Блич: Целитель

Глава 71. Вторжение. Ямми и Улькиорра. Часть 2

Тишина после падения Ямми была иной. Не пустой, а натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Чёрный пепел от Курохитсуги медленно оседал на истерзанную землю, смешиваясь с обычной пылью. Облака серой взвеси внутри кубического барьера начали медленно оседать, открывая сцену разрушения: кратеры, трещины, рваные металлоконструкции старой площадки и в центре этого хаоса — неподвижное тело исполина, из груди которого доносилось тяжёлое, пузырящееся клокотание.

Воздух был тяжёл запахом крови, озона и испаряющегося духовного пепла. Хачиген по-прежнему стоял на своём посту, но теперь его дыхание стало чуть более шумным, а на лбу блестела испарина. Поддержание барьера, поглощавшего отголоски битвы такой мощи, было на грани его возможностей. Маширо, стоявшая рядом, сжала кулаки так, что пальцы побелели. Её взгляд метался между лежащим Ямми, Масато и неподвижной белой фигурой Улькиорры.

Масато стоял в десяти метрах от поверженного гиганта. Его грудь слегка вздымалась, сбрасывая напряжение после использования чудовищного заклинания. Оранжевый огонь в его гладах погас, оставив лишь привычную серую глубину, но в ней теперь плескалась усталость — не физическая, а та, что наступает после концентрации титанической воли. Он чувствовал, как каждое слово инкантации вытянуло из него часть внутреннего резерва. «Курохитсуги на полную мощность с прочтением… даже для меня это тяжело. Но сработало. Один нейтрализован».

Масато медленно повернул голову. Его взгляд встретился с ледяными зелёными глазами Улькиорры. Тот смотрел на него не как на противника, а как на невероятно интересный, только что проявившийся образец под микроскопом.

— Прекрасно, — произнёс арранкар, и его голос, ровный и бесстрастный, резал тишину. — Совершенно превосходно.

Масато не ответил. Он просто смотрел, оценивая расстояние, позу, малейшую готовность к движению в этом идеально прямом, неестественно спокойном теле.

Улькиорра начал свой анализ вслух, как будто диктовал отчёт для невидимого протокола.

— Мастерское сочетание низкоуровневых техник для изматывания и финального применения высокоуровневого Кидо с полной инкантацией для гарантированного нейтрализации превосходящей физической мощи. Аналитический подход. Расчёт. Контроль. — Он сделал едва заметную паузу, и в его взгляде, казалось, промелькнула искра чего-то, что у обычного человека назвали бы восхищением, но у него было лишь холодным интересом. — Вы не просто переменная. Вы — открытие. Мои поздравления. Вы только что предоставили мне бесценные данные.

Он вынул руки из карманов своего белоснежного халата. Движение было плавным, неторопливым. Его пальцы были длинными, тонкими, идеально чистыми.

— И теперь, — продолжил он тем же ровным тоном, — настало время для следующего этапа экспериментов. С вами.

Масато понял, что времени на отдых не будет. Улькиорра не собирался ждать. Он уже перешёл к следующему пункту программы. «Интерес. Холодный, аналитический. Он не видит в нас врагов. Мы — данные. Это опаснее любой ярости».

Масато не стал отвечать. Он не стал высвобождать Хоко. Клинок, пламя, трансформация — всё это было слишком громко, слишком заметно, слишком энергозатратно. Против такого противника, чья сущность была сконцентрированной эффективностью, нужна была иная тактика. Тактика скальпеля, а не молота.

Он сделал шаг вперёд. Не агрессивный выпад. Просто шаг, сокращающий дистанцию. И в этот момент он исчез.

Нет, не исчез в вспышке скорости. Он растворился. Его движение было настолько бесшумным, настолько экономичным, что глаз не улавливал момента перехода из точки А в точку Б. Просто он был в одном месте, и тут же — в другом, на расстоянии пяти метров от Улькиорры, слева от него. Это был не Шунпо в его обычном понимании. Это была техника уровня капитана, отточенная столетиями патрулирования и боёв в тишине, — «шаги, растворяющиеся в звуках». Движение, которое не нарушало тишину, а становилось её частью.

В его руке не было пламени. Не было вспышки энергии. Просто материализовался клинок. Не Хоко в его истинной форме, а базовая, не высвобождённая катана шинигами. Простой, прямой клинок, появляющийся из складок пространства как продолжение его руки.

И он нанёс удар. Не яростный, не размашистый. Точно выверенный, короткий укол в бок, на уровне диафрагмы. Цель — не убить, а проверить. Изучить скорость реакции, манеру парирования.

Улькиорра даже не сдвинулся с места. Его правая рука, та самая, что только что была в кармане, метнулась вверх. Движение было не быстрым в привычном смысле. Оно было мгновенным. Абсолютно эффективным. Не было лишнего сантиметра пути, не было подготовительного замаха. Просто рука оказалась там, где нужно, и указательный палец, вытянутый, как клинок, встретил лезвие Масато не в лоб, а под углом, отводя его в сторону с минимальным усилием. Звук соприкосновения — тихий, чистый звон металла о что-то невероятно плотное.

— Интересно, — произнёс Улькиорра, его глаза следили за клинком Масато, который уже отскочил и готовился к следующему удару. — Твои движения… Они несут в себе структуру. Дисциплину. Это почерк шинигами. Выучка. Многолетняя, возможно, многовековая. — Его голос был спокоен, будто он читал лекцию, а не парировал смертельные удары. — Но в них есть искажение. Несовершенство другого рода. Не ошибка, а… наложение. Как будто поверх чёткого рисунка наложили другой, более хаотичный. И ты научился их синхронизировать.

Масато не отвечал. Он наносил вторую атаку — быстрый, двойной удар: горизонтальный рубящий в шею, тут же переходящий в нижнее подсекание по ногам. Его стиль кендо был скупым, аскетичным. Никаких излишеств, никакой демонстративной виртуозности. Только точность и целесообразность. Каждый удар был направлен на изучение: как противник двигается, как распределяет вес, где его слепые зоны.

Улькиорра парировал оба удара, всё ещё одной рукой. Его левая оставалась спокойно опущенной вдоль тела. Он не отступал, не уворачивался. Он просто был там, где клинок Масато встречал его палец или ребро ладони. Его стиль был воплощением абсолютной эффективности. Ни миллиметра лишнего движения. Ни капли потраченной впустую энергии. Он был похож на совершенную машину, запрограммированную на оптимальную защиту.

— Ваши наблюдения точны, — наконец произнёс Масато, отскакивая после серии быстрых, как удары дятла, тычков, которые Улькиорра парировал, едва шевеля запястьем. Голос Масато был ровным, спокойным, но в нём не было ни капли того холодного интереса, что был у противника. Была только концентрация. — Как и ваши удары.

Он не имел в виду атаки. Улькиорра ещё не атаковал. Он говорил о его парированиях. Каждое движение арранкара было само по себе ударом — ударом по уверенности, по привычной тактике. Оно демонстрировало пропасть в уровне контроля.

Так начался их безмолвный, смертоносный балет. Два бойца, не испускавшие всплесков энергии, не кричавшие, не ломавшие вокруг себя землю. Они двигались в центре разрушенной площади, их силуэты, чёрный и белый, сливались и расходились в призрачном, почти невидимом глазу танце. Звук их боя был не грохотом, а тихой музыкой стали: чёткий звон клинка, встречающего палец; шуршание подошв по битому асфальту (Масато) и полное отсутствие звука от шагов Улькиорры; сдержанное, ровное дыхание аналитика и почти беззвучные выдохи Масато, экономящего воздух.

Маширо смотрела, широко раскрыв глаза. Она привыкла к яростным, взрывным схваткам, к грохоту Серо, к рёву противников. Это… это было иное. Это было страшнее. Здесь не было места ошибке. Здесь каждое движение могло быть последним, и это понимание висело в воздухе гуще пыли.

Хачиген, бледный от напряжения, продолжал удерживать барьер. Он видел, что Улькиорра даже не начал по-настоящему сражаться. Он тестировал. Собирал данные. И когда он закончит…

Контраст был оглушающим. С одной стороны — тело Ямми, воплощение грубой, необузданной силы, поверженное с помощью чудовищного заклинания. С другой — эта тихая, бесстрастная дуэль, где опасность измерялась не в тоннах тротилового эквивалента, а в микронах ошибочного расчёта, в миллисекундах замедленной реакции. Это был бой не сил, а интеллектов и абсолютного мастерства. И пока что в этом безмолвном диалоге клинков искажения Масато встречались с безупречной, пугающей эффективностью Улькиорры.

Тихий балет клинков и пальцев продолжался, но ритм его начал меняться. Первоначальная осторожность, этап взаимного зондирования, исчерпывала себя. Воздух внутри кубического барьера, несмотря на поглощающие свойства последнего, начал вибрировать от сконцентрированной, невысказанной мощи. Давление росло, не как буря, а как невидимый пресс, медленно сжимающий пространство.

Пыль, наконец осевшая после боя с Ямми, снова пришла в движение, поднятая не ударными волнами, а самими скоростями, с которыми теперь двигались бойцы. Масато больше не просто «растворялся» в шагах. Его Шунпо превратилось в серию почти непрерывных вспышек перемещения. Он появлялся справа, наносил два удара, исчезал, материализовался сзади, пытаясь найти проход в безупречной обороне Улькиорры. Его клинок рисовал в воздухе сложные, но экономные узоры — не для красоты, а для создания помех, для маскировки истинной цели атаки.

Улькиорра ответил тем же. Он перестал парировать одной рукой. Его движения стали быстрее, оставаясь столь же экономными. Теперь он использовал обе руки, и каждый его блок, каждый отводящий удар был точен, как лазер. Он не уворачивался. Он позволял клинку Масато приближаться на опасную дистанцию, лишь чтобы в последний миг сместить его траекторию на сантиметр, достаточный для промаха. Это была демонстрация не просто превосходства, а абсолютного расчёта.

И именно в этот момент, когда скорости достигли пика, а концентрация была предельной, первая кровь пролилась.

Масато, в попытке обмануть противника, совершил сложный манёвр: резкий выпад вперёд с последующим мгновенным смещением в сторону с помощью Шунпо, чтобы ударить с неожиданного угла. Но Улькиорра, казалось, предвидел это. В момент, когда Масато материализовался для удара, арранкар не стал блокировать. Он сделал шаг навстречу, его правая рука взметнулась вперёд не для парирования, а для атаки. Не кулаком. Указательный и средний пальцы были сложены вместе, вытянуты, как жало. И этот «укол» — техника, столь же простая и смертоносная, как и всё, что он делал, — пронзил пространство.

Он не целился в сердце или горло. Он выбрал цель прагматично: правое плечо Масато, точку, отвечающую за силу и размах удара. Пальцы, несущие сконцентрированную духовную энергию, прошили ткань чёрного пальто, кожу, мышцу, с хрустом задев кость. Это не был громкий удар. Был слышен лишь тихий, влажный звук, похожий на разрыв плотной ткани.

Боль, острая и огненная, пронзила тело Масато. Но его реакция была не криком и не отшатыванием. Это была мгновенная, отработанная контратака. Его левая рука, не задействованная в ударе, которая находилась в процессе замаха для парирования, изменила траекторию. Он не стал бить — он сделал резкое, вращательное движение запястьем, и его катана, уже прошедшая мимо цели, описала короткую, хлёсткую дугу.

Улькиорра, только что нанёсший удар, даже не попытался уклониться. Ему это не было нужно. Но лезвие, отскочившее с такой неожиданной траекторией, всё же нашло свою цель. Оно скользнуло по его идеально бледной, бесстрастной щеке, оставив неглубокий, но чёткий порез длиной в несколько сантиметров. Из разреза выступила капля тёмной, почти чёрной крови, медленно скатившаяся по коже.

Они разошлись. Масато отпрыгнул на несколько метров, его правая рука повисла плетью, из раны на плече хлестала алая кровь, окрашивая рукав пальто в тёмный, влажный цвет. Улькиорра остался на месте, медленно поднеся руку к щеке и стерев кровь подушечкой большого пальца. Он посмотрел на красный след на своей белой коже, затем перевёл взгляд на рану Масато.

И тут произошло нечто, что заставило Маширо ахнуть, а Хачигена сурово сжать губы.

Из раны на плече Масато не просто хлынуло больше крови. Из неё, из самых тканей, из разорванных сосудов и мышц, начало сочиться голубое пламя. Не обжигающее, не разрушительное. Оно было холодным на вид, почти призрачным. Это пламя обволокло рану, и под его мерцающим светом плоть начала двигаться. Не просто срастаться, как при обычном заживлении. Она реконструировалась. Мышцы, как живые нити, сплетались заново, сосуды срастались, кожа натягивалась, будто её зашивала невидимая рука невероятно искусного хирурга. Весь процесс занял не больше пяти секунд. Когда голубое пламя угасло, растворившись в воздухе, на месте страшной колотой раны остался лишь свежий, розовый шрам, который и тот быстро побледнел, сливаясь с цветом кожи. Масато разжал и сжал кулак, проверяя подвижность. Боль утихла, сменившись лёгким, глубоким теплом — силой феникса, даром исцеления Хоко.

Улькиорра наблюдал за этим с тем же бесстрастным интересом, с каким смотрел на всё остальное. Затем он опустил руку от своей щеки. Там, где был порез, не осталось и следа. Кожа была идеально гладкой, бледной, будто ничего и не было. Лишь тончайшая дымка зеленоватой, неестественной энергии на секунду окутала это место, прежде чем рассеяться. Высокоскоростная регенерация. Не природный дар, а доведённая до совершенства технология, встроенная в его существо.

Впервые за весь бой выражение на лице Улькиорры изменилось. Не сильно. Брови не поднялись, губы не дрогнули. Но в его ледяных зелёных глазах вспыхнул интеллектуальный интерес, холодный и всепоглощающий, как свет далёкой звезды.

— Интересно, — произнёс он, и в его ровном голосе появился новый оттенок — некое подобие задумчивости. — Твоё исцеление… оно принципиально иное. Оно не подавляет боль химически или блокированием нервных импульсов. Оно трансформирует её. Превращает сигнал повреждения в катализатор для восстановления. Боль становится частью процесса, а не его побочным эффектом. — Он сделал паузу, его взгляд изучал теперь не движения Масато, а его самого, как уникальный биологический образец. — Как и у меня. Моя регенерация — это перезапись данных повреждения и мгновенная репликация исходного состояния. Мы оба… преодолели смерть как концепцию. Не через отрицание, а через её интеграцию в собственный функционал.

Его слова висели в тяжёлом, пыльном воздухе. Они были лишены эмоций, но от этого не становились менее пронзительными. Это был не вызов, не насмешка. Это было констатирование факта, найденного общего знаменателя между двумя, казалось бы, абсолютно разными существами.

— Ты, — продолжил Улькиорра, и теперь в его тоне звучало почти… уважение холодного учёного к удачному эксперименту, — являешься достойным образцом для изучения. Гибрид, сумевший не просто выжить в противоречии своей природы, но и синтезировать из него новую, устойчивую форму. Это… значительно повышает ценность данных, которые я сегодня соберу.

Масато не ответил. Он стоял, его плечо было целым, но внутри него слова Улькиорры оставили рану куда более глубокую, чем тот укол. Они задели самое сокровенное, самое тревожное. Его гибридную природу. Его постоянную внутреннюю борьбу между шинигами и Пустым, между исцеляющим пламенем феникса и хищной пустотой за маской. Улькиорра увидел не просто бойца. Он увидел сущность. И признал в ней родственное, пусть и чудовищно искажённое, начало.

«Преодолели смерть как концепцию. Интеграция. Он говорит об этом, как о модернизации системы. Как о прогрессе. Для него боль, страх, сама смерть — это просто переменные в уравнении. А я…» Мысль Масато оборвалась. Он вспомнил свой страх, свой ужас перед смертью, который когда-то двигал им. Как ужас заставлял его бежать в слезах без оглядки, прячась от боли. Вспомнил, как эта боязнь превратилась в силу, а потом и в проклятие. И теперь этот холодный, бесчувственный арранкар говорит, что они в чём-то похожи.

Это было отвратительно. И от этого осознания внутри него что-то дрогнуло. Не страх. Не гнев. Глубокое, леденящее отторжение. Он не хотел быть «образцом». Не хотел быть «данными». И уж точно не хотел иметь что-либо общее с этим бесчувственным инструментом в человеческом обличье.

Он по-прежнему молчал. Но его взгляд, встретившийся со взглядом Улькиорры, изменился. В серой глубине его глаз исчезла последняя тень аналитической отстранённости. В них вспыхнуло что-то иное. Твёрдое. Непримиримое. Решимость не просто выжить или победить, а доказать. Доказать, что между ними нет ничего общего. Что его сила, его исцеление, его боль — это не часть холодного уравнения, а нечто живое, сложное, человеческое, пусть и искажённое веками и страданиями.

Он снова поднял свой клинок. На сей раз не для зондирования. На сей раз для того, чтобы ответить. Не словами. Делом. Чтобы стереть с лица этого белого демона его уверенность и его холодный, бесчеловечный интерес.

Тишина, последовавшая за словами Улькиорры и молчаливым ответом Масато, была недолгой. Она была тяжёлой, насыщенной невысказанным отторжением, которое теперь висело в воздухе гуще пыли и запаха крови. Давление, исходящее от обоих бойцов, изменилось. Из холодного, аналитического оно стало острым, режущим. Улькиорра получил свой ответ — не в словах, а в том ледяном, непримиримом взгляде, который теперь устремлялся на него. Образец продемонстрировал сопротивление. Это требовало перехода к следующей фазе тестирования.

Его белый наряд оставался безупречно чистым, лишь едва заметные складки на рукавах говорили о недавнем движении. Его зелёные глаза, лишённые всякой теплоты, замерли на Масато.

— Сопротивление переменной повышает ценность данных, — произнёс он, как бы комментируя свои собственные мысли. — Но для чистоты эксперимента необходимо увеличить нагрузку. Перейдём от тактильного зондирования к энергетическому.

Он не стал принимать боевую стойку. Он просто поднял правую руку, указательный палец вытянув в сторону Масато. Кончик его пальца, идеально ровный и бледный, начал светиться. Не ярко, не ослепительно. Тусклым, больнично-зелёным светом, который, казалось, не излучал, а поглощал окружающее свечение. Воздух вокруг пальца задрожал, закипел, и из него начали вырываться крошечные, искрящиеся зелёные частицы, с треском сгорая в атмосфере.

Масато не ждал. Его «Глаза Истины», до этого приглушённые, вспыхнули снова оранжевым огнём. Он видел не просто жест. Он видел чудовищную концентрацию чужеродной энергии, сжимающуюся в точке размером с булавочную головку. «Серо. Но не слепой выплеск, как у Ямми. Точечный. Сконцентрированный. Рассчитанный на пробивание самой плотной защиты».

Он отбросил мысль о прямом уклонении. Траектория такого луча будет корректироваться. Нужно нейтрализовать угрозу в зародыше.

Улькиорра выстрелил.

Это не был луч. Это была игла. Тончайшая, ярко-зелёная линия, прочертившая пространство между ними за долю микросекунды. Она не гудела и не ревела. Она шипела, как раскалённый металл, погружённый в воду, разрезая сам воздух и оставляя за собой кратковременный шлейф ионизированного газа с запахом озона и чего-то горького, химического.

Масато не шевельнулся с места. Его левая рука уже была поднята, ладонь раскрыта навстречу летящей смерти. На его губах не дрогнул ни один слог заклинания. Просто пространство перед его ладонью вспыхнуло ослепительно-белым пламенем. Оно было не широким, не взрывным. Оно сформировалось в идеальный, компактный диск пламени, вращающийся с бешеной скоростью. Хадо № 54: Хайен. «Очищающее пламя».

Зелёная игла Серо вонзилась в белый огненный диск. Не было громкого взрыва. Был резкий, сухой звук, похожий на шипение гигантской капли воды, упавшей на раскалённую плиту. Зелёная энергия, встречая очищающее пламя Хайен, не взрывалась, а испарялась. Она распадалась на составные части, теряла когерентность и рассеивалась в воздухе бесполезным зелёным туманом, который тут же поглощался белым пламенем. Через секунду от смертоносного луча не осталось и следа, лишь небольшое облачко пара да лёгкое головокружение от резкого перепада духовных давлений.

Улькиорра не проявил ни удивления, ни разочарования. Его палец снова засветился. На этот раз он выпустил не одну иглу, а три, почти одновременно, с разных углов: одна прямо в грудь, две другие — по траекториям, перекрывавшим возможные пути уклонения вправо и влево.

Масато ответил движением, которое было слишком быстрым для глаза. Его руки мелькнули, описывая в воздухе короткие, резкие дуги. На сей раз с его губ сорвалось одно, отчеканенное слово:

— Сорен!

Перед ним, будто вырастая из самого воздуха, вспыхнули два огромных, переплетающихся цветка голубого пламени. Они вращались вокруг друг друга, образуя сложную, движущуюся стену огня. Хадо № 73: Сорен Сокатсуй. «Двойной лотос в стене синего пламени». Удвоенная, усиленная версия Сокатсуй.

Три зелёные иглы вонзились в голубую стену. Произошло то же, что и раньше, но в большем масштабе. Голубое пламя, холодное и всепоглощающее, пожирало зелёную энергию, заставляя её гаснуть с серией тихих, похожих на хлопки лопающихся пузырьков, звуков. От столкновений разлетались снопы искр — зелёных и голубых, осыпавшихся на землю, как фейерверк, и оставлявших на асфальте маленькие обугленные точки.

Улькиорра перестал стрелять. Он опустил руку, его холодный взгляд изучал Масато с новой, ещё более интенсивной сосредоточенностью.

— Мастер Кидо, — констатировал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме констатации. Лёгкое, почти неуловимое удивление. — Уровень, соответствующий капитану Готей 13. Скорость каста без инкантации для заклинаний среднего уровня… 94,7 % от теоретически возможного максимума для шинигами. — Он сделал микропаузу, и его глаза, казалось, сканировали не только движения, но и самую суть противника. — Но спектр… энергетический спектр твоего реяцу. Он нечист. В основе лежит структура шинигами, отточенная и дисциплинированная. Но есть наслоение. Привкус. Острота. Пустоты.

Он произнёс это слово — «Пустота» — не как обвинение или диагноз. Как научный термин. Как идентификацию компонента в химическом составе.

— Гибрид, — заключил он, и в этом слове звучало окончательное понимание. — Не просто выживший. Синтезировавший. Это объясняет пластичность движений, неестественную регенерацию и… эту странную устойчивость твоего Кидо. Оно не просто противостоит моему Серо. Оно его разлагает. Как будто обладает собственной, противоположной полярностью.

Тем временем последствия их энергетической дуэли начали сказываться на окружении. Воздух внутри барьера стал густым, тяжёлым, насыщенным остаточной энергией. От столкновений Хадо и Серо поднимались волны жара и холода, создавая причудливые завихрения пыли. Но хуже всего было давление. Духовное давление от двух таких существ, высвобождающих мощь, не предназначенную для этого хрупкого мира, стало критическим.

Стены полупрозрачного куба Хачигена, до этого лишь изредка дрожавшие, теперь начали вибрировать постоянно. По их поверхности, словно трещины по перегруженному льду, поползли тонкие, светящиеся белым трещины. Они расходились от точек, где энергетические всплески били в барьер, расползаясь паутиной. Сам Хачиген стоял, уперевшись руками в невидимый контроль, его лицо было искажено гримасой предельного напряжения. Капли пота стекали по его вискам. Его губы беззвучно шептали что-то, вероятно, пытаясь подкрепить заклинание, но трещин становилось только больше. Барьер, рассчитанный на сдерживание мощи Ямми и обычных столкновений, не был готов к такой концентрации энергетических ударов и духовной плотности, которая теперь копилась внутри.

— Хачи! — крикнула Маширо, её голос был полон тревоги. Она видела, как трещины растут, как светящиеся стены начинают мутнеть, терять целостность.

Масато, следивший за Улькиоррой, краем глаза увидел это. Его ум мгновенно проанализировал ситуацию. «Барьер рухнет. Если это произойдёт, ударная волна и утечка реяцу снесёт несколько кварталов. Привлечёт Ичиго, Рукию, всех. Поле боя станет непредсказуемым. Нужно заканчивать. Быстро».

Но Улькиорра, похоже, пришёл к тому же выводу, но с иной целью. Он посмотрел на трескающийся барьер, затем на Масато.

— Ограничения среды, — произнёс он. — Ещё одна переменная. Время для чистого эксперимента истекло. Пора перейти к фазе сбора итоговых данных. Пока окружающая среда не стала непреодолимым помехой.

Он снова поднял руку. Но на этот раз не один палец. Всю ладонь. И зелёный свет, загоревшийся в ней, был не тусклым, а ослепительно ярким, сгущающимся в шар энергии, который начал пульсировать, расти, наполняя пространство низким, угрожающим гудением, от которого задрожали даже осколки стекла на земле. Это было уже не точечное Серо. Это была концентрация энергии, рассчитанная не на пробивание, а на тотальное стирание.

Ослепительный зелёный шар в руке Улькиорры рос, высасывая свет и звук из пространства. Низкое, вибрационное гудение заполнило воздух, становясь физически ощутимым — оно дрожало в груди, звенело в зубах. Трещины на барьере Хачигена расползались быстрее, светящиеся стены мутнели, теряя целостность, как стекло под точечным ударом. Вот-вот должна была случиться катастрофа — высвобождение всей этой сконцентрированной мощи в спящий город.

Масато стоял, его «Глаза Истины» пылали, анализируя энергетическую структуру растущей угрозы. Его ум лихорадочно искал решение. Хадо высшего уровня? Рискованно, может ускорить разрушение барьера. Уклонение? Луч Серо такого калибра, вероятно, будет самонаводящимся. Нужно было что-то… что-то…

И в этот момент барьер Хачигена не выдержал.

Это не был взрыв. Это было рассеяние. Словно гигантский мыльный пузырь, стенки полупрозрачного куба дрогнули, поблёкли и рассыпались на миллионы мерцающих осколков духовной энергии, которые тут же испарились в ночном воздухе. Звуки снаружи — далёкий гул города, лай собак — ворвались внутрь, смешавшись с гудением Серо. Хачиген рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, его лицо было пепельно-серым от истощения. Маширо бросилась к нему.

Улькиорра, ни на миг не отрывавший взгляда от Масато, воспользовался этим микроскопическим моментом отвлечения. Не изменив выражения лица, он совершил подлый, расчётливый манёвр. Его левая рука, до этого свободно висевшая вдоль тела, метнулась назад, а затем вперёд с нечеловеческой скоростью. Но он не атаковал спереди. Вместо этого его тело совершило почти незаметное смещение в пространстве — не Шунпо, а нечто иное, — и он оказался не перед Масато, а чуть сзади и сбоку.

Масато, чьё внимание было приковано к смертоносному шару в правой руке противника, на долю секунды потерял его из виду. И этого было достаточно.

Острая, невыносимая боль пронзила его тело. Не сбоку, а сзади. Холодное, неумолимое лезвие чужеродной энергии, сформированное из кончика пальца Улькиорры, вошло в его спину чуть ниже лопатки и вышло спереди, пробив грудь насквозь. Масато увидел, как из его собственной груди, прямо над сердцем, вырвался кровавый фонтан, смешанный с клочьями ткани чёрного пальто. Воздух вырвался из его лёгких хриплым, булькающим звуком. Он не крикнул. Он просто замер, его глаза расширились от шока и непонимания. Мир на мгновение поплыл, окрасившись в красные и чёрные пятна.

И в этой вспышке агонии, когда боль смешалась с предчувствием конца, его сознание провалилось. Не в темноту. В прошлое.

_____________***______________

Руконгай. Много-много лет назад.

Не пахло пылью и кровью. Пахло влажным мхом, сырой землёй и свежестью, которую разносила водяная пыль. Грохот был не от взрывов, а от падающей с каменного уступа воды — могучего, неостановимого потока, разбивавшегося о чёрные скалы внизу в облаке искрящейся водяной пыли. Солнце пробивалось сквозь высокую листву, окрашивая всё в зелёные и золотые тона.

Маленький Масато, тощий и бледный, стоял по колено в ледяной воде у края небольшой заводи под водопадом. Перед ним, на большом плоском камне, восседал, скрестив ноги, дед. Нет, не просто дед. Дедуля.

Он был огромен. Лысая, блестящая голова, густые, кустистые чёрные брови, из-под которых горели пронзительные, как угли, красные глаза. Длинная, ухоженная чёрная борода ниспадала на могучую, волосатую грудь, обнажённую из-под расстёгнутой формы шинигами. Поверх формы был накинут длинный, поношенный плащ. На шее — массивные красные буддийские чётки, каждое звено размером с грецкий орех. Его ноги, обутые в гэта на высокой платформе, были плотно прижаты к камню.

— Ну-ка, внучек, сосредоточься! — гремел его голос, перекрывая рёв водопада. Все его эмоции — нетерпение, одобрение, веселье — читались на лице как в книге. Он развернул перед Масато старый, потрёпанный свиток с запутанными символами. — Дыхание от диафрагмы! Не от горла! Дух — как эта вода! Собери его в точку, а потом — херачь разряд!

Масато, дрожа от холода и концентрации, сжимал и разжимал кулачки, пытаясь повторить жест, который только что показал Дедуля. Из его пальцев вырывалась лишь жалкая искра, которая тут же гасла в водяной пыли. Он помотал головой, глаза его наполнились слезами досады.

— Не получается! — почти закричал он, чтобы его было слышно.

Дедуля не рассердился. Он громко рассмеялся, и его смех был похож на раскаты грома.

— Ха-ха-ха! Да ладно тебе! Всё получится! Ты должен стать сильным, внучек! Сильнее всех! Чтобы не умереть раньше… нужного времени.

Он произнёс последние слова чуть тише, и его красные глаза на мгновение стали непроницаемыми. Потом он снова улыбнулся, но теперь его улыбка была странной.

— Видишь ли, малец, после того, как твое тело отслужит, душа превратится в ничто. В пыль. А потом… переродится. Но новое ты уже ничего не вспомнит. Ни водопад, ни деда, ни страх, ни радость. Чистый лист. Как будто этого всего и не было.

Маленький Масато замер. Его глаза стали огромными от ужаса. Забыть всё? Стать кем-то другим? Это было страшнее любой боли.

— Я… я не хочу забывать! — выдохнул он. — Я не хочу умирать! Я хочу… я хочу быть бессмертным! Никогда не умирать!

Дедуля снова рассмеялся, но в этот раз его смех звучал… удовлетворённо. Он потрепал Масато по мокрой голове.

— Верю, внучек! Верю в тебя! — Но в глубине его красных глаз мелькнул тот самый странный блеск. Хитрый, расчётливый, будто все шло по какому-то древнему, чудовищному плану, и старик получил именно ту реакцию, какую и хотел.

— Сила — не для страха, — продолжил он, его голос снова стал наставническим, громовым. — Сила — для высшей цели! Чтобы служить! Защищать невинных! А всех врагов своих… — он сжал огромный кулак, и кости хрустнули, — раздавить, как муравьев! Запомни: даже если тебе оторвут руки и ноги, даже если от тела останется один ошмёток… пока в твоих глазах горит пламя — ты бессмертен! Сражайся! Всегда!

_____________***______________

Настоящее. Разрушенная площадь.

Голос Дедули раскатился эхом в сознании Масато, смешиваясь с бульканьем крови в его горле. А поверх него, как нож по стеклу, проскребся другой, чужой, полный дикой, неконтролируемой ненависти голос. Голос Пустого, дремавшего где-то в глубинах.

«СРАЖАЙСЯ? ПРАВИЛЬНО ГОВОРИШЬ! ЭТОТ БЕЛЫЙ УПЫРЬ МЕНЯ ЗНАТНО ЗАЕ#АЛ СО СВОИМИ УМНЫМИ РЕЧАМИ! ПОРА ПОКАЗАТЬ ЕМУ ЕГО НАСТОЯЩЕЕ МЕСТО — У ПАРАШИ! ВЫЙДИ ЗА ПРЕДЕЛЫ! ВЫПЛЕСНИ ВСЁ!»

Боль в груди, страх смерти, эхо детского ужаса перед забвением и дикий рёв внутреннего монстра слились воедино. И случилось то, чего не планировал ни Масато, ни Улькиорра.

Острая, костяная маска не «наделась». Она выросла. Прорезалась из самой плоти на лице Масато с тихим, ужасным хрустом. Она была асимметричной, грубой, напоминала клюв совы, с одним треснувшим «глазом», из-под которого сочился багровый свет. Она покрыла нижнюю часть его лица, оставив видеть лишь один его глаз, в котором теперь бушевало не человеческое сознание, а ярость разумного зверя.

Улькиорра, всё ещё стоявший сзади, только что было готовый добить, на долю секунды замер. Его аналитический взгляд зафиксировал изменение. «Трансформация. Не контролируемая. Инстинктивная. Уровень угрозы пересчитывается…»

Но пересчитывать было уже некогда. Масато-Пустой резко дёрнулся. Его тело, ещё секунду назад обмякшее, теперь двигалось с неестественной, дерганой силой. Он даже не обернулся. Его рука, превратившаяся в покрытую костяными пластинами когтистую лапу, с чудовищной силой ударила назад, по дуге, и с мощным хрустом кости врезалась в бок Улькиорры.

Арранкар, не ожидавший такого взрывного контратака, был отброшен, как щепка. Он пролетел десять метров и с глухим ударом врезался в уцелевшую стену одного из гаражей, обрушив часть кирпичной кладки. Пыль взметнулась столбом.

Масато-Пустой выдернул оторванную руку Улькиорры из собственной груди. Рана тут же начала зарастать клубками сине-багрового пламени, смешанного с быстро формирующейся костной тканью. Он повернулся, его единственный видимый глаз, горящий безумным багровым светом, нашел цель в облаке пыли.

Он телепортировался. Не изящным Шунпо. Вспышкой искажённого пространства. Он материализовался перед ещё не успевшим подняться Улькиоррой и обрушил на него град ударов. Это не было боем. Это было избиение. Костяные кулаки, когти, удары ногами, которые ломали кости с сухим треском. Улькиорра пытался парировать, но скорость и дикая, непредсказуемая мощь берсерка были подавляющими. Раздался отвратительный звук — хруст ломающегося ребра, затем резкий щелчок — вывих плеча. Багровая энергия вырывалась из ран арранкара.

Впервые за весь бой на лице Улькиорры промелькнуло нечто кроме холодного анализа. Крайнее раздражение. Его зелёные глаза вспыхнули. В его руке наконец появился клинок — длинный, прямой, похожий на медицинский скальпель, но размером с катану. Он сделал одно резкое, горизонтальное движение.

Клинок прошёл через талию Масато-Пустого, разрезая плоть, кость, багровое пламя. Верхняя часть тела накренилась, готовая соскользнуть.

Но не упала. Из разрезов вырвались щупальца того же сине-багрового пламени, они сцепились, стянули плоть обратно. За секунду тело срослось. И Масато, уже почти не мысливший, действуя на чистом инстинкте и ярости, вырастил из воздуха новый клинок — не изящная катана, а огромное, зубастое, сделанное из спрессованной кости и пламени лезвие.

Началась мясорубка. Два существа, оба способные к мгновенной регенерации, сошлись в бешеной схватке. Клинок-скальпель Улькиорры и костяное лезвие Масато встречались с грохотом, от которого дрожала земля. Они рубили друг друга на части. Улькиорра отсекал руку — она отрастала за удар. Масато пробивал грудь противника — плоть срасталась в зелёной дымке. Они не уворачивались. Они принимали удары и тут же наносили ответные, с каждым разом всё яростнее, всё разрушительнее. Развалины вокруг них превращались в пыль от ударных волн.

И в самые яростные, самые кровавые моменты этой бойни, в холодных зелёных глазах Улькиорры, наряду с раздражением, начал проступать новый оттенок. Не уважение в человеческом понимании. Признание. Признание того, что перед ним — не образец, не переменная, а сила. Хаотичная, неконтролируемая, но сила, способная бросить вызов его безупречной логике. Их бой перестал быть экспериментом. Он стал… диалогом. Диалогом стали, плоти и абсолютной, первобытной воли к существованию.

Воздух на площади был теперь не воздухом, а раскалённым, вибрирующим бульоном из пыли, духовной энергии, испарений крови и осколков реальности. В эпицентре этого ада два существа, залитые собственными и чужими соками, продолжали своё бесконечное, циклическое самоуничтожение и возрождение. Костяное лезвие Масато-Пустого с оглушительным лязгом встречалось с безупречным клинком-скальпелем Улькиорры. Звук был таким, будто рушатся горы. При каждом столкновении из точек контакта вырывались волны багрово-зелёного света, которые выжигали новые узоры на и без того испещрённом трещинами асфальте.

Масато действовал на чистом инстинкте. Человеческая логика уступила место звериной ярости, но это была ярость умного, расчётливого зверя. Он видел каждый микродвижение Улькиорры, предугадывал удары, находил слабые места в, казалось бы, безупречной обороне. Его регенерация была безумной, но целенаправленной — он жертвовал конечностями, чтобы открыть проход для смертельной атаки по корпусу противника. Его «Глаза Истины», скрытые за маской, но всё ещё работавшие, видели потоки реяцу Улькиорры, пытаясь найти в них изъян, точку перегрузки.

Улькиорра же сражался с холодной, всё нарастающей интенсивностью. Раздражение от неожиданного сопротивления сменилось сосредоточенной, почти интеллектуальной жестокостью. Он изучал не просто движения — он изучал саму природу противника. Каждая его атака была экспериментом: как отреагирует костная ткань на этот угол удара? Как поведёт себя багровое пламя при контакте с его зелёной энергией? Он получал данные с каждой отрубленной конечностью, с каждым нанесённым и залеченным ранением.

Именно в этот момент, когда их дуэт достиг апогея взаимного уничтожения, с края поля боя донёсся новый звук. Не лязг стали, не хруст кости. Глубокий, животный, полный боли и пробуждающейся ярости стон.

Ямми Льярго приходил в себя.

Его исполинское тело, исполосованное ранами от Курохитсуги, дёрнулось. Один свиной глаз открылся, затуманенный болью и бешенством. Его мозг, примитивный и прямолинейный, мгновенно оценил ситуацию: боль, унижение, и рядом — источник этой боли (Масато, занятый боем с Улькиоррой) и… более слабая цель. Его взгляд, мутный от ненависти, упал на Маширо.

Девушка, только что убедившаяся, что Хачиген жив, хоть и обессилен, стояла на коленях рядом с учёным, пытаясь помочь ему подняться. Её ярко-розовая кофта была покрыта пылью и пятнами крови — не её, а от раненых, которых она эвакуировала. Она была близко. Она выглядела уязвимо. Она была идеальным объектом для вымещения всей накопленной злобы.

Ямми не стал кричать. Он собрал остатки сил и, рыча от усилия, рванулся с места. Его движение было неуклюжим, но чудовищно быстрым для его размеров. Гигантская, окровавленная ладонь, размером с автомобильную дверь, нацелилась раздавить хрупкую фигурку, как насекомое.

Маширо, чувствуя смертельную опасность, резко подняла голову. Её глаза расширились. Она попыталась рвануться в сторону, но её вымотанное тело и близость к Хачигену замедляли её. Она не успевала.

Но кто-то успевал.

В самый разгар обмена ударами с Улькиоррой, когда их клинки сцепились в смертельном замке, Масато увидел это. Не глазами. Его «Глаза Истины», работающие на пределе, среди миллионов вариантов развития событий, выделили один, самый яркий, самый ужасный: ладонь-плита, кровь, розовая ткань, хруст. И всплыла память. Не детская. Недавняя. Его собственная мысль, холодная и тяжёлая, как свинец: «Боюсь, что кто-то рядом умрёт из-за меня».

Этот страх, этот ужас, который он носил в себе веками, с детства, с тех самых пор, когда боялся за себя, а потом научился бояться за других… в этот миг он не парализовал. Он взорвался.

Вспышка внутри него была ярче любой вспышки пламени. Это был не просто гнев. Это была холодная, абсолютная, безоговорочная ярость защитника. В его единственном видимом глазу, горящем багровым светом Пустого, вспыхнула и пронзила его оранжево-золотая молния его собственной сущности. Гнев и воля слились воедино.

Улькиорра, почувствовав внезапный, чудовищный скачок реяцу прямо перед собой, инстинктивно отшатнулся. Его аналитический ум зафиксировал: «Энергетический выброс, превосходящий все предыдущие показатели на 437 %. Природа — гибридная, синтез…»

Но он не успел закончить анализ. Масато исчез. Не так, как раньше. Ноги его на долю секунды покрылись вспышкой костяных наростов и багрового пламени — усиление Пустого, дающее чудовищный толчок. В сочетании с Шунпо уровня капитана это дало эффект, не отличимый от телепортации. Он не двигался по прямой. Он явился. Прямо между летящей ладонью Ямми и замершей Маширо.

Ямми, уже предвкушавший хруст костей, увидел перед собой не девчонку, а фигуру в разорванном пальто с костяной маской. И он увидел её руку. Руку, которая уже двигалась навстречу его собственной. Она была покрыта сплетением костяных пластин и окутана бирюзовым пламенем — уже не багровым, а холодным, сжигающим пламенем феникса, но окрашенным яростью.

Движение было одно. Короткое. Режущее.

Было слышно лишь резкое, влажное шипение, как от режущей автогеном толстой стали, и глухой удар. Гигантская рука Ямми, перебитая в запястье, беспомощно шлёпнулась на землю, из культи хлынул фонтан почти чёрной крови. Исполин заревел — на этот раз от боли и животного, первобытного ужаса.

Потому что в этот момент реяцу Масато взмыло так высоко, что содрогнулась вся площадь. Это было не просто давление. Это был гул, вибрация самой реальности. Воздух вокруг него закипел и заискрился. Даже Улькиорра, стоявший в тридцати метрах, был вынужден сделать шаг назад, его безупречная осанка на мгновение нарушилась. Его холодные глаза впервые отразили нечто, кроме расчёта — мимолётное, леденящее удивление. «Уровень… превышает показатели всех известных мне Васто Лордов. Это…»

Ямми, оглушённый болью и подавленный этим чудовищным, всесокрушающим давлением, инстинктивно потянулся к своему поясу. Его примитивный ум понял одно: бежать. Открыть Гарганту. Убраться отсюда.

Масато не дал ему этого сделать. Его движение было лишено ярости. Оно было холодным, методичным, как работа мясника. Он не рычал, не кричал. Он просто шагнул вперёд. Его рука, всё ещё покрытая костяными наростами и окутанная бирюзовым пламенем, описала короткую, безупречную дугу.

Голова Ямми Льярго, с выражением застывшего на ней недоумения и страха, отделилась от массивных плеч и покатилась по битому асфальту, оставляя за собой кровавый след. Огромное тело замерло, затем рухнуло на землю с таким гулом, что площадь содрогнулась. На этот раз — окончательно.

Тишина, наступившая после этого, была абсолютной. Даже отдалённые звуки города затихли, подавленные тяжестью только что произошедшего. Масато стоял над телом гиганта, его грудь тяжело вздымалась. Бирюзовое пламя на его руке медленно угасало, костяные наросты втягивались обратно под кожу. Маска на его лице треснула и начала рассыпаться, обнажая нижнюю часть лица, искажённую не звериным оскалом, а ледяной, безжалостной серьёзностью. Его «Глаза Истины» ещё пылали, но теперь в них не было безумия. Была только усталость и… пустота после свершённого.

Он обернулся. Его взгляд встретился с взглядом Маширо. Девушка сидела на земле, обхватив себя руками, её глаза были полны не страха, а шока и… благодарности. Он спас её.

Затем его взгляд медленно перешёл на Улькиорру.

Арранкар уже выпрямился. Его костюм был порван в нескольких местах, под тканью виднелись быстро затягивающиеся раны. Но его осанка снова была безупречной. И его глаза… его зелёные, холодные глаза смотрели на Масато теперь с иным выражением. Исчезло раздражение, исчезло удивление. Остался чистый, безраздельный, леденящий интерес высшей пробы.

«Так вот оно что, — пронеслось в бесстрастном уме Улькиорры, как вывод в финале сложнейшего уравнения. — Не просто гибрид шинигами и пустого. Не случайная мутация. Это контролируемая, но не подавленная трансформация. Гнев и инстинкты пустого, обузданные и направляемые волей, дисциплиной и… этой странной, иррациональной привязанностью шинигами. А эти глаза… они видят не просто духовные потоки. Они видят варианты. Возможности. Они предвидели атаку Ямми среди миллионов других вероятностей. Это не сенсорная способность. Это… прорицание. Образец высшей ценности. Совершенно уникальный экземпляр.»

Он медленно поднял свой клинок-скальпель, указывая им на Масато. Но это был не вызов. Это был жест учёного, указывающего на следующую, самую важную пробу в эксперименте.

— Айзен-сама, — произнёс Улькиорра вслух, и в его ровном голосе впервые зазвучали отзвуки чего-то, похожего на почтительное предвкушение, — будет чрезвычайно заинтересован.

Тишина, воцарившаяся после падения второго исполинского тела, была не просто отсутствием звука. Она была материальной, тяжёлой, как свинцовая плита, придавившая площадь. Воздух, ещё секунду назад вибрировавший от чудовищного реяцу Масато, теперь казался разреженным, выжженным. Пыль, поднятая последними схватками, начала медленно оседать, покрывая слоем серой муки изуродованный асфальт, обломки стен, лужи почти чёрной крови Ямми и неподвижное тело самого гиганта. Вдалеке, за границами разрушенной зоны, доносился тревожный, нарастающий вой сирен — городские службы наконец-то реагировали на каскад разрушений, который уже невозможно было скрыть.

Масато стоял посреди этого хаоса. Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох обжигал лёгкие смесью пыли, озона и запаха смерти. Костяная маска на его лице окончательно рассыпалась, превратившись в пепел, который сдул лёгкий вечерний ветерок. Его лицо, обнажённое, было бледным, покрытым тонкой сетью царапин и синяков, которые уже начинали бледнеть под действием остаточной регенерации. Его «Глаза Истины» погасли, оставив лишь усталую, пустую серую глубину.

Он медленно перевёл взгляд с головы Ямми на свою собственную руку. На ней не осталось ни костяных наростов, ни пламени. Лишь тонкий слой пепла и запёкшаяся кровь — чужая и своя. Он сжал кулак. Пальцы слушались, но в них не было силы — лишь дрожь, идущая из самых глубин, отзвук только что бушевавшей ярости.

«Они… живы, — пронеслось в его голове, медленно, с трудом. Он посмотрел туда, где сидела Маширо, уже поднявшаяся на ноги и помогавшая подняться Хачигену. Они оба смотрели на него. В глазах Маширо — потрясение и благодарность. В глазах Хачигена — усталость, но и молчаливое признание. Его «семья» была в безопасности. Он сделал это. Он защитил их. От внешней угрозы.»

Но тут же, как ледяная волна, накатила другая мысль.

«…А от внутренней?»

Он снова взглянул на свою руку. Ту самую, что только что, движимая холодной, всепоглощающей яростью, отсекла голову существу, которое ещё минуту назад казалось непобедимым исполином. Он не просто победил. Он уничтожил. И сделал это не как шинигами, не как мастер Кидо, а как… зверь. Используя силу того, что скрывалось под маской. Того, что он так старался контролировать, держать в узде. И в момент наивысшей опасности для близких… он сам выпустил его. Более того — он дал этому зверю власть. Пусть на секунду. Но этого оказалось достаточно.

Эмоциональное опустошение, нахлынувшее на него, было глубже любой физической усталости. Это была пустота после сражения, в котором он одержал победу, но проиграл часть себя. Его контроль, та тонкая, хрупкая грань, которую он выстраивал месяцами, была нарушена. Сила Пустого отозвалась на его зов слишком охотно, слишком мощно. И теперь, когда адреналин спадал, оставался лишь горький осадок и страх. Страх перед тем, что в следующий раз он может не суметь остановиться. Что защита может превратиться в бессмысленное уничтожение.

Именно в этот момент, когда его разум был наиболее уязвим, погружён в самокопание и моральный провал, раздался голос. Чистый, ровный, без единой эмоциональной ноты, как голос из наушников системы оповещения.

— Твоя трансформация, — сказал Улькиорра, — незавершена.

Масато медленно поднял голову. Арранкар стоял в двадцати метрах от него, его белый халат был порван, но он сам казался невредимым. Его клинок-скальпель был опущен, но не убран. Его зелёные глаза изучали Масато с тем же холодным интересом, но теперь в них читалась и решимость.

— Ты балансируешь на грани двух природ, — продолжил Улькиорра, делая шаг вперёд. Его шаг был бесшумным. — Но твой контроль — это подавление. Ты загоняешь одну половину в клетку, чтобы другая могла действовать. Это неэффективно. Это ведёт к сбоям. К таким… эмоциональным перепадам.

Ещё шаг. Расстояние сокращалось.

— В Уэко Мундо, — его голос приобрёл странное, почти убеждающее звучание, лишённое, однако, тепла, — тебе помогут. Не подавить. А интегрировать. Обрести истинную, завершённую форму. Там твоя сила не будет аномалией. Она будет нормой.

Масато слушал, и его усталый ум с трудом переваривал слова. «Уэко Мундо… истинная форма…» Это были опасные, соблазнительные слова для того, кто только что ощутил всю мощь и весь ужас того, что таит в себе. Но сквозь усталость пробивался и холодный разум. «Это ловушка. Он говорит не для того, чтобы помочь. Он говорит, чтобы отвлечь.»

И он был прав. Но на осознание этого у него не хватило доли секунды.

Пока последний слог висел в воздухе, Улькиорра исчез. Не в вспышке скорости. Он применил Сонидо — технику перемещения арранкаров, более резкую, почти телепортацию. Воздух там, где он стоял, дрогнул, и он материализовался не перед Масато, а прямо за его спиной, в мёртвой зоне, в момент максимальной внутренней расслабленности и отвлечения.

Масато почувствовал движение воздуха за спиной и резко рванулся вперёд, но его тело, измотанное и отягощённое моральным грузом, отреагировало с запозданием. В тот же миг он почувствовал острую, пронизывающую боль в спине, чуть левее позвоночника. Не глубокая рана. Не смертельный удар. Точечный, точный укол, похожий на удар тончайшей иглой, но несущий с собой волну леденящего паралича. Это был не яд, а сконцентрированный импульс чужеродной духовной энергии, нарушающий на мгновение поток реяцу и мышечный контроль.

Тело Масато на мгновение одеревенело. Он не упал, но потерял возможность двигаться, превратившись в статую. Его глаза широко распахнулись от ярости и стремительно нарастающего понимания провала.

Рука Улькиорры, длинная и сильная, обхватила его сзади, зафиксировав в железной хватке. Вторая рука арранкара уже описывала в воздухе перед ними сложную, быструю траекторию. Кончики его пальцев оставляли за собой светящийся зелёный след, который начал разрывать ткань реальности.

— Не сопротивляйся, — прозвучал у него за ухом тот же бесстрастный голос. — Сопротивление лишь увеличит повреждения. Данные должны быть доставлены в целости.

Масато попытался сопротивляться. Из его тела, из пор, из самой глубины души, вырвались клочья энергии — уже не чисто бирюзового пламени феникса, а искажённого, багрово-синего огня, в котором бушевала ярость и отчаяние. Энергия билась вокруг, как пойманная птица, обжигала руку Улькиорры, заставляя его халат тлеть, но хватка не ослабевала. Арранкар лишь чуть сильнее сжал пальцы.

Перед ними зелёный след завершил круг, и пространство внутри него почернело, затем начало закручиваться в спираль, испуская свистящий, завывающий звук. Гарганта. Врата в Уэко Мундо. Из чёрного вихря потянуло ледяным, мёртвым ветром, пахнущим пеплом и пустотой. Спустя секунду, вихрь стал трещиной в воздухе. Трещина была большой, туда могли бы пройти даже такие, как гигант Ямми.

В последний момент, прежде чем его втянули в разлом, Масато смог повернуть голову. Их глаза встретились. В серых, усталых, но теперь пылающих чистой, безоговорочной яростью глазах Масато было всё: гнев на себя за слабость, ярость на похитителя, страх за оставшихся и горькое понимание того, что он снова стал пешкой в чужой игре.

В холодных, бездонно-зелёных глазах Улькиорры не было ничего, кроме холодного удовлетворения от выполненной задачи. Ни злобы, ни триумфа. Лишь спокойная констатация: «Образец захвачен. Эксперимент может быть продолжен в контролируемых условиях».

— Масато! — донёсся отчаянный крик Маширо.

Но было уже поздно. Улькиорра шагнул вперёд, втягивая за собой обездвиженное тело Масато в трещину. Края Гарганты сомкнулись за ними с тихим, похожим на хлопок, звуком, разрезающим реальность. На том месте, где только что стояли двое, осталась лишь дрожащая, постепенно рассеивающаяся рябь в воздухе да несколько искр багрово-синего пламени, которые упали на землю и погасли.

Площадь опустела. Остались только два вайзарда, смотрящие в пустоту, тело гиганта, руины и нарастающий вдали вой сирен. Тишина, нарушаемая теперь только этим воем, была уже не тяжёлой, а мёртвой. Промежуток между мирами закрылся, унеся с собой одного из них в царство, откуда возвращаются немногие.