Блич: Целитель

Глава 49. Битва чудовищ. Часть 2

Звон был не звуком, а физическим ощущением в зубах, в костях, в наполненных кровью дёснах. Казалось, будто гигантский хрустальный колокол, висящий где-то между небом и землёй, получил трещину — не разбился, а именно треснул, и эта трещина теперь гудела на частоте, от которой слезились глаза и ныли старые раны. Чёрные шрамы в воздухе, те самые, что образовались от рёва зверя, сомкнулись. Но они не исчезли бесследно. На их месте осталась странная, зеркальная рябь — как будто пространство, будучи разорванным и сшитым обратно, теперь дрожало от шока, не в силах сразу вернуть себе прежнюю плотность и прозрачность.

Воздух не ревел. Не свистел. Он вибрировал. Медленной, тяжёлой, почти медитативной вибрацией, которая заставляла мелкие камешки на земле подпрыгивать и сталкиваться друг с другом в тихом, хаотическом танце. Пыль, поднятая в эпицентре предыдущего столкновения, не оседала, а зависла в этой вибрирующей атмосфере, образуя неподвижное, золотисто-серое марево, сквозь которое свет угасающих пожаров пробивался размытыми, дрожащими лучами.

Казалось, сам мир решил взять паузу. Сделать один глубокий, дрожащий вдох перед тем, как продолжить самоуничтожение.

В центре этого замершего, вибрирующего хаоса стояли они.

Кенпачи Зараки. Его ноги по щиколотку погружены в свежесозданную воронку из щебня и пыли. Камень вокруг его сандалий был не просто раздроблен — он был расплющен, словно гигантский пресс вдавил его в землю, создав идеально гладкое, слегка блестящее от сжатия ложе. Его тело, покрытое потёками крови, сажи и грязи, стояло неподвижно, как каменная глыба, брошенная с небес. Его правая рука всё ещё сжимала свой меч, но теперь меч был опущен, остриём упираясь в землю. Левая рука, только что пытавшаяся схватить костяной молот зверя, висела вдоль тела, пальцы слегка подрагивали — не от слабости, а от остаточного напряжения, как тетива после выстрела. Его грудь тяжело вздымалась, и с каждым вдохом из раны на боку, где торчали обломки шипов, выплескивалась новая порция тёмной, почти чёрной крови, которая медленно растекалась по его разорванном хаори и капала на расплавленный камень под ногами. Его лицо было обращено к противнику. На нём не было ни улыбки, ни гримасы боли. Было пустое, каменное выражение полной концентрации. Единственный глаз, красный от лопнувших сосудов, был прищурен, но в его глубине горел не огонь ярости, а холодный, безэмоциональный свет расчёта — свет хищника, оценивающего новый, неожиданный поворот в охоте.

Напротив него, в десяти шагах, стоял зверь.

Его тело тоже замерло, но его неподвижность была иной. Это была не устойчивость скалы, а замершая готовность землетрясения. Он стоял на всех четырёх, но его поза была неестественной. Спина, выгнутая до предела во время последнего рёва, не вернулась в нормальное положение. Она осталась дугой, напряжённой, как лук со сломанной тетивой. Костяные пластины на ней приподняты, между ними виднелась влажная, пульсирующая плоть тёмно-багрового цвета. Его правая рука, всё ещё вытянутая в костяное лезвие, была опущена, кончик касался земли, оставляя на камне тонкую, дымящуюся борозду. Левая рука-молот была сжата, но пальцы-наросты медленно, ритмично сжимались и разжимались, как жвалы гигантского насекомого.

Но больше всего поражала его маска. Раньше она была просто костяным наростом, покрывающим лицо. Теперь она дышала. Не в смысле втягивания воздуха — воздух входил и выходил через щели у основания, где кость срасталась с кожей шеи, с влажными, булькающими звуками. Сама маска, её грубые, асимметричные очертания, слегка пульсировали. Трещины и шрамы на её поверхности то расширялись на волосок, то смыкались. Из этих микроскопических щелей сочился тусклый, ядовито-зелёный свет, который окрашивал пар, вырывающийся из-под маски, в болезненные, мерцающие оттенки. Красные точки в её глубине не горели ровным светом. Они пульсировали. Медленно, в такт этой странной, внутренней пульсации всего тела. То затухая до едва заметных угольков, то вспыхивая ярко, как капли свежей крови.

Всё его тело дрожало. Мелкой, постоянной дрожью, которая шла не от усталости, а от чего-то иного. От переизбытка. От того, что внутри бушевало столько энергии, столько ярости, столько потребности в разрушении, что физическая оболочка не могла её сдержать и вибрировала, как перегруженный двигатель, готовый разорваться.

«Тишина… тихо… слишком тихо…» — проползло в его сознании обрывком. «Давит… всё давит… там…» — красные точки метнулись к фигуре Кенпачи. «Сила… много… нужно… нужно взять… нужно сломать… но давит…»

Это была пауза. Но не отдых. Это была пауза двух бойцов, стоящих на самом краю пропасти, чувствующих, что следующее движение, следующий удар, может стать последним — для одного, для другого, или для них обоих сразу.

Кенпачи сделал шаг вперёд.

Не рывок. Не прыжок. Он просто вытянул правую ногу из щебня, с глухим скрежетом, поднял её и поставил на край воронки. Камень под его сандалией треснул, но выдержал.

Зверь, видя движение, ответил симметрично. Его левая передняя лапа, до этого упиравшаяся в землю, приподнялась. Костяные когти на ней щёлкнули, сомкнувшись. Он не отступил. Он тоже сделал шаг навстречу.

Они двигались не как противники, сходящиеся для схватки. Они двигались как две части одного механизма, которые, после сбоя, снова начинают сходиться, чтобы завершить цикл разрушения.

Расстояние между ними сократилось до пяти шагов. До трёх.

Кенпачи перестал улыбаться. Его лицо стало маской из концентрации и чего-то ещё — решимости, лишённой всякой радости. Он посмотрел на костяное лезвие, всё ещё направленное в его сторону, на дрожащее, пульсирующее тело зверя, на эти красные, мерцающие точки. И он понял. Понял то, что понимал всегда, но сейчас это знание было кристально чистым.

Обычная техника не работает. Фехтование, блоки, увороты — всё это было языком, на котором это существо не говорило. Оно говорило на языке силы, боли и регенерации. И чтобы ответить ему, нужно было говорить на том же языке. Но не как ученик, а как мастер.

Кенпачи Зараки сделал то, что делал только он. То, чего не стал бы делать ни один другой капитан, ни один воин, руководствующийся инстинктом самосохранения.

Он подставился.

Не для защиты. Для атаки.

Когда зверь, сократив дистанцию до двух шагов, рванул вперёд своим костяным лезвием в очередном молниеносном, почти невидимом уколе, Кенпачи не стал поднимать меч для парирования. Он не стал уклоняться. Он даже не сдвинулся с места.

Он развернул корпус. Левое плечо подано вперёд, грудь открыта. И он принял удар.

Костяное лезвие, вытянутое из правой руки зверя, вошло в его тело чуть ниже ключицы, с левой стороны груди. Звук был не таким, как при ударе о броню или мышцы. Это был влажный, хлюпающий, глубокий звук проникающего ранения. Шлёпк. Словно тяжёлый камень упал в густую грязь.

Лезвие прошло сквозь мышцы, разорвало ткань, встретило сопротивление рёбер — и сломало их. Не один раз. С серией коротких, сухих щелчков, как ломаются ветки под сапогом, три ребра слева треснули, не выдержав давления. Остриё лезвия, окрашенное теперь в тёмно-багровый цвет, вышло из его спины, пробив куртку и обнажив окровавленный кончик.

Воздух вокруг них взвыл. Не от звука удара, а от вибрации, которая пошла от этого страшного контакта. Казалось, само пространство, и без того напряжённое, задрожало, как натянутая струна, которую дёрнули. Волна этой вибрации побежала по земле, заставляя мелкие камни подпрыгивать и скакать, как бобы на раскалённой сковороде. Пыль в воздухе завихрилась, образовав спиралевидные узоры вокруг их замерших фигур.

Боль была чудовищной. Яркой, белой, разрывающей. Она ударила в мозг Кенпачи, как удар молота. Но на его лице не появилось гримасы агонии. Напротив. Его черты, до этого каменные, распустились. Расслабились. Углы рта медленно, медленно поползли вверх. Его единственный глаз, широко раскрывшись, наполнился не болью, а чем-то иным. Чистым, незамутнённым счастьем. Счастьем от того, что он наконец-то, наконец-то почувствовал боль, достойную его. Боль, которая не просто царапала, а входила внутрь, ломала кости, рвала плоть, угрожала самому существованию. В его взгляде читалось почти детское изумление и восторг: «Вот она. Настоящая».

И пока лезвие зверя ещё было в его теле, пока рана хлюпала и сочилась кровью, Кенпачи, не обращая внимания на пронзающую агонию, двинулся. Не назад, чтобы освободиться. Вперёд. По лезвию. Оно глубже вошло в его грудь, разрывая ткани ещё больше, но он, стиснув зубы, сделал ещё шаг. Его правая рука, всё ещё держащая меч, взметнулась вверх. Не для того, чтобы вырвать лезвие из своего тела. Для удара.

Он занёс меч над головой, игнорируя дикую боль в груди, игнорируя кровь, хлещущую из раны, и обрушил его сверху вниз, прямо в маску зверя, в те самые красные, пульсирующие точки.

Зверь, почувствовав, что его лезвие застряло, что противник не отступает, а идёт навстречу, инстинктивно попытался вырвать его. Но Кенпачи, своим движением вперёд, заклинил лезвие ещё сильнее. Увидев падающий сверху меч, зверь не стал уворачиваться. У него не было времени. Его левая рука-молот, до этого сжатая, резко взметнулась вверх, навстречу лезвию.

Но он не стал блокировать меч костяным молотом. Его конечность, уже настроенная на трансформацию, сделала иное. В момент, когда сталь меча Зараки была уже в сантиметрах от его маски, левая рука зверя резко изменила форму. Костяной молоток рассыпался, пальцы-наросты втянулись, а вместо этого вся рука от локтя до кончиков пальцев сплющилась, вытянулась и превратилась в нечто, напоминающее щит. Но не плоский щит. А выпуклую, бугристую пластину из того же костяного материала, что покрывал его спину. И эта пластина не просто подставилась под удар. Она поймала меч.

Кенпачи обрушил всю свою силу, весь вес тела, всю ярость на этот импровизированный щит. Сталь встретила кость. Раздался оглушительный КРУХ, как будто с горы сорвался каменный обвал. Щит-пластина треснул. Не в одном месте. По всей его поверхности побежала густая сеть трещин. Кость под ударом прогнулась, вмялась, и под этим давлением кости предплечья зверя внутри щита хрустнули, ломаясь в нескольких местах. Пальцы, формировавшие край щита, вывернуло под неестественными углами, один отлетел, описав в воздухе кровавую дугу.

Боль должна была быть невероятной. Но на теле зверя не дрогнул ни один мускул. Его красные точки даже не моргнули. Вместо этого, из мест переломов, из трещин в щите, хлынула не кровь, а та самая густая, светящаяся субстанция, которая тут же начала пузыриться, кипеть и тянуться обратно, стягивая края переломов, наращивая новую костную ткань. Щит не рассыпался. Он начал заживать прямо под давлением лезвия, которое всё ещё давило на него сверху всей силой Кенпачи. Новая кость была темнее, плотнее, с металлическим отблеском.

И пока это происходило, пока левая рука удерживала меч, а правая была застрявшим в груди Кенпачи лезвием, тело зверя сделало нечто ещё. Его правая половина, от плеча до бедра, начала меняться. Костяные пластины на боку, до этого лишь отдельные наросты, начали расти. Они расползались, сливались друг с другом, образуя сплошной, бугристый панцирь. Кожа под ними темнела, становилась плотной, как старая кожа слона, прошитая прожилками того же костяного материала. За секунду вся правая сторона его торса превратилась в монолитную, уродливую бронепластину, которая придавала его силуэту ещё более неестественный, асимметричный вид.

Он не реагировал на боль как живое существо. Он реагировал как машина. Получил повреждение — запустил процесс ремонта. Угроза продолжается — усилил защиту в уязвимом месте. Ни крика, ни стона, даже изменения в ритме того хриплого, булькающего дыхания. Только холодная, безэмоциональная оптимизация выживания и уничтожения.

Время застыло в кристалле взаимного уничтожения. Кенпачи, с лезвием зверя, торчащим из груди, давил всем весом на свой меч, который всё глубже вминал костяной щит в изуродованную левую руку противника. Зверь, напротив, стоял неподвижно, как древнее дерево, в которое вбили топор — его тело лишь слегка дрожало от непрерывной внутренней регенерации, а правая сторона превратилась в непробиваемый костяной монолит. Воздух между ними гудел на низкой, угрожающей частоте, насыщенный смесью их реяцу — медвежьей ярости Кенпачи и ядовитого, паразитического свечения зверя.

«Боль… есть… не важно… держать… надо держать… он близко… сила близко…» — в сознании зверя, лишённом слов, метались простейшие импульсы. Костяное лезвие в груди Кенпачи было не просто оружием. Оно было каналом. Через него, через самую плоть и кость противника, зверь чувствовал пульсацию невероятной силы. Эта сила была горячей, густой, вкусной. Она манила, как огонь мотылька. Но добраться до неё мешала эта сталь, этот меч, этот человек, который не падал, не умирал, а лишь сиял от боли, как будто это было для него наградой.

Его алгоритм выживания, лишённый эмоций, проанализировал тупик. Прямое противостояние не работало. Противник принимал урон и продолжал давить. Регенерация тратила энергию, которую можно было бы использовать для атаки. Нужен был иной подход. Нужен был разрыв шаблона.

И тело зверя, управляемое не разумом, а глубокой, чуждой логикой мутации, нашло решение. Оно не стало вырывать лезвие. Не стало усиливать давление. Оно… отпустило.

Не мышцы расслабились. Не воля ослабла. Произошло нечто иное. Вся духовная энергия, что концентрировалась вокруг точки контакта — вокруг застрявшего лезвия и костяного щита, — резко, как по команде, сжалась внутрь его тела. Это было похоже на то, как если бы вихрь внезапно втянул себя в точку. Воздух вокруг них с громким хлопком схлопнулся, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

В этот миг исчезновения энергии исчез и зверь.

Нет, он не стал невидимым. Он не переместился с невероятной скоростью. Это было иное.

Кенпачи, всей массой давящий на меч, вдруг почувствовал, как сопротивление под клинком исчезает. Его меч, встретивший лишь пустоту там, где секунду назад был щит, по инерции рванулся вниз, ударив по камню и высекая фонтан искр. Одновременно лезвие, торчащее из его груди, перестало быть жёстким. Оно как будто растворилось, превратившись в поток светящейся слизи, которая вытекла из раны и упала на землю шипящими каплями.

Зверь не отпрыгнул назад. Он не метнулся в сторону. Он просто… перестал быть там.

Для Кенпачи это было как пропуск кадра в киноплёнке. Один миг — противник перед ним, в сантиметрах, его лезвие в его теле. Следующий миг — перед ним пустота. Даже следов на земле не было — ни от толчка, ни от скольжения. Как будто пространство, освобождённое от его тела, просто сомкнулось, не оставив воспоминаний.

Инстинкт, отточенный тысячами битв, заставил Кенпачи повернуть голову. Не быстро. Медленно, с почти церемонной неторопливостью, как человек, услышавший тихий звук позади себя и желающий удостовериться, что это не игра воображения. Его единственный глаз, всё ещё сияющий от боли и восторга, скользнул вправо, через собственное плечо.

Он увидел.

Зверь стоял за ним. В метре. Не в позе для прыжка. Не с занесённым для удара оружием. Он стоял на всех четырёх, его тело было слегка наклонено вперёд, как будто он только что материализовался из воздуха и ещё не обрёл полное равновесие. Его маска была обращена прямо на спину Кенпачи. Красные точки в её глубине горели ровным, холодным светом.

Это не было шунпо. Это было нарушением. Разрывом в самой последовательности реальности. Существо не преодолело расстояние — оно сделало так, что расстояние перестало иметь значение между точкой А и точкой Б. Цена за это была видна: левая рука зверя, та самая, что держала щит, теперь висела, как тряпка. Кость внутри была не просто сломана — она была разворочена, превращена в бесформенную массу обломков, которые медленно, с булькающими звуками, пытались срастись в новую, неизвестную форму. Часть костяного панциря на правом боку потрескалась и облупилась, как перегретая керамика. Тело заплатило за этот разрыв, но оно заплатило, и оно оказалось там, где его не ждали.

У Кенпачи не было времени на реакцию в привычном смысле. Не было взмаха меча, блока, уворота. Было только осознание, холодное и ясное, пришедшее уже постфактум: поздно.

Зверь двинулся. Не всем телом. Его спина, всё ещё выгнутая дугой, дёрнулась. Но это не было движением мышц. Это было движением самой его формы. Из центра спины, из того места, где сходились костяные пластины, что-то начало расти. Не шип. Не отросток. Нечто большее.

Это было как будто его скелет, его внутренняя структура, решила, что ему нужно новое оружие. И не просто оружие, а орудие разрушения. Из его спины, прямо между лопаток, начала выпирать кость. Но не просто выпирать. Она выворачивалась наружу. Сначала это был бугор, потом гребень, а затем, с серией влажных, хлюпающих звуков, словно рождалось нечто живое, из его тела выросло лезвие. Гигантское, кривое, зазубренное костяное лезвие длиной в добрых полтора метра. Оно было не гладким, а бугристым, покрытым сучковатыми наростами и спиральными рёбрами жёсткости, как будто его вылепили в спешке из всего костяного материала, что был в наличии. Его цвет был не белым, а тёмно-серым, почти чёрным у основания, с багровыми прожилками, которые пульсировали, как вены.

Это лезвие не было частью руки. Оно было частью туловища. Оно выросло из позвоночника, из рёбер, из самой плоти. И когда оно достигло полной длины, зверь, всё ещё стоящий на четырёх лапах, совершил одно простое движение. Он не взмахнул им. Он развернулся всем корпусом.

Костяное лезвие, выросшее из его спины, описало в воздухе широкую, горизонтальную дугу. Оно двигалось не с бешеной скоростью. Оно двигалось с неотвратимой, тяжёлой мощью гильотины.

Кенпачи, всё ещё повернув голову и понимая, что не успевает, даже не попытался подставить меч. Его левая рука, та самая, что только что висела вдоль тела, инстинктивно приподнялась — не для блока, а скорее как последний, бессмысленный жест.

Лезвие прошло через неё.

Не было звука разрезаемой плоти или ломающейся кости. Был один, чистый, резкий ЩЁЛК. Как будто перерезали толстый канат. Лезвие, созданное не для фехтования, а для рубки, прошло через руку Кенпачи чуть выше локтя, как горячий нож через масло.

Рука — мускулистая, покрытая шрамами, державшая в тысячах битв меч, — отделилась от тела. Она на мгновение зависла в воздухе, пальцы ещё сжаты в полусогнутую ладонь, а затем упала на камень с глухим, влажным стуком. Кровь, тёмная, почти фиолетовая от невероятной плотности духовной энергии, хлестнула из культи фонтаном, брызнув на спину зверя, на камни, на пыль. Она не просто текла — она била, с силой разрезанного шланга под высоким давлением.

Кенпачи не закричал. Не застонал. Он даже не вздрогнул от шока. Он просто… замер. Его тело слегка качнулось от потери массы, но ноги, глубоко ушедшие в камень, удержали его. Он медленно, очень медленно, повернул голову обратно, чтобы смотреть уже не через плечо, а прямо перед собой, в пустоту, где секунду назад был его противник. Его взгляд скользнул вниз, на окровавленный камень, на его собственную отрубленную руку, которая лежала ладонью вверх, пальцы слегка шевелясь, будто пытаясь что-то схватить в последний раз.

И тогда Кенпачи Зараки рассмеялся.

Это не был его обычный дикий, радостный хохот. Это был тихий, прерывистый, почти нежный смешок. Звук, полный такого изумлённого, чистого восторга, что он казался неуместным в этом аду из крови и боли. Он смеялся не от боли — хотя боль от ампутации, наконец, накрыла его волной, заставив мышцы на лице дёрнуться. Он смеялся от зрелища. От того, что он видел. Свою кровь. Свою плоть, отделённую от тела. Свою уязвимость, явленную ему в самом буквальном, физическом смысле. Он не видел этого… он не помнил, когда видел это в последний раз. Столетия? Тысячелетия? И вот оно. Реальное. Окончательное. Прекрасное.

— Ха… — выдохнул он, и смешок перешёл в булькающий, кровавый хрип, но в его глазах, широко раскрытых, горел восторг. — Ха-ха… Вот… вот оно…

И бой замер.

Не потому что кто-то сдался. Не потому что силы иссякли. Потому что само событие было настолько монументальным, настолько выходящим за рамки даже этого безумного противостояния, что потребовало паузы. Тишина упала, густая и тяжёлая, как свинцовое одеяло.

Камни, выбитые из стен и земли предыдущими ударами, ещё падали где-то на периферии, с глухими, далёкими ударами. Пыль, поднятая в воздух, зависла, не решаясь опускаться, образуя неподвижную, золотистую пелену, сквозь которую мерцающий свет пожаров пробивался, как сквозь толщу воды. Даже воздух перестал вибрировать. Казалось, сама реальность затаила дыхание, наблюдая за последствиями.

Кенпачи стоял, слегка наклонив голову, рассматривая культю. Кровь хлестала уже не фонтаном, а мощной, ровной струёй. Он не пытался её остановить. Он просто смотрел. Его лицо было странно спокойным, почти задумчивым.

А Масато… зверь… отступил на шаг. Его гигантское костяное лезвие, всё ещё торчащее из спины, медленно, с противным скрежетом, начало втягиваться обратно в тело, как язык ящерицы. Капли крови Кенпачи, попавшие на его костяные пластины, шипели и испарялись, оставляя тёмные подпалины. Он стоял и… дрожал. Вся его фигура, от кончиков когтей на лапах до верхушек шипов на спине, билась мелкой, непрерывной дрожью. Это была не дрожь усталости или боли. Это было что-то иное. Как будто его тело, совершив акт чудовищного насилия, теперь находилось на распутье. Внутренние процессы, управляющие им, замерли в нерешительности. «Убить? Продолжить? Поглотить? Эволюционировать дальше?» Красные точки в маске метались, сканируя окровавленного Кенпачи, отрубленную руку, окружающие руины. В его примитивном сознании бушевал конфликт базовых импульсов: голод требовал броситься на ослабевшую добычу, инстинкт самосохранения оценивал угрозу, а чужая логика мутации, возможно, уже строила планы, как использовать эту новую, пролитую кровь, эту высвободившуюся энергию для следующего витка трансформации.

Это был момент истины. Момент, когда оба монстра, стоящие в эпицентре руин, были максимально уязвимы. Кенпачи истекал кровью, лишился руки. Зверь потратил чудовищное количество энергии на разрыв реальности и создание нового оружия, его тело было измотано непрерывной регенерацией и находилось в состоянии шока от собственного действия.

Следующее движение — любое движение — могло стать последним. Для одного. Для другого. Или, что было страшнее всего, для них обоих, если ослабевший контроль зверя приведёт к неконтролируемому выбросу всей накопленной им искажённой энергии, поглотившей и руины, и их самих.

Тишина звонила в ушах. Пыль медленно-медленно начала оседать.

Эта тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что её больше не будет. Она не была мирной передышкой — это была тишина перед разрывом плотины, перед тем, как два натянутых до предела троса либо лопнут, либо снова начнут сходиться.

Кровь Кенпачи перестала хлестать. Струя превратилась в ровный, мощный поток, который бил в землю с мягким, монотонным шлёпаньем, образуя под культёй быстро растущую лужу тёмной, почти чёрной жидкости. Эта кровь была густой, как масло, и от неё шёл резкий, металлический запах, смешанный с запахом озона — признак невероятной концентрации духовной энергии. Капли, падая на раскалённый камень, не просто впитывались — они шипели и испарялись, поднимая в воздух едкий, ржавый пар.

Кенпачи смотрел на свою отрубленную руку, лежащую на камне. Пальцы уже перестали шевелиться. Его лицо, искажённое болью, было при этом странно расслабленным, почти задумчивым. Он не пытался зажать рану. Не пытался остановить кровотечение силой воли. Он просто позволил течь. И в этом позволении была своя, извращённая логика. Боль была реальной. Утрата была реальной. И это было… честно.

Его единственный глаз поднялся от культи и медленно, не спеша, перешёл на зверя, который стоял в нескольких шагах, дрожа и пульсируя. Красные точки в маске встретили этот взгляд. Не было вызова. Не было ненависти. Было просто взаимное признание факта: они обошлись друг с другом слишком дорого, чтобы остановиться сейчас.

И Кенпачи сделал шаг вперёд.

Не отступление. Не уход от боли. Шаг навстречу. Его левая нога, всё ещё утопленная в щебне, с тяжёлым скрежетом вырвалась из каменного плена. Он поставил её на окровавленный камень перед собой. Культя левой руки, свежая и мокрая, свисала, подрагивая с каждым ударом сердца. Правая рука, всё ещё сжимающая меч, не дрожала. Напротив, пальцы сомкнулись на рукояти так плотно, что кожа на костяшках побелела.

Его лицо медленно преобразилось. Задумчивость сползла, как маска. Углы рта, окровавленные и потрескавшиеся, начали ползти вверх. Не в безумную, радостную ухмылку. В нечто более острое, более хищное. В улыбку человека, который понял, что игра только начинается, и ставки стали по-настоящему высокими. В его глазу, полном боли, загорелся новый огонь — не восторга, а холодной, неумолимой решимости.

Он потянулся к своей глазной повязке. Его правая рука, не выпуская меча, медленно поднялась. Пальцы коснулись влажной, пропитанной потом и кровью ткани. Он не стал её рвать. Он просто подцепил край указательным пальцем и, с лёгким, влажным звуком отлипания, сдёрнул её.

Повязка упала на окровавленный камень, бесшумно.

Под ней был не пустой глазок, не шрам, не что-то ужасное. Был просто… ещё один глаз. Такой же, как и правый. Тёмный, пронзительный, полный той же стальной ярости. Но в этом глазу было что-то иное. Что-то… глубокое. Как будто он смотрел не только на зверя перед собой, но и куда-то дальше, внутрь самого себя, в ту бездну, которую он обычно держал закрытой.

И в тот миг, когда оба его глаза были открыты, Кенпачи Зараки перестал сдерживаться.

Он не закричал. Не зарычал. Он просто… выдохнул. Но это был не выдох воздуха. Это был выдох силы.

Визуально это выглядело так: его тело, и так массивное, будто стало ещё плотнее, ещё реальнее. Воздух вокруг него не загустел — он прогнулся. Словно гигантская невидимая рука надавила на пространство, в котором он стоял. От его ног во все стороны побежали не трещины, а глубокие, гладкие впадины, как будто камень под ним был не камнем, а пластилином. Лужa крови вокруг него вскипела и начала испаряться мгновенно, поднимая столб багрового пара.

А затем из него, из каждой поры, из самого центра груди, из культи отрубленной руки, хлынул поток. Не световой, не энергетический в привычном понимании. Это была чистая, неоформленная мощь. Духовное давление, реяцу, но такое концентрированное, такое необузданное, что оно стало видимым как марево сине-чёрного цвета. Оно поднялось от него столбом, ударило в низкие, дымные облака над руинами и разорвало их. Не рассеяло — разорвало, как бумагу. В небе образовалась чистая, круглая дыра, сквозь которую вдруг стали видны холодные, далёкие звёзды ночного Сейрейтея, ещё не затянутые дымом битвы. Воздух наполнился гулом, низким, всепроникающим, от которого задрожали остатки стен, и с обломков крыш посыпались новые каскады щебня.

Он выпустил всё, что сдерживал годами, столетиями. Просто потому что мог. Потому что сейчас, в этот миг предельной боли и предельной ярости, сдерживаться больше не имело смысла.

Зверь, стоящий напротив, воспринял этот выброс не как угрозу, а как вызов. Как пир. Красные точки в его маске вспыхнули ослепительно ярко. Его внутренний голод взревел. «СИЛА МНОГО СИЛЫ ВЗЯТЬ НАДО ВСЮ ЗАБРАТЬ» Его тело, до этого дрожавшее в нерешительности, снова напряглось, готовясь к поглощению, к атаке.

Но Кенпачи двигался уже. Он не стал ждать, пока зверь адаптируется или нападёт. Сделав первый шаг, он сделал второй. И третий. Каждый шаг был тяжёлым, медленным, но неотвратимым, как движение ледника. Камень под ним плавился и прогибался, оставляя после него не следы, а траншеи. Его меч, задымился от контакта с его же собственным выброшенным реяцу.

Зверь, увидев приближение, инстинктивно рванулся навстречу, его костяные лезвия начали формироваться из рук, из спины, готовясь к очередному обмену ударами.

Но Кенпачи не стал фехтовать. Он даже не целился. Он просто, оказавшись в пределах досягаемости, поднял свой меч — не для рубящего удара, а как молот — и со всей силой, умноженной выброшенной мощью, обрушил его вниз, не в зверя, а в землю прямо перед ним.

Удар не был точечным. Он был сокрушающим. Меч, усиленный реяцу Кенпачи, вонзился в камень. И земля… взорвалась.

Не просто поднялась волной. Она вскипела. Целый пласт мостовой, площадью в несколько десятков квадратных метров, вздыбился, как блин на сковороде, а затем, не выдерживая, разлетелся на куски. Но ударная волна, сконцентрированная и направленная, ударила не в стороны, а вверх и вперёд — прямо в зверя.

Его отбросило, как щепку. Он не успел ни блокировать, ни увернуться. Волна чистого силового воздействия, не энергетического, а физического, поднятого духовной мощью, ударила его в грудь, в маску, в всё тело. Костяные пластины на его груди и спине треснули разом, с сухим, хрустящим звуком, будто разбилась коллекция фарфора. Его отшвырнуло назад метров на двадцать. Он врезался в полуразрушенную каменную колонну, и та, не выдержав, сложилась, похоронив его под грудами камня и пыли.

На секунду всё стихло. Только гул реяцу Кенпачи продолжал вибрировать в воздухе.

А затем из-под груды камней что-то зашевелилось.

Не попытка выбраться. Не движение лап. Это было что-то внутри. Камни, наваленные сверху, начали подрагивать. Не от внешней силы, а от того, что было под ними. Потом из щелей между камнями повалил густой, ядовито-зелёный дым. И послышался звук — не скрежет, не хруст. Треск. Множественный, быстрый, как будто под камнями лопался лёд или ломались сотни мелких веточек.

Маска зверя, торчащая из-под обломков, начала пульсировать с новой, бешеной частотой. Трещины на ней расширялись и сужались, как живые. Под кожей, на его видимых частях тела — на шее, на обломках лап — что-то шевелилось. Не мышцы. Кость. Она двигалась под кожей, как черви под землёй, перестраиваясь, ломаясь и срастаясь в новых, непредсказуемых конфигурациях. Его тело не контролировало мутацию. Мутация контролировала тело. Она реагировала на повреждение, на стресс, на близость невероятного источника энергии (Кенпачи) не планом исцеления, а хаотичным, ускоренным витком перестройки. Костяные наросты начинали расти там, где их не было. Старые шипы ломались, а на их месте из пор сочилась светящаяся слизь, которая тут же твердела, образуя нечто новое.

Красные точки в маске были видны сквозь пыль и дым. Они не выражали ничего. Ни боли, ни ярости, ни даже голода. Они были просто… там. Пустыми. Сознание, если оно ещё было, полностью утонуло в этом внутреннем хаосе перестройки. Зверь перестал быть хищником. Он стал процессом. Биологическим взрывом, заключённым в форму, которая вот-вот потеряет всякие очертания.

И воздух вокруг — вокруг Кенпачи, стоящего в эпицентре своего могущества, и вокруг груды камней, из которой выползал новый кошмар, — снова начал рваться.

Не так, как раньше, от рывков зверя. Теперь он дрожал, как поверхность воды перед кипением. В нём плавали те самые сине-чёрные волны реяцу Кенпачи, которые сталкивались с ядовито-зелёным свечением, исходящим из-под камней. На границе этих двух сил возникали микроскопические, но многочисленные разрывы — короткие, тёмные щелчки в реальности, которые тут же смыкались с хлопками. Свет искажался, проходя через эту область. Звуки снаружи — далёкие крики, вой сирен — доносились сюда искажёнными, растянутыми или спрессованными, как старая магнитофонная лента.

Следующая фаза боя уже начиналась, даже без нового движения. Она начиналась в самом воздухе, в пространстве, которое больше не могло вмещать в себя два таких противоречивых, таких абсолютных источника разрушительной силы. Атмосфера дрожала, предвещая, что когда они снова сойдутся — а они сойдутся, это было неизбежно, как сходство двух магнитов, — разрушения будут уже не на уровне улицы или квартала. Они будут на уровне самой реальности этого места.