. Поломка.

Именно поэтому здесь скоро что-то сломается. Он не знал что. Не знал когда. Но уверенность в этом росла с каждым днём наблюдения. Школа переставала быть просто местом их миссии. Она становилась эпицентром. Тихим, пока ещё спящим, но неумолимо сгущающимся эпицентром бури.

— Итог недели? — спросил Шинджи, нарушая тишину. Он уже восстановил часть своего обычного тона, но в нём теперь чувствовалась усталая серьёзность.

— Итог, — сказал Масато, отворачиваясь от окна. — Комедия стала глубже. Теперь мы не просто странные новички. Мы странные новички с энергичной сестрой. Наблюдение усложнилось, но маска держится. Я начинаю чувствовать среду. Не просто сканы реяцу. Её… ритм. Её болезненные точки. Ичиго пока ничего не знает о том, чем мы занимаемся. Но ощущение слежки… оно нарастает. Не нашей. Чьей-то ещё. И школа… — он сделал паузу, — …окончательно фиксируется как ненормальное место. Не из-за призраков или монстров. Из-за людей, которые в ней учатся.

Хирако медленно поднялся со стула.

— Ну что ж. Значит, работаем дальше. Инкубатор инкубатором, но яйца нам ещё предстоит пересчитать. И желательно — до того, как из них что-нибудь вылупится. Спокойной ночи, напарник. И… спасибо за сегодня. За «сестру».

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Масато остался один в темнеющей комнате. Он подошёл к столу, где лежал его серый блокнот. Он открыл его на последней странице, взял ручку. Но писать не стал. Он просто сидел и смотрел на чистый лист, слушая, как за стеной кто-то смеётся, как скрипят половицы под чьими-то шагами, как за окном шумит ночной город.

Школа как аномалия. Инкубатор проблем. Центр турбулентности. Названия могли быть разными, но суть была одна: они сидели в самом сердце чего-то большого, что ещё только собиралось произойти. И их роль — роль наблюдателей с последней парты — с каждым днём становилась всё важнее и всё опаснее. Потому что наблюдать за приближающейся катастрофой — одно. А решить, что делать, когда она начнётся — совсем другое. И это «другое» неумолимо приближалось вместе с каждым новым школьным днём.