Блич: Целитель

Глава 81. Вторая фаза: Пылающее проклятие

Тишина, наступившая после исчезновения Баррагана, была звенящей. Она не была мирной — она была тяжёлой, густой, как воздух перед разрядом молнии. Опустошённое плато, покрытое чёрным стеклом и пылью, казалось, замерло в ожидании последнего акта. Единственным звуком был лёгкий, шипящий шелест — это Айзен медленно, почти невесомо ступал по спекшемуся грунту, приближаясь к Масато. Его белое одеяние мягко колыхалось, не касаясь земли, а фиолетовые глазницы были прикованы к человеку, который, казалось, был на грани падения.

— Один, — повторил Айзен, его многоголосый шёпот вибрировал в воздухе. — Расходный материал, принявший свою судьбу. Это логично. Эволюция требует жертв. Ты — та жертва, которую приносят, чтобы сохранить более ценную информацию. Интересно, чувствуешь ли ты горечь? Или в тебе достаточно шинигами, чтобы ощущать ложное благородство в этом жесте?

Масато не отвечал. Он тяжело дышал, его плечи поднимались и опускались с усилием. Он стоял, опираясь спиной на груду обломков, которая когда-то была стеной. Его рука, поднятая для формирования мудры, дрожала от напряжения. Но пальцы продолжали медленно, с чудовищным упорством складываться в немыслимо сложные позиции. Это был не просто жест. Каждый изгиб сустава, каждое касание подушечки пальца к ладони требовало концентрации духовной энергии на грани разрыва собственной души.

«Не сейчас… Ещё не это… Сначала нужно… дать ему увидеть. Нужно объяснить. Чтобы он понял, на что подписался», — пронеслось в сознании Масато, пронизанное болью и странной, ледяной ясностью.

Он опустил руку. Не потому что сдался. Потому что изменил план. Пальцы разжались, и мудра распалась. Вместо этого он медленно, с хрустом в каждом суставе, выпрямился, оторвавшись от поддержки стены. Он стоял теперь самостоятельно, шатаясь, но прямо.

— Ты ошибаешься, Айзен, — сказал Масато, и его голос, тихий и хриплый, приобрёл странную металлическую окраску. — Я не жертва. И я не один.

Он посмотрел на свои руки — окровавленные, обожжённые. Потом поднял взгляд, встретившись с фиолетовыми огнями.

— Феникс… тот величественный аватар… это был лишь салют. Парадная форма. То, что показывают зрителям, когда хотят поразить их красотой возрождения.

Айзен остановился в нескольких шагах. Его голова слегка склонилась набок, выражая научный интерес.

— Продолжай.

— Мой банкай, «Тэнсэй Хоко», имеет две фазы, — объяснял Масато, и с каждым словом его дыхание становилось ровнее, а голос — твёрже. Вокруг него, от его избитого тела, начал подниматься лёгкий, почти невидимый жар. Воздух заколебался. — Первая — это аватар. Внешняя оболочка. Сила шинигами, оформленная в знакомом, почти мифическом образе. Её можно уничтожить. Ты это видел.

— Я видел, как она развалилась под грузом моего дракона, — согласился Айзен. — Хрупкая конструкция.

— Хрупкая, — кивнул Масато. И на его губах, впервые за этот бой, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Но это была не улыбка радости. Это был оскал. — Потому что это была лишь бутафория. Каркас. Первая фаза нужна для одного: чтобы её уничтожили. Чтобы сломали внешнюю форму. Чтобы выпустили наружу то, что спрятано внутри.

Жар вокруг Масато усилился. Теперь это было не искажение воздуха — это было свечение. Сначала слабое, багровое, пробивающееся сквозь разорванную ткань его одежды, сквозь ссадины на коже. Потом ярче. Цвет сменился с багрового на густой, тёмно-алый, как запёкшаяся кровь при свете костра.

— Шинигами во мне любит порядок, исцеление, возрождение в прежней форме, — говорил Масато, и его глаза начали меняться. Серый цвет радужек стал мутнеть, вытесняемый наступающим изнутри золотым сиянием, которое быстро наливалось алым огнём. — Но есть во мне и кое-что другое. То, что ты так без церемонно назвал уродством. Экосистемой. Пустой. Твоё собственное творение. И он… он не любит красивых форм. Он любит выживать. Любой ценой.

Алый свет вспыхнул, окутав его с головы до ног. Это было не голубое, необжигающее пламя феникса. Это было что-то плотное, вязкое, словно жидкий металл, смешанный с плазмой. Оно облепило его тело, формируя новый контур. Послышался треск — не костный, а похожий на звук ломающегося стекла и рвущейся кожи одновременно.

Айзен наблюдал, не двигаясь. Его фиолетовые глазницы сузились до щелей, впитывая данные.

Форма Масато начала меняться. Он не превращался в гигантскую птицу. Он оставался человеком, но человеком, стирающим грань между плотью, духом и чистой, дикой энергией. Алое сияние сгущалось на его конечностях, формируя не когти, а скорее продолжения пальцев, вытянутые, заострённые сгустки той же энергии, которые мерцали и перетекали, как раскалённые угли. Из его спины вырвались не крылья, а несколько длинных, гибких жгутов из алого пламени, которые извивались в воздухе, словно щупальца или хвосты. Его торс покрылся не бронёй, а прилипшим к коже вторым слоем — напоминающим то ли чешую, то ли спёкшуюся корку, которая пульсировала изнутри тем же алым светом.

Но самое заметное изменение произошло с его лицом. На нижней части, от скул и ниже, начало нарастать нечто. Не полноценная маска, как у пустого, а наполовину сформированная, асимметричная оболочка. Она была цвета слоновой кости, но пронизана алыми, пульсирующими прожилками. Она закрывала рот и часть подбородка, оставляя открытыми глаза и нос. И глаза… глаза горели. Не голубым, не оранжево-золотым, как Глаза Истины. Они горели комбинированным ало-золотым огнём, где ярость пустого и аналитическая ясность шинигами сплавились в одно невыносимо яркое, хищное сияние.

— Первая форма была формой шинигами… — произнёс Масато, и его голос изменился. Он стал низким, сдвоенным, будто говорили двое: один — уставший целитель, другой — хриплый, скрипучий голос из глубин. — Эта — от Пустого, что во мне. От того, что выживает. От того, что ненавидит клетки. В том числе… — он сделал шаг вперёд. Его нога, теперь больше похожая на лапу с когтями из сгущённого пламени, ступила на грунт беззвучно, оставив лёгкий дымящийся отпечаток. — …твою.

Айзен стоял неподвижно несколько секунд. Затем он медленно поднял свою белую катану.

— Вторая фаза банкая, значит, — констатировал он. Голос его звучал не встревоженно, а с возрастающим профессиональным интересом. — Гибридизация на клеточном уровне. Не смена формы, а отказ от неё в пользу чистой функциональности. Пламя не как инструмент, а как сама плоть. Регенерация, вероятно, возрастает экспоненциально, так как урон наносится не физической структуре, а энергетической, которая мгновенно восполняется из окружающей среды или внутреннего резерва. Физические атаки низкого порядка становятся бесполезны — лезвие проходит сквозь плазму, не причиняя вреда ядру. Интересно. Очень интересно.

Он взмахнул своим белым клинком, испытывая гипотезу. Лезвие, способное резать пространство, описало быструю дугу, направленную на шею Масато.

Масато даже не пошевелился. Он позволил лезвию пройти сквозь себя.

Белая катана пронеслась сквозь его горло, не встретив сопротивления. Там, где должно было быть тело, была лишь сгущённая масса алого пламени. Лезвие вышло с другой стороны, не причинив никакого видимого ущерба. Пламя на миг расступилось, будто разрезанная вода, и тут же сомкнулось, восстановив форму.

— Как я и предполагал, — сказал Айзен, не убирая клинка. — Но у всего есть предел. Даже у энергии. И даже у этой… гибридной формы должен быть носитель. Духовное ядро. Его нельзя превратить в пламя. Его можно только уничтожить.

— Попробуй найди его, — ответил Масато, и его голос прозвучал уже прямо перед Айзеном.

Он не двигался с места — он сдвинул место. Его тело, состоящее из алого пламени, просто перетекло, как жидкость, сократив расстояние между ними до нуля. Его рука-коготь, больше похожая на сгусток багрового света, рванулась к груди Айзена со скоростью, которая не оставляла времени на размышления.

Айзен парировал, отведя клинок. Встреча белого материала и алого пламени вызвала не взрыв, а пронзительный, высокочастотный визг, как будто резали стекло. Искры — не огненные, а какие-то тёмные, фиолетово-алые — полетели во все стороны.

Бой, который до этого был столкновением титанических сил и изощрённых техник, изменился. Он стал чем-то примитивным, жестоким, почти животным. Масато, в своей новой форме, не фехтовал. Он нападал. Беспрерывно, яростно, используя каждую часть своего тела как оружие. Когти рвали, хвосты-жгуты хлестали и опутывали, само его тело могло вытягиваться, деформироваться, проходить сквозь блоки. Он был неуязвим для простых ударов, а его регенерация была пугающе быстрой — любая царапина на его плазменной форме затягивалась за долю секунды.

Айзен отступал. Не потому что был слабее. Потому что перестраивал тактику. Его белый клинок парировал, отбивал, наносил быстрые, точные удары, которые на миг рассекали плазму, но не могли дотянуться до ядра. Его фиолетовые глазницы безостановочно сканировали, анализировали потоки энергии, искали закономерность, слабое место, точку концентрации.

— Твоя сила возросла, — отметил он, отбивая очередной коготь, который чуть не снёс ему голову. — Но контроль хромает. Ты разрываешься между двумя волями. Между желанием уничтожить и остаточной потребностью защитить. Это создаёт задержку. Микроскопическую. Но её достаточно.

Он внезапно исчез, использовав своё немыслимое перемещение, и появился сбоку. Его белый клинок не стал рубить. Он нанёс укол. Точечный, сконцентрированный, в ту точку на торсе Масато, где пульсация алой энергии была наиболее интенсивной — предположительное расположение духовного давления.

Клинок вошёл в плазму. И на этот раз он встретил сопротивление. Не твёрдое, а вязкое, как смола. Кончик белого лезвия на дюйм погрузился в алую массу и остановился. Из точки прокола по клинку поползли трещины, и сам материал начал темнеть, словно ржавея на глазах.

Масато повернул к нему своё полумасочное лицо. Ало-золотые глаза горели ледяным торжеством.

— Ты нашёл не ядро, Айзен. Ты нашёл мою решимость. И она разъедает твои игрушки.

Он с силой рванулся назад, и клинок Айзена, застрявший в его «плоти», с громким хрустом лопнул пополам.

Хруст ломающегося клинка прозвучал не как звон металла, а как треск ломающегося фарфора или застывшего сахара. Верхняя половина белой катаны Айзена, отлетев, описала в воздухе дугу и, прежде чем упасть на чёрное стекло земли, рассыпалась на сотни мелких, светящихся осколков, которые тут же потухли, как угольки.

Масато, выдернув из своей плазменной плоти оставшийся обломок, швырнул его в сторону. Обломок, шипя, вонзился в землю и начал медленно тонуть в расплавленном грунте. Между двумя противниками на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь низким, похожим на рокот пламени гудением, исходящим от алой фигуры Масато.

Айзен посмотрел на свою пустую руку, где секунду назад был клинок. Потом поднял взгляд. Фиолетовые огни в его глазницах не выразили ни злости, ни удивления. Они просто стали ярче, интенсивнее, как будто увеличилось разрешение сенсоров.

— Разрушение инструмента не равно поражению мастера, — произнёс он своим многоголосым шёпотом. — Инструмент можно воссоздать. Материя подчинена воле. Особенно здесь. Особенно сейчас.

Он сжал пустую ладонь. Воздух вокруг неё затрепетал, и из ничего, из самой пустоты, начала вытягиваться новая субстанция. Сначала как туман, потом плотнее, формируя рукоять, гарду, лезвие. За секунду в его руке снова был белый клинок, идентичный предыдущему, без единой царапины.

— Но твоя эволюция, гибрид, действительно представляет интерес, — продолжил Айзен, делая лёгкое круговое движение новым клинком, который разрезал воздух с тихим свистом. — Ты отказался от формы в пользу текучести. От защиты в пользу неуязвимости другого рода. Это шаг вперёд от примитивной биологии шинигами. Шаг… к чему-то более универсальному. Жаль, что этот шаг сопровождается таким шумом и беспорядком.

Масато не стал отвечать словами. Его ало-золотые глаза сузились. «Болтовня. Он тянет время. Анализирует. Ищет шаблон. Не дам ему того, что он хочет».

Алая фигура дрогнула и рванулась вперёд. Но это не был рывок в обычном смысле. Его тело, состоящее из сгущённой плазменной энергии, просто «перелилось» в пространстве между точками, сократив дистанцию до нуля почти мгновенно. Перед Айзеном не возник силуэт — возникла стена алого жара и свирепого намерения.

Из этой стены выстрелила рука. Вернее, то, что раньше было рукой. Теперь это был вытянутый, заострённый сгусток алой энергии, напоминающий гигантский коготь или стилет, отлитый из расплавленного рубина. И этот «коготь» не рубил, не резал. Он кольнул. Точное, молниеносное движение, сконцентрированное в кончике одного «пальца».

Техника не имела имени. Ей не нужно было имени. Это был инстинкт Пустого, отточенный дисциплиной шинигами до простого, убийственного принципа: вся скорость, вся сила, вся ярость — в одну точку.

Айзен парировал. Его белый клинок метнулся навстречу, остриё к острию. Два энергетических образования столкнулись.

Раздался не удар, а высокий, пронзительный звон, как будто ударили два хрустальных колокольчика. В точке контакта вспыхнула крошечная, ослепительно-белая искра. Айзен почувствовал, как чудовищное давление передалось через клинок на его запястье, заставив его руку дрогнуть. Кончик алого когтя не пробил белое лезвие, но от силы удара на нём, прямо на острие, появилась микроскопическая, почти невидимая вмятина.

И Масато не остановился. Его «рука» отдернулась назад — не для нового замаха, а для следующего удара. И пошла серия.

Одна рука. Десятки, сотни тычков. Каждый — такой же быстрый, сконцентрированный, неотрывный. Они сыпались на Айзена, как пулемётная очередь из алых игл. Не было широких размахов, нет элегантных фехтовальных приёмов. Только бешеная, неумолимая скорострельность. Каждый удар был направлен в слабое место: в сустав, в точку крепления доспеха, в глазницу, в основание шеи. Это не было слепым избиением — это была методичная работа по разбору механизма, проводимая молотом и зубилом, которые двигались со скоростью мысли.

Тинг-тинг-тинг-тинг-тинг-тинг!

Звук стал непрерывным, оглушительным перезвоном. Айзен отступал. Его белый клинок превратился в размытое серебристое сияние перед ним, парируя, отводя, отражая каждый укол. Он был невероятно быстр, его предвидение и расчёты позволяли ему быть там, где нужно, но темп был чудовищным. Каждый парированный удар отдавался в его руку, заставляя его отшатываться на миллиметр. Каждый пропущенный (а таких было мало) оставлял на его белом одеянии крошечную, дымящуюся точку, которая тут же затягивалась, но медленнее, чем раньше.

— Интересная тактика! — раздался его голос сквозь какофонию звонов. В нём не было напряжения, только азарт исследователя. — Отказ от сложных техник в пользу абсолютизации одного параметра — скорости нанесения урона! Но у этого подхода есть фундаментальный изъян!

На пике очередной серии ударов, когда алый «коготь» снова метнулся к его горлу, Айзен не стал парировать. Он сделал шаг вперёд, прямо навстречу атаке. Его свободная левая рука, до этого пассивно висевшая вдоль тела, резко взметнулась. Пальцы сложились не в мудру, а в своеобразную «клетку». И он… поймал.

Его пальцы, обёрнутые той же белой, плотной энергией, что и его клинок, сомкнулись вокруг запястья Масато — вернее, вокруг того места, где плазменная форма сужалась, образуя подобие предплечья. Раздался шипящий звук, как будто раскалённый металл опустили в воду. Белая энергия и алая плазма вступили в яростную борьбу на молекулярном уровне.

— Изъян в том, — сказал Айзен, глядя в ало-золотые глаза Масато с расстояния в несколько сантиметров, — что, фокусируясь на одном, ты неизбежно открываешь другое. Твоя скорость — твоя сила. И твоя слабость.

Масато рванулся, пытаясь вырваться. Его алая форма забилась, из неё вырвались несколько новых щупалец-хвостов, которые с хлестким свистом обрушились на Айзена со спины. Но в тот же миг из спины Айзена, прямо из белого одеяния, выросли такие же, но меньшего размера, перламутровые выросты-лезвия. Они встретили алые хвосты, и началась новая, вторичная схватка — на уровне щупалец, в то время как основные противники были сцеплены в ближнем бою.

«Он может удерживать меня и парировать всё одновременно… Нужно больше силы!» — мысль Масато была яростной, животной.

И его тело откликнулось. Из его спины, из клубка алой энергии, сформировалось нечто массивное. Это была не просто конечность. Это была огромная лапа. Она напоминала лапу какого-то доисторического хищника, но сделанную из того же пульсирующего алого рэяцу, с когтями, каждый из которых был размером с короткий меч. Лапа выросла за его спиной, как отдельное существо, и с рокочущим свистом обрушилась сверху, накрывая и Айзена, и самого Масато, стремясь раздавить их обоих в чудовищных объятиях.

Айзен взглянул вверх. Фиолетовые огни мелькнули. Он не отпустил захват. Вместо этого он рванул Масато на себя, используя его как живой щит, и в то же время его белый клинок в правой руке взметнулся вверх, навстречу падающей лапе. Лезвие не стало рубить. Оно начало вращаться с невероятной скоростью, создавая перед ним плотный, светящийся диск — барьер из лезвий.

Алая лапа ударила в этот диск. Раздался оглушительный грохот, и волна алой и белой энергии разошлась кругами, сметая остатки пепла и вздымая новые бури пыли. Лапа остановилась, её когти впились в вращающийся барьер, но не смогли его пробить. На миг возникла патовая ситуация: Айзен держит Масато, Масато давит на Айзена лапой, а барьер Айзена держит лапу.

Используя эту секунду затишья, Масато, всё ещё в захвате, совершил новое движение. Его голова резко дёрнулась вперёд. Но не для того, чтобы кусать. Из алого сияния вокруг его головы сформировалась гигантская, стилизованная маска Пустого — разинутая пасть с рядами светящихся зубов. Эта энергетическая пасть сомкнулась не на Айзене, а на его белом клинке, который всё ещё поддерживал барьер против лапы.

Маска-пасть вцепилась в лезвие. Послышался скрежет, звук, похожий на то, как точильный камень встречается с алмазом. Белый клинок затрещал, по нему снова поползли трещины. Барьер дрогнул.

— Достойно, — произнёс Айзен, и в его голосе наконец-то прозвучало нечто, кроме любопытства. Лёгкое, холодное раздражение. — Но ты забываешь о простой арифметике. Один против одного — это паритет. Но я… не один.

Из его груди, прямо там, где должен был биться пульс, вырвался сгусток чистой, фиолетовой энергии. Он был маленьким, размером с кулак, но плотность его была чудовищной. Он пронзил короткое расстояние между их телами и ударил Масато прямо в центр его алой, плазменной формы — туда, где предположительно было духовное ядро.

Масато вздрогнул. Впервые за всю вторую фазу он почувствовал не рассеивание, а боль. Острую, пронизывающую, как удар ледяного шипа в самое сердце пламени. Его захват ослаб. Алая лапа дрогнула и начала расползаться. Маска-пасть разжалась.

Айзен воспользовался моментом. Он вырвал свою руку из ослабевшего захвата, сильным движением отбросил сломанный, но уже начинающий регенерировать белый клинок, и нанёс ответный удар. Не энергетический. Физический. Его кулак, обёрнутый всё той же белой материей, со всей силой врезался в «грудь» Масато, в точку, куда только что попал фиолетовый сгусток. Глухой, чавкающий удар кулака Айзена в грудь алой фигуры отозвался не криком боли, а скорее густым, рокочущим выдохом, словно из печи выбили заслонку. Масато, отброшенный, врезался в землю не как твёрдое тело, а как мешок с жидким огнём. Расплавленный шлак и пепел взметнулись фонтаном, окутав всё густым, серо-алым облаком.

Айзен не стал сразу преследовать. Он стоял на месте, медленно разжимая кулак. Белая материя, обволакивавшая его руку, слегка дымилась, покрытая тёмными, жирными пятнами — следами контакта с плазменной плотью Масато. Он изучал эти пятна, как химик изучал бы остатки реагента.

— Интересная вязкость, — произнёс он, его многоголосый шёпот был слышен даже сквозь шум оседающих обломков. — И температура значительно выше, чем у обычного пламени шинигами. Это не просто огонь. Это… плазма, насыщенная духовной агрессией. Побочный продукт твоего внутреннего конфликта. Как поэтично.

Облако пыли начало рассеиваться, гонимое жаром, всё ещё исходящим от самого Айзена и от кратера, где лежал Масато. Из глубины кратера поднялась фигура. Она уже не была столь монолитной и грозной. Алый свет мерцал неровно, форма плазмы колебалась, как пламя на сильном ветру. Часть «маски» на лице Масато откололась, обнажив обожжённую кожу и истощённое, покрытое потом лицо с горящими ало-золотыми глазами. Он поднялся на одно колено, его «руки»-сгустки упирались в раскалённый грунт. Он тяжело дышал, и с каждым вдохом его форма слегка теряла чёткость, а с выдохом — снова уплотнялась.

«Ядро… он задел ядро. Не разрушил, но потряс. Концентрация падает. Нужна дистанция. Нужно время на перегруппировку», — лихорадочно пронеслось в его сознании, где голос шинигами-аналитика боролся с рёвом пустого-хищника.

— Твоя текучесть имеет пределы, как я и предполагал, — продолжал Айзен, делая шаг вперёд. Его белый клинок, уже почти полностью восстановленный, мягко свисал у его бедра. — Духовное ядро — ахиллесова пята любого существа, даже такого… пластичного. И теперь я знаю, где его искать.

Масато поднял голову. Его взгляд, полный боли и ярости, встретился с фиолетовыми огнями. Он не стал спорить. Он действовал.

Он поднял свою правую «руку» — сгусток алой энергии, всё ещё сохранявший подобие кисти с пальцами. Большой палец отставил, средний палец согнулся, прижавшись к внутренней стороне ладони. Обычный, почти человеческий жест — щелчок(он же щелбан).

Но щелчка не последовало.

Вместо него раздался резкий, пронзительный свист. Воздух между большим и средним пальцами Масато сжался, спрессовался до состояния, сравнимого со сталью, и был вытолкнут вперёд с чудовищной скоростью. Это был не сгусток энергии. Это была пуля из сжатого воздуха, но воздуха, пропитанного и закалённого алой рэяцу Масато. Она была невидима глазу, но оставляла за собой дрожащий, искажённый след, как от раскалённой пули над асфальтом в знойный день.

Пуля помчалась к Айзену, целясь прямо между фиолетовых глазниц.

Айзен не стал уворачиваться. Он даже не поднял клинок. Он просто повернул голову на сантиметр влево.

Вжик!

Свистящий звук пронёсся мимо его «уха», разрезав воздух. Пуля врезалась в землю в двадцати метрах позади него, и на месте удара взорвался небольшой кратер, из которого вырвался фонтан раскалённого песка и алых искр.

— Давление атмосферы, усиленное духовной энергией и направленное точечным усилием воли, — прокомментировал Айзен, как профессор, разбирающий удачный опыт студента. — Просто. Эффективно. Не требует сложных мудр. Но, увы, предсказуемо. Траектория прямолинейна. Скорость, хотя и высока, находится в пределах моей возможности восприятия и реакции.

Масато не слушал. Его «рука» дёрнулась снова. И снова. И снова.

Вжик-вжик-вжик-вжик-вжик!

Теперь это была уже не одиночная пуля, а очередь. Пять, десять, пятнадцать невидимых, свистящих снарядов, вырывающихся из его пальцев с частотой пулемётной ленты. Они летели не все в одну точку — они покрывали площадь, создавая смертельную сеть: в голову, в грудь, в ноги, пытаясь перекрыть пути отступления.

Айзен начал двигаться. Но не уворачиваться в панике. Он двинулся навстречу атаке. Его тело стало размытым, призрачным белым пятном. Он не использовал шунпо или иллюзии. Он просто… скользил. Его движения были плавными, минималистичными. Он отклонял корпус на дюйм вправо, чтобы пуля пролетела мимо ребра. Откидывал голову назад, и свистящая смерть рассекала воздух в сантиметре от его «горла». Поднимал ногу, и снаряд впивался в землю под его пятой. Он двигался сквозь ливень невидимых пуль, как танцор сквозь дождь, оставаясь сухим.

— Бесполезно, — произнёс он, продолжая приближаться. — Ты тратишь остатки силы на то, что не может достичь цели. Это отчаяние. Или… отвлекающий манёвр?

Он был уже в десяти метрах. Масато, видя бесплодность обстрела, резко изменил тактику. Он вскочил на ноги — его «ноги» из алой плазмы с силой оттолкнулись от земли. И в момент этого толчка, в самой верхней точке, прежде чем сделать шаг, он взмахнул одной ногой.

Движение было похоже на удар в капоэйре или на резкий выброс ноги в сторону. Но из его «стопы», вернее, из сгустка энергии на её месте, вырвался не просто поток воздуха. Воздух закрутился, сжался, сформировав видимый, дрожащий в жарком мареве снаряд в форме спирали. Он был размером с тарелку и вращался с бешеной скоростью, издавая низкий, воющий звук, похожий на сирену. Этот спиральный диск понёсся к Айзену не по прямой, а по слегка изогнутой траектории, стремясь зайти сбоку.

Айзен наконец-то поднял свой белый клинок. Одним точным, почти небрежным движением он подставил лезвие на пути спирали.

ВЗЗЗЗЗИИИНННГ!

Раздался пронзительный, металлический визг, как будто циркулярной пилой режут лист титана. Спиральный диск ударился о лезвие, и его вращательная энергия начала яростно разъедать белый материал. Искры — на этот раз серебристые и алые — полетели во все стороны. Диск не пробил клинок, но заставил Айзена на долю секунды остановиться, чтобы удержать оружие под напором.

— Улучшение, — отметил он, и в его голосе снова прозвучало одобрение. — Нелинейная траектория, ротационная сила, увеличивающая проникающую способность. Более сложная духовная структура. Но всё ещё… производная от базового принципа.

Диск рассеялся, исчерпав энергию. Айзен стоял, его клинок был слегка задымлён в точке контакта.

И тогда Масато, использовав эту короткую паузу, собрался для последней, самой мощной атаки в этом стиле. Он отступил на шаг, широко расставив свои плазменные «ноги». Обе его «руки» поднялись перед грудью, пальцы сцепились в сложный, но уже не мудрящий, а скорее направляющий жест, как лучник, натягивающий тетиву.

Алая энергия вокруг него сконцентрировалась не в точке, а в объёме перед его сцепленными руками. Она клубилась, пульсировала, принимала форму. Не шара. Не диска. Из неё стали вырисовываться очертания — острый «клюв», изогнутая «шея», широко расправленные «крылья». За мгновение перед Масато парил контур гигантской птицы, целиком сплетённый из сжатого, алого воздуха и рэяцу. Она была размером с человека, её крылья в размахе достигали трёх метров. Каждое «перо» на этих крыльях было идеально острым, тончайшим лезвием из той же энергии. Это не была красивая, величественная птица феникса. Это был хищник, орёл или ястреб, вырезанный из бури и ненависти.

— Неплохо, — сказал Айзен, и впервые его голос прозвучал без привычной рассеянности. В нём появилась лёгкая, почти неуловимая напряжённость. — Концентрация духовной массы в форму, сохраняющую аэродинамические и режущие свойства. Энергозатратно, но разрушительный потенциал… значительно выше.

Масато не стал ждать его вердикта. Он резко разжал сцепленные руки, толкая их вперёд.

Птица из алого воздуха и огня сорвалась с места. Она не просто полетела. Она пронзила пространство. Не было звука ветра — был лишь нарастающий, зловещий гул, как от реактивного двигателя на старте. За ней тянулся длинный, дрожащий шлейф из искажённого жаром воздуха.

Айзен принял стойку. Его белый клинок замер перед ним в вертикальном положении. Он не стал парировать или уклоняться. Он приготовился встретить атаку лоб в лоб.

Птица достигла его за долю секунды. В последний момент Айзен взмахнул клинком, описывая перед собой идеальную вертикальную дугу.

Клинок встретил «клюв» птицы.

Раздался звук, от которого задрожала земля. Не звон, не визг, а оглушительный, сухой хруст, как будто ломали гигантскую кость или резали толстенный лист броневой стали. Белое лезвие погрузилось в алую энергию. Птица не остановилась сразу. Она продолжала давить, её крылья-лезвия бились о клинок, пытаясь его обойти, сломать, протащить дальше. Искры и сгустки алой энергии отлетали в стороны, прожигая дыры в земле и воздухе.

На лице Айзена, вернее, на том, что заменяло ему лицо, отразилось усилие. Его фигура дрогнула, и он отступил на полшага назад, оставив на спекшемся грунте глубокий след. Белый клинок в его руках дрожал, и от его острия по всей длине лезвия поползла тонкая, но отчётливая трещина.

Но птица таяла быстрее. Её форма расползалась, энергия рассеивалась под напором его воли и прочности клинка. Через секунду от грозного хищника остались лишь клочья алого тумана, которые рассеялись в воздухе.

Айзен опустил свой клинок. Трещина на нём медленно затягивалась, как живая рана.

— Достойный финал для твоего… воздушного карнавала, — произнёс он, и в его голосе снова было лишь холодное любопытство. — Но теперь, гибрид, ты выдохся. Я чувствую, как колеблется твоё ядро. Пора переходить к заключительной части эксперимента.

Тишина после рассеивания птицы из алого воздуха была густой и тяжёлой, как свинец. Пыль и пепел, поднятые последними атаками, медленно оседали, покрывая и без того изуродованную землю новым, серым слоем. Масато стоял, согнувшись, его алый, плазменный силуэт колебался, как пламя перед затуханием. Неровное сияние выдавало чудовищную трату сил. Внутренняя дрожь, исходившая от его духовного ядра, была теперь почти физически ощутима.

Айзен наблюдал с расстояния в два десятка шагов. Его белый клинок, уже залечивший трещину, был опущен. Фиолетовые огни в его глазницах горели ровным, неослабевающим светом. Он был подобен хищнику, видящему, как его добыть делает последние, отчаянные прыжки.

— Карнавал окончен, — произнёс он, и его многоголосый шёпот прозвучал как приговор. — Ты показал любопытный набор примитивных, но эффективных адаптаций. Воздух как оружие. Плазма как плоть. Но фундаментальный закон остаётся неизменным: энергия конечна. Твоя — на исходе. Моя… только начинает раскрывать свой истинный потенциал.

Масато поднял голову. Его ало-золотые глаза, горящие в прорези полуразрушенной маски, встретились с фиолетовым взглядом. В них не было страха. Было холодное, расчётливое отчаяние. «Он прав. Силы на исходе. Ядро повреждено. Ещё несколько таких атак, и форма рассыплется. Нужно… сменить парадигму. Не наносить урон. Нарушить равновесие».

Он не стал отвечать. Вместо этого он сделал нечто простое. Он вытянул перед собой свою левую «руку» — сгусток алой энергии, всё ещё напоминающий кисть. Пальцы не стали складываться в мудру. Они просто сжались в подобие кулака. А потом резко, с коротким выдохом, разжались, как будто что-то выпуская.

В центре его раскрытой «ладони», в воздухе, возник шар.

Он был небольшим, размером с грейпфрут. Но с первого же мгновения было ясно, что это не просто сгусток энергии. Он был идеально круглым, границы его были чёткими, как будто выточенными на токарном станке. Цвет — густой, тёмно-алый, почти чёрный в центре, с багровыми прожилками по поверхности. И он вращался. Не просто крутился, а вихрился с бешеной, невидимой глазу скоростью, отчего его контуры слегка смазывались, создавая оптическую иллюзию пульсации.

Это был шар сжатой, вращающейся алой рэяцу. В нём не было мощи гигантских взрывов или режущей силы воздушных клинков. В нём была сконцентрирована иная идея — идея внутреннего разрушения.

Айзен замер. Его фиолетовые огни сузились, сканируя новый феномен. — Интересно. Не внешняя экспансия, а внутренняя имплозия. Концентрация энергии, лишённой направленного вектора разрушения. Цель — не разорвать плоть, а… сотрясти духовную структуру изнутри. Резонанс.

Масато не дал ему закончить анализ. Он не стал «бросать» шар. Он просто… отпустил его. Словно снял невидимый упор.

Шар исчез с места. Не полетел. Переместился. Однажды он был в ладони Масато, в следующий миг он уже висел в воздухе прямо перед грудью Айзена, в сантиметре от его белого одеяния. И прикоснулся.

Не было звука удара. Был короткий, глухой хлопок, похожий на то, как лопается большой пузырь под водой. Шар не взорвался. Он схлопнулся, впитавшись в поверхность одеяния Айзена.

И ничего не произошло. Снаружи.

Айзен вдруг вздрогнул. Вся его безупречная, застывшая поза нарушилась. Он откинул голову назад, и из его… горла, если оно у него было, вырвался не крик, а резкий, механический скрежет, как будто ломались шестерёнки в отлаженном механизме. Его белое одеяние в точке контакта не порвалось, не обуглилось. Но сама ткань, вернее, материя, из которой оно состояло, на мгновение потеряла чёткость, стала мутной, как запотевшее стекло. Внутри его фигуры, в районе того, что соответствовало грудной клетке, мелькнула тень — не тень от света, а тень от искажения, будто что-то там на миг сжалось, сплющилось, пытаясь сколлапсировать.

— Резонансная частота… направленная внутрь… — выдавил Айзен, его голос на секунду потерял свою многоголосую чёткость, стал прерывистым, цифровым. — Попытка разрушить… структурную целостность на молекулярном… духовном уровне…

Он сделал шаг назад. Первый за весь этот бой шаг, который выглядел как отступление, а не тактический манёвр. Его рука инстинктивно потянулась к груди, но остановилась, не коснувшись.

Масато, выпустив атаку, не стал ждать результата. Он знал, что этого не хватит. Это был лишь сигнал. Последний звонок перед закрытием дверей.

Он поднял обе руки над головой, его алые, плазменные «ладони» обратились к небу. И из них, из всего его тела, хлынул поток не голубого, а того же густого, алого пламени. Но теперь оно не формировало его тело. Оно поднималось вверх и растекалось в стороны, как гигантский, раскалённый купол.

Пламя было плотным, почти непрозрачным. Оно не струилось, а нарастало слоями, как жидкое стекло, застывающее в полёте. За секунды оно сформировало огромную, полусферическую оболочку, которая накрыла его и Айзена, отрезав их от остального мира. Внутри купола свет был странным, приглушённо-багровым, как будто они оказались внутри гигантского рубина. Звуки снаружи — шелест пепла, отдалённый гул разрушенного города — исчезли. Воцарилась мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием самого алого пламени в «стенах» их временной тюрьмы.

Масато опустил руки. Его собственная, гибридная форма начала меняться. Алое сияние, до этого более-менее контролируемое, вдруг забилось, забурлило. Оно перестало имитировать человеческие очертания. «Маска» на его лице не просто восстановилась — она выросла, стала больше, асимметричной, покрыла почти всё лицо, оставив лишь узкую прорезь для ало-золотых глаз. Её поверхность была не гладкой, а ребристой, покрытой мелкими, костяными наростами, напоминающими одновременно и птичий клюв, и хищный череп.

Его конечности деформировались. Руки и ноги вытянулись, суставы изогнулись под неестественными углами, а на их концах вместо кистей и стоп сформировались длинные, изогнутые лезвия из той же алой, мерцающей энергии, смешанной с тёмным, костяным веществом. Из его спины вырвалось несколько новых, более тонких и хлестких щупалец, концы которых также были заострены.

Это был уже не гибрид шинигами и пустого. Это был Пустой в почти чистом виде, но не бессмысленный зверь. В его ало-золотых глазах, за маской, всё ещё теплился холодный, тактический интеллект Масато, но теперь он был подчинён одной цели: уничтожить то, что перед ним.

Он издал звук. Не рык, не рёв. Низкое, гортанное скрежетание, словно камни трутся друг о друга в глубине горла.

Айзен, оправившись от внутреннего удара, наблюдал за этой финальной трансформацией. Он выпрямился. Его одеяние снова стало безупречно-белым. Фиолетовые огни горели с таким интенсивным интересом, что, казалось, вот-вот прожгут багровый полумрак купола.

— Идеальные условия, — произнёс он, и его голос вернул себе всю свою размеренную, аналитическую чёткость. — Изоляция. Отсутствие внешних помех. Существо, предоставленное самому себе, сбросившее последние оковы формы. Теперь я могу наблюдать естественное поведение гибрида без искажений. Спасибо, лейтенант Шинджи. Ты создал идеальную лабораторию.

Маска Пустого исказилась в нечто, отдалённо напоминающее оскал. Существо рванулось вперёд. Его движение было не плавным и не мгновенным. Оно было резким, порывистым, абсолютно непредсказуемым. Оно не бежало — оно перебрасывало своё деформированное тело в пространстве рывками, используя щупальца и лезвия-конечности как дополнительные точки опоры. Оно напало со свирепой, животной яростью, но каждый удар, каждый бросок был рассчитан, направлен в уязвимые точки, которые подсознательно помнил остаток разума Масато.

Айзен парировал, уклонялся, но теперь ему пришлось серьёзно трудиться. Непредсказуемость была оружием. Лезвие-рука пронеслось там, где должна была быть голова, но Айзен уже отклонился, и оно вонзилось в «стену» купола, вызвав лишь рябь по багровой поверхности. Щупальце хлестнуло сзади — Айзен, не оглядываясь, отбил его обломком белого клинка, который он материализовал и сломал в одном движении. Существо, используя момент, когда Айзен был занят щупальцем, рванулось вперёд, пытаясь вцепиться ему в горло.

На несколько секунд, внутри багрового купола, воцарился хаос яростных, молниеносных атак. Пустой доминировал за счёт чистой агрессии и нестандартных углов атаки.

Айзен, отбивая очередной удар лезвием-ногой, наконец произнёс:

— Достаточно. Образец поведения зафиксирован. Переменные учтены. Теперь… пора переходить к следующему этапу.

Он перестал уклоняться. Он просто… остановился.

Существо рванулось к нему, лезвия нацелены прямо в центр груди.

И Айзен изменился.

Это не было превращением в кокон. Это было обратным процессом. Его белое одеяние, его гуманоидная форма… не рассыпалась, а словно сжалась, стала плотнее, реальнее. Длинные каштановые волосы, которых до этого не было видно, выпали из-под невидимого капюшона, спадая на плечи. Черты «лица» проступили сквозь размытость — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы. Фиолетовые глаза обрели глубину, радужки, зрачки. Он снова выглядел как Сосуке Айзен, каким его знали. Но только выглядел.

От него просто повеяло. Не духовным давлением в привычном смысле. Это было ощущение присутствия. Присутствия чего-то такого фундаментального и всеобъемлющего, что сам воздух внутри купола застыл, перестав вибрировать. Багровые стены купола задрожали, как желе.

Пустой, уже в сантиметре от него, вдруг замер. Его лезвия остановились, не в силах продвинуться дальше. Его ало-золотые глаза расширились в маске, отражая чистейший, животный ужас. Оно попыталось отпрыгнуть, но его конечности не слушались. Они начали… рассыпаться. Не от удара. От близости. От самого факта нахождения рядом с этим… существом.

— Вот она. Третья стадия, — сказал Айзен своим обычным, бархатным голосом, без эха. Он говорил тихо, но каждое слово вдалбливалось в сознание. — Слияние завершено. Хогёку — не часть меня. Я — это Хогёку, проявляющее волю. Пространство, материя, энергия… они больше не законы. Они — предложения. А я ставлю точки в этих предложениях.

Он посмотрел на застывшего Пустого. Просто посмотрел.

И лезвие-рука существа, та самая, что была в сантиметре от его груди, начала распыляться. Не гореть, не ломаться. Она превращалась в мельчайшую алую пыль, которая тут же рассеивалась в застывшем воздухе. Процесс пополз вверх, к плечу.

Существо издало немой, мысленный вопль ужаса и попыталось рвануться прочь. Но Айзен просто поднял руку — свою обычную, человеческую руку — и сделал легкий, отталкивающий жест.

Никакой волны энергии. Никакого взрыва. Пространство между ним и существом сжалось, а затем выпрямилось с чудовищной силой.

Пустой, словно по нему ударил невидимый кузнечный молот, было отброшено назад. Оно врезалось в багровую стену купола с такой силой, что вся конструкция затрещала, по ней поползли глубокие трещины. Форма существа исказилась, алый свет в нём погас, обнажив под плазмой обожжённое, кровоточащее человеческое тело Масато. Его регенерация, ещё секунду назад почти неограниченная, теперь едва справлялась с тем, чтобы удерживать плоть от распада. Он скатился на пол купола, беззвучно хрипя, его ало-золотые глаза потухли, сменившись тусклым, человеческим отчаянием.

Айзен медленно опустил руку. Он взглянул на треснувший купол, на поверженного врага, и на его губах появилась та самая, знакомая, безмятежная улыбка.

— Лабораторная работа завершена, — произнёс он. — Осталось лишь убрать образец и стереть черновики.

Трещины на багровых стенах купола зияли, как раны, из которых сочился не свет, а какая-то густая, тёмная тьма. Сам купол, ещё секунду назад бывший монолитной тюрьмой из пламени, теперь дрожал, издавая низкий, угрожающий гул — звук шаткой плотины перед тем, как её смоет. Воздух внутри был тяжёлым, спёртым, пахнущим озоном, пеплом и чем-то металлическим, словно кровью.

Масато лежал у основания стены, в которую врезался. Его тело было похоже на разбитую куклу, брошенную в углу сгоревшей комнаты. Полумаска почти отвалилась, обнажив нижнюю часть лица, искажённую гримасой боли. Его одежда превратилась в лохмотья, смешавшиеся с обожжённой кожей. Глаза, тусклые и человеческие, смотрели в багровый потолок, не видя его. Внутри царил хаос.

«Всё… кончено. Нет сил. Регенерация… не справляется. Он… он просто посмотрел… и всё развалилось», — обрывки мыслей метались в черепе, как пойманные мухи. Но сквозь этот шум отчаяния пробивался другой голос. Не голос Пустого. Его собственный. Голос целителя, аналитика, человека, который боится смерти больше всего на свете и потому изучил её со всех сторон.

«Подрыв… духовного ядра», — мысль была холодной, ясной, как скальпель. «Последний козырь. Не атака. Ритуал. Взрыв, который не оставит ничего. Ни ему не сбежать. Ни мне…».

Он медленно, с тихим стоном, повернул голову. Его взгляд нашёл фигуру Айзена, стоящую в центре купола. Тот не спешил добивать. Он наблюдал. Изучал агонию, как учёный изучает последние конвульсии лабораторной крысы. Его фиолетовые глаза, теперь такие человеческие и такие бездонно чужие, были полны безмятежного любопытства.

— Сопротивление прекратилось, — констатировал Айзен. Его голос был мягким, почти сочувственным. — Осталось лишь дождаться конца биологических процессов. Жаль. Мне было бы интересно изучить механизм полного распада такого гибрида. Но, полагаю, ты не оставишь мне и этого. В твоих глазах я вижу решение. Последнее решение труса, который предпочитает исчезнуть, чем быть разобранным по винтикам.

Масато не ответил. Он начал шевелиться. Не чтобы встать. Он прижал ладонь — свою обычную, человеческую, окровавленную ладонь — к груди. Туда, где под рёбрами, в самой глубине, пульсировало его духовное ядро. Оно было повреждено, потрескалось, как старый фарфор, но всё ещё светилось. Светилось тусклым, умирающим голубым светом, тем самым, что когда-то исцеляло раны.

«Хоко… прости», — подумал он, обращаясь к духу своего дзампакто, который теперь был так тих, будто и не существовал вовсе.

Пальцы впились в кожу. Не чтобы вырвать сердце. Чтобы почувствовать его. Найти ту самую тонкую, невидимую нить, что связывала ядро с его волей, с его душой, с тем самым пламенем феникса, которое было способно и возрождать, и… сжигать дотла.

— Что ты замышляешь? — спросил Айзен, сделав шаг вперёд. Не из опасения. Из любопытства. — Последнее заклинание? Попытка проклясть меня? Это бесполезно. Моя реальность не подвластна проклятиям.

— Не… проклятие… — выдавил Масато, и его голос был хриплым шёпотом, едва долетавшим до середины купола. — Приглашение…

— Приглашение? Куда? — Айзен остановился в шаге от него, смотря сверху вниз.

— В… сердце бури… — прошептал Масато. И улыбнулся. Это была страшная улыбка, искажённая болью и каким-то почти детским торжеством. — Ты хотел увидеть предел? Сейчас… увидишь.

И он сделал это. Не мудру. Не команду. Просто отпустил.

Он отпустил контроль над треснувшим ядром. Он отпустил сдерживающие его структуры. Он разомкнул ту самую нить, что держала в узде всю чудовищную духовную массу, накопленную за годы, выплеснутую во вторую фазу банкая, смешанную с силой Пустого. Он не направил её вовне. Он позволил ей схлопнуться внутрь самой себя.

На груди Масато, под его ладонью, вспыхнула точка. Сначала голубая. Чистая, как небо. Потом точка стала расти, и в неё ворвался алый огонь — ярость Пустого, отчаяние шинигами. Голубое и алое смешались, закрутились в бешеном вихре, образуя маленькое, невыносимо яркое солнце прямо у него на груди.

Айзен отступил. Впервые за весь бой на его лице, таком спокойном и совершенном, промелькнуло нечто, кроме любопытства. Удивление? Нет. Скорее, признание неожиданной, но элегантной логики.

— Самоаннигиляция ядра… — произнёс он, и его голос потерял бархатную мягкость, стал резким, как у компьютера, констатирующего фатальную ошибку в системе. — Ты не атакуешь. Ты создаёшь сингулярность. Точку абсолютного коллапса духовной материи.

Голубо-алый вихрь на груди Масато вздыбился. Он больше не был точкой. Он был воронкой, которая начала всасывать в себя всё вокруг. Сначала лохмотья одежды Масато, потом пыль с пола, потом само багровое пламя купола. Стены купола затрещали громче, и их вещество — сгущённая алая энергия — стала стекать, как вода в дыру, в эту растущую воронку на груди умирающего человека.

Айзен попытался отступить ещё, но пространство вокруг уже искривлялось, сжималось, тянуло всё к эпицентру. Его белое одеяние затрепетало, полы его начали вытягиваться, разрываясь на нити и втягиваясь в воронку.

— Невозможно! — его голос впервые прозвучал с оттенком чего-то, что могло бы быть гневом. Он поднял руку, пытаясь стабилизировать пространство вокруг себя, создать барьер. Но Хогёку в его груди, обычно немедленно реагирующий на угрозу, на этот момент казалось… задумался. Столкнулся с парадоксом: как защитить от угрозы, которая является не внешней атакой, а внутренним коллапсом всей системы? Как остановить взрыв, который происходит не на нём, а вокруг него, пожирая само пространство, в котором он существует?

Масато уже ничего не видел и не слышал. Его сознание плыло в огненном вихре. Он видел вспышки: лицо Уноханы, строгое и тёплое; Ханатаро, улыбающегося; вайзардов за столом; Ямамото, несущего на плечах тяжесть мира; холодное лицо Улькиорры; широкую улыбку Хирако; панаму Урахары и его магазинчик; Йоруичи со своими шутками; его одноклассников, пусть он и был лишь шпионом; Коуки, жующая бинты; Кьераку, пющего что-то недетское; Гин и его план мести; игра в шахматы с Барраганом; операция по спасению Рукии вместе с Гранцем; ребята из 4 отряда.

«Простите… что не смог… сделать больше…».

Воронка достигла критической массы. Багровый купол, сожжённый дотла, схлопнулся в последний раз, втянувшись внутрь.

И наступил миг абсолютной, беззвучной темноты. Как будто Вселенная на мгновение закрыла глаза.

Затем она открыла их.

Сначала свет был таким ярким, что его не существовало. Просто белизна, заливающая всё. Потом, когда зрение (если бы здесь было кому видеть) начало адаптироваться, проступили цвета. Столб. Огромный, чудовищный столб пламени, взмывающий из земли в небо. Но это был не просто столб огня. Это была спираль, двойная спираль, где алый и голубой огонь переплетались, как ДНК ярости и надежды. Он был настолько огромен, что затмил собой всё — руины, город, небо, саму мысль.

Звук пришёл позже. Не грохот. Рёв. Рёв самого мироздания, рвущегося в клочья. Это был звук, перед которым стихали любые другие звуки, даже память о звуках.

Столб пламени бушевал несколько секунд, которые ощущались как вечность. Он пожирал всё, чего касался. Земля под ним не взрывалась — она плавилась, превращаясь в море огненной лавы, которое растекалось, испаряя всё на своём пути. Воздух горел. Само пространство горело. Это был не взрыв в привычном смысле. Это был выжженный шрам на лице реальности.

Потом столб стал угасать. Не от того, что сила иссякла, а потому что сжег всё, что могло гореть в радиусе многих тысяч метров. Он схлопнулся, втянув в себя последние языки пламени, и исчез, оставив после себя… пустоту.

Не ровную поверхность. Кратер. Огромный, идеально круглый кратер с оплавленными, стекловидными стенками, уходящий в дымящуюся глубину. На дне его клубился ядовитый, разноцветный пар — остатки духовной алхимии, которой уже не было. Вся фальшивая Каракура, всё, что ещё стояло после предыдущих разрушений, просто испарилось. Была земля. Стала чашей из чёрного стекла, заполненная дымом и смертью.

На самом краю этого кратера, на узкой полоске ещё не расплавленного, но потрескавшегося и дымящегося грунта, что-то шевельнулось.

Пепел скомкался, принял форму. Из него, медленно, с невероятным усилием, поднялась человеческая фигура. Масато Шинджи. В своей обычной, человеческой форме. Без алого сияния, без масок, без пламени. Его одежда висела на нём обугленными лоскутьями, сквозь которые виднелась новая, розовая, почти детская кожа — знак чудовищной регенерации, которая только что собрала его из атомов. Он стоял на коленях, едва удерживаясь на ногах, его тело сотрясал сухой, беззвучный кашель. Из его рта стекала струйка чёрной, густой жидкости. Его глаза были пусты, в них не было ничего — ни силы, ни мысли, лишь животная усталость и шок. Банкай был снят. Рэяцу на исходе. Он был пустой оболочкой, чудом уцелевшим сосудом, из которого выплеснули всё до последней капли.

Он поднял голову, с трудом сфокусировав взгляд.

На другом краю кратера, прямо напротив него, стоял Айзен.

Он тоже был в своей человеческой форме. Его длинные каштановые волосы были слегка взъерошены. Его белое одеяние… было безупречным. На нём не было ни пятнышка пепла, ни опалённого края. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на Масато с тем же безмятежным, слегка отстранённым выражением, с каким смотрел на него в самом начале, когда всё это было лишь теоретической возможностью.

Между ними лежала пропасть из расплавленного стекла и пустоты. Но Айзен преодолел её, просто сделав шаг. Он не летел. Он просто оказался рядом с Масато, как будто расстояние не имело значения.

Он посмотрел вниз на дрожащего, полумёртвого человека у своих ног. Потом оглядел гигантскую, дымящуюся чашу разрушения вокруг них. Фиолетовые глаза вернулись к Масато.

— Восхитительный спектакль самоуничтожения, — произнёс Айзен. Его голос был тихим, ровным, как будто он комментировал красивый закат. — Поистине. Энергия, эквивалентная небольшой звезде. Коллапс духовной сингулярности. Ты стёр с лица земли всё, что мог. И что в итоге?

Он сделал паузу, дав словам повиснуть в мёртвом, выжженном воздухе.

— Я стою здесь. Неповреждённый. Хогёку защитил меня. Он адаптировался. Он воспринял твою… «сингулярность» не как угрозу, а как естественное явление среды. Как ураган. И просто… позволил ему пройти сквозь меня, не причиняя вреда. Ты видишь иронию, Масато Шинджи? Ты принёс себя в жертву, уничтожил всё вокруг, чтобы достать меня. И всё, чего ты достиг — это подтвердил мою теорию.

Масато, силясь поднять голову выше, уставился на него пустыми глазами. Он не мог говорить. Он едва мог дышать.

— Теорию о том, — продолжил Айзен, слегка склонившись, чтобы его слова достигли самого дна отчаяния в глазах бывшего лейтенанта, — что жизнь, достигшая своего абсолютного предела, своего тупика, стремится не к победе, не к спасению, а к красивому, эффектному небытию. К вспышке, после которой остаётся лишь пепел и… наблюдатель. Ты был этой вспышкой. А я — наблюдателем. И теперь, когда спектакль окончен…

Он выпрямился и медленно, очень медленно, поднял руку. Пальцы сложились в простой, направляющий жест, как будто он собирался стереть со стола пыль.

Воздух в выжженном кратере был мёртвым. Не в метафорическом, а в буквальном смысле. Всё, что могло гореть, сгорело. Всё, что могло испариться, испарилось. Остался лишь тяжёлый, раскалённый газ, пахнущий оплавленным камнем и озоновой пустотой после грозы, которой не было. Этот газ поднимался с раскалённого дна чаши, клубясь, создавая над ней лёгкую, дрожащую дымку, сквозь которую тускло светило солнце, словно стыдясь заглянуть в эту пропасть.

Айзен стоял над Масато, как монумент над могилой. Его белое одеяние, кристально чистое на фоне всеобщего пепелища, было самым нереальным зрелищем во всей этой картине конца света. Его фигура выражала не торжество, а скорее… лёгкую усталость интеллектуала, закончившего долгий и сложный эксперимент. Всё, что оставалось — записать выводы и убрать лабораторию.

Его рука, поднятая для завершающего жеста, замерла. Не из-за колебаний. Из-за желания дать последнему подопытному осознать всю безысходность его положения. Слова, которые он произнёс, висели в раскалённом воздухе, как высеченные на камне.

— … и пора убрать со сцены последние декорации.

Масато, лежащий у его ног, не видел лица Айзена. Он видел только его идеально чистую обувь, или что-то на подобии этого, на фоне потрескавшейся, дымящейся земли. Он слышал слова, но они не доходили до сознания. Его разум был пустым колодцем, из которого вычерпали всю воду — всю волю, всю силу, все мысли. Оставалось лишь ожидание конца. «Всё… зря. Ничего… не изменилось. Он… всё равно стоит. Простите… все…» — последние обрывки мыслей, похожие на шелест сухих листьев на дне того самого колодца.

Айзен сосредоточился. Сосредоточился не на убийстве — это было слишком простое слово. На «уборке». Его сознание, всегда разделённое на сотни параллельных процессов, на мгновение сфокусировалось на единственной задаче: аккуратно, без лишнего шума, стереть эту последнюю каплю сопротивления с лица нового мира, который он создавал. Он смотрел на затылок Масато, уже мысленно вычисляя необходимое и достаточное количество духовного давления, чтобы обратить плоть и кость в пыль, не повредив при этом слишком сильно само место — оно ещё могло пригодиться для будущих наблюдений.

В этот миг предельной, почти медитативной концентрации на простейшем действии, он совершил единственную ошибку за весь бой. Не ошибку расчёта. Ошибку допущения.

Он забыл о существовании фонового шума.

Шумом был весь мир вокруг. Треск остывающего стекла. Шипение пара. Давление его собственной ауры, подавляющей всё на сотни метров. Но в этой симфонии уничтожения был один тихий, неучтённый инструмент. Тень.

Тень от самого Айзена, отброшенная тусклым солнцем, лежала за его спиной, растянувшись по оплавленному склону кратера. Она была такой же чёрной и чёткой, как всё, что он делал.

И из этой тени, словно она была не отсутствием света, а самостоятельной субстанцией, выступила другая тень.

Ничего не дрогнуло. Ни один камешек не скатился. Воздух не хлопнул. Просто пространство за левым плечом Айзена сгустилось, потемнело на одну степень больше, чем должно было, и из этой темноты материализовалась фигура.

Это был Гин Ичимару.

Он появился не из воздуха. Он вышел из небытия, как будто всегда там стоял, просто никто не обращал внимания. На нём была не форма капитана, не одеяние арранкара. Простые чёрные штаны и белая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Его лицо было бледным, как полная луна в беззвёздную ночь. На губах не играла привычная, насмешливая ухмылка. Его рот был сжат в тонкую, прямую линию. А глаза… глаза были открыты и пусты. Не безумны, не яростны. Пусты, как поверхность озера в полный штиль, отражающая только холодное небо. Это была маска абсолютного, ледяного спокойствия, за которой не было ничего, кроме одного единственного, выстраданного десятилетиями намерения.

В его правой руке, вытянутой вперёд в идеально прямом, экономичном движении, был его дзампакто. Он уже использовал банкай.

Камишини но Яри.

Но это было не то быстрое, расширяющееся оружие, которое все знали. Оно было сжатым, концентрированным. Всего полметра длины, тонкое, как игла, блестящее тусклым серебристым светом, похожим на свет луны на лезвии бритвы. На его острие не было видно ничего особенного, но сам воздух вокруг него слегка мутнел, как будто яд уже начинал отравлять реальность ещё до удара.

Гин не кричал. Не произносил команды. Он даже не дышал в этот миг. Он просто нанёс удар.

Движение было не быстрым. Оно было мгновенным. Не в смысле скорости, а в смысле перехода из одного состояния в другое. Рука с дзампакто была вытянута — и меч уже был там.

Он прошёл через спину Айзена ровно в том месте, где безупречное белое одеяние сходилось на позвоночнике, чуть ниже лопаток. Точка была выбрана не случайно. Не сердце. Не позвоночник. Точка, которую Гин вычислял и изучал десятилетиями. Точка максимальной концентрации духовных связей, нервный узел всей системы власти Айзена, место, где воля встречалась с плотью, а плоть — с чудовищной силой Хогёку. Точка, которую невозможно защитить броней или силой, потому что она была не физической, а метафизической — ахиллесова пята в самой концепции его эволюции.

Тонкое, как игла, оружие вошло беззвучно. Ткань одеяние не порвалась — оно просто расступилось, как вода. Плоть, кость, духовные барьеры — ничто не оказало сопротивления. Острие прошло насквозь и вышло с другой стороны, из груди Айзена, чуть левее центра, остановившись в сантиметре от лежащего Масато.

Наступила тишина. Но уже другая. Не тишина конца, а тишина глубочайшего шока.

Айзен замер. Его рука, поднятая для жеста, так и осталась в воздухе. Он не вздрогнул. Не закричал. Он просто… перестал двигаться.

Потом он медленно, очень медленно, склонил голову, глядя на серебристый наконечник, торчащий из его груди. На нём не было крови. Был лишь тусклый, фиолетовый свет, который начал мерцать неровно, как лампочка перед тем, как перегореть.

Он попытался повернуться. Это движение далось ему с нечеловеческим трудом, как будто его суставы внезапно заржавели. Он обернулся настолько, насколько позволило оружие, пронзившее его насквозь.

И увидел за своей спиной Гина. Их глаза встретились. Фиолетовые, полные искреннего, почти детского удивления, и пустые, ледяные серебристые.

Айзен открыл рот. Из него не вышло ни звука сначала. Потом, с трудом, прошелестел голос. Тот самый, бархатный, но теперь лишённый всей своей силы, всего своего вселенского спокойствия. В нём было лишь чистое, неподдельное недоумение.

— Ичимару… — выдохнул он. — В конце концов… это был ты?

Гин посмотрел на него. И на его губах, наконец, дрогнуло что-то. Не ухмылка. Что-то более худое, более острое. Призрак улыбки, которая не несла в себе ни радости, ни торжества. Только пустоту исполненной мести и горькую, бесконечную усталость.

— Сорян, капитан Айзен, — сказал Гин, и его голос был тихим, ровным, без единой нотки привычного напускного веселья. — Просто билет в один конец оказался с пересадкой.

В его глазах, в этой ледяной пустоте, на миг отразилось что-то: образ женщины с рыжими волосами, чью часть души украли. Образ столетий притворства, лжи, крови на руках, которые он мыл каждую ночь в тишине своего покоя. Образ мести, которая была не благородным порывом, а холодным, математическим уравнением, где он был и переменной, и решением.

Айзен слушал. Казалось, он не столько слышал слова, сколько понимал. Его фиолетовые глаза потемнели, в них мелькнуло нечто вроде… признания. Признания красоты замысла. Сложности ловушки. Изящества предательства, которое он сам же и культивировал.

— Пересадка… — повторил он шёпотом, и на его губах тоже появилась улыбка. Крошечная, печальная, почти восхищённая. — Как… по-человечески.

И тогда истинная способность банкая Гина, та, что была скрыта за мишурой скорости и длины, вступила в силу. Это был не просто яд. Это был антитезис. Духовный нейротоксин, созданный не для того, чтобы убить тело, а чтобы разрушить саму структуру власти, блокировать регенерацию на фундаментальном уровне, отравить саму связь между Хогёку и его носителем. Он был спроектирован десятилетиями изучения, проб, ошибок, наблюдений за каждым движением, каждым проявлением силы Айзена.

Масато, лежащий на земле, видел кончик дзампакто, появившийся перед его лицом. Он видел, как свет в груди Айзена угасает. Он слышал тихий диалог над собой. Его собственное сознание, оцепеневшее от шока и истощения, с трудом регистрировало происходящее.

«Гин… Это… было… частью… плана?» — мысль была тупой, медленной. Потом понимание, тяжёлое, как свинец, стало просачиваться сквозь туман. «Да… Я вымотал… Я заставил его сосредоточиться… на мне… Я… создал момент».

Тишина, наступившая после слов Гина, была недолгой, но она была насыщенной, как густой сироп. В ней застыло всё: раскалённый воздух, струйки дыма, медленно поднимающиеся с исполинской чаши кратера, даже свет, казалось, замедлил свой бег. В центре этой застывшей панорамы стояли три фигуры, соединённые одной тонкой, серебристой нитью предательства.

Гин застыл в позе завершённого удара, его рука всё ещё была вытянута, дзампакто остался торчать в спине Айзена. На его бледном лице ледяное спокойствие начало дробиться. Не тревогой, не страхом. Взглядом шахматиста, который сделал свой коронный ход и теперь с предельной, обжигающей концентрацией наблюдает за доской, ожидая реакции противника. Он чувствовал, как по каналу его дзампакто, по самому клинку, в тело Айзена впрыскивается невидимый яд — не вещество, а сложнейшая духовная формула, алгоритм распада, который он ковал втайне бессонными ночами, год за годом.

Он ждал. Ждал, когда Хогёку в груди Айзена погаснет, как перегоревшая лампочка. Ждал, когда идеальное тело содрогнётся в последней судороге и рухнет. Ждал той пустоты, которая должна была наконец заполнить пустоту в его собственной душе, оставленную украденной частью Рангику.

Но ничего не происходило.

Айзен просто стоял. Стоял прямо, с клинком, торчащим из его спины и груди, как странный, металлический гриб, выросший на белоснежном стволе. Он не падал. Не кривился от боли. Не пытался вырвать оружие.

Он медленно, очень медленно, стал поворачивать голову. Движение было плавным, без рывков, как будто он просто решил взглянуть на что-то интересное у себя за плечом. Его шея повернулась на неестественный угол, позволив ему увидеть Гимару, не вынимая дзампакто.

Их взгляды встретились снова. Но теперь в фиолетовых глазах Айзена не было удивления. Не было даже разочарования. Была скука. Глубокая, бездонная скука усталого профессора, которому самый способный студент подал на проверку курсовую работу, полную детских ошибок и наивных заблуждений. И лёгкое, едва уловимое разочарование, как от красивой обёртки, под которой оказался самый заурядный продукт.

— Ичимару… — произнёс Айзен, и его голос был тихим, задумчивым, без намёка на напряжение. — Ты столетия готовил этот удар. Изучал меня. Вычислял углы, точки входа, химический состав моего рэяцу, вероятные схемы защиты Хогёку. Ты прожил ложь. Стал грязью. Запятнал свои руки кровью, которую я даже не приказывал проливать. И всё, чего ты добился…

Он сделал крошечную паузу, давая каждому слову врезаться в сознание Ичимару, как гвозди в крышку гроба.

— …это заставил меня ощутить… лёгкий дискомфорт. Как укол булавки. Небольшое онемение в области спины. Духовный аналог лёгкого зуда.

Гин не двигался. Его ледяная маска дала трещину. В уголках его пустых глаз задрожала едва заметная рябь — не страх, а нечто худшее: осознание полной, тотальной бесполезности. Все его годы, вся его боль, вся его изощрённая ненависть были сведены к… зуду.

— Это убого, — закончил Айзен, и в его голосе прозвучала холодная, безличная констатация факта. — Твоё предательство так же мелко и предсказуемо, как и ты сам. Ты всегда был инструментом. Просто в какой-то момент решил, что можешь быть тем, кто держит рукоять. Заблуждение.

Айзен повернулся к нему всем корпусом. Движение было простым, но Камишини но Яри, всё ещё пронзавшее его, не согнулось, не сломалось. Казалось, тело Айзена просто обтекало его, как вода обтекает камень. Он оказался лицом к лицу с Гином.

Потом он поднял правую руку. Не быстро. Словно нехотя. Он взялся пальцами за серебристый стержень копья, торчащий у него из груди. Не для того, чтобы вытащить. Чтобы сломать.

Хруст.

Звук был не громким, но отчётливым. Не хруст кости или металла. Хруст ломающегося хрусталя или очень тонкого, очень старого стекла. Под пальцами Айзена идеальное лезвие банкая, оружие мести, ковавшееся десятилетиями, разломилось. Не в одном месте. Оно рассыпалось, как столб соли, на десятки, сотни мелких фрагментов. Эти фрагменты не упали. Они зависли в воздухе на миг, светясь тусклым серебристым светом, а затем начали испаряться, превращаясь в блёклые искры, которые тут же гасли, не долетев до земли. За секунду от Камишини но Яри не осталось ничего, кроме воспоминания о его форме.

Гин ахнул. Не от боли. От шока. Его связь с дзампакто, разорванная так грубо и небрежно, отозвалась в его душе глухой, режущей пустотой. Его глаза, наконец, выразили что-то кроме ледяной пустоты: животный, немой ужас.

Айзен не стал смотреть на исчезающие осколки. Его взгляд был прикован к лицу Ичимару. В этом взгляде не было ничего личного. Ни ненависти, ни злорадства. Лишь лёгкая досада на потраченное впустую время.

И он сделал взмах.

Это было почти невидимое движение. Просто лёгкий взмах рукой, как будто он смахивал со своего белого рукава невидимую пылинку. Никакой вспышки света, никакого гула энергии.

Но пространство между ним и Гином дрогнуло.

Через грудь Гина, от левого плеча к правому бедру, прошла тончайшая, идеально прямая линия. Она светилась на миг чистым, белым светом, как трещина в реальности. Потом свет погас.

Сначала ничего не произошло. Гин стоял, его лицо всё ещё застыло в маске ужаса и непонимания.

Потом из линии, пересекшей его тело, хлынула кровь. Не струйками. Фонтаном. Алый, густой поток, смешанный с блёклыми искрами его собственной, угасающей рэяцу. Разрез был настолько чистым и быстрым, что нервы даже не успели передать сигнал боли. Гин не закричал. Его глаза просто остекленели. Он покачнулся.

Его тело сложилось по линии разреза. Верхняя часть медленно съехала с нижней и рухнула на раскалённую землю с глухим, влажным стуком. Нижняя часть ещё секунду постояла на коленях, прежде чем также обрушилась. Его пустой взгляд, теперь уже навсегда пустой, устремился в пепельное небо. Его месть, которую он вынашивал как драгоценный, смертельный цветок, была растоптана, даже не успев распуститься.

Айзен не взглянул на останки. Он повернулся спиной к этому месиву из плоти и несостоявшейся ярости. Его внимание вернулось к другой, ещё дышащей проблеме.

Он шагнул по раскалённому пеплу. Его сандалии не оставляли следов на спекшейся поверхности. Он подошёл к тому месту, где лежал Масато. Тот всё ещё был в сознании, но сознание это было смутным, плавающим, как в тяжёлом бреду. Он видел падение Гина, видел фонтан крови, но мозг отказывался обрабатывать информацию. Всё, что он чувствовал, — это леденящую пустоту в собственных жилах и давящую тяжесть поражения.

Айзен остановился над ним, заслонив собой тусклое солнце.

— А ты, Масато Шинджи, — произнёс он, и в его голосе снова появились нотки академического интереса, как будто он рассматривал интересный, но бракованный образец под микроскопом. — Гибрид. Ошибка природы, возомнившая себя решением. Ты показал любопытные данные. Вторая фаза банкая, симбиоз с сущностью Пустого, попытка использовать самоуничтожение как оружие… Это достойно записи в мои документы. Но и твой предел, как я и предполагал, оказался столь же хрупким. Энергия без глубины. Ярость без фокуса. Жизнь… без будущего.

Масато, сквозь туман, услышал слова. Инстинкт, древний, животный инстинкт выживания, заставил его пошевелиться. Он попытался отползти. Его пальцы, обожжённые и окровавленные, вцепились в горячий пепел. Он попытался поднять другую руку. Не для защиты. Для атаки. Хоть какого-нибудь кидо, самого простого, самого слабого. Сё — удар. Что угодно.

Но в его жилах была пустота. На глаза навернулись слёзы.

«Нет… нет… Нет нет нет нет нет… Я… Я не могу просто погибнуть… Пожалуйста… ОСТАНОВИСЬ, ЧУДОВИЩЕ!!! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ!»

Духовное ядро, взорванное им самим, теперь было подобно высохшему озеру. Ни искры. Ни всплеска. Только холодная, мёртвая тишина там, где раньше бушевало пламя феникса и ярость зверя.

Его рука, едва поднявшаяся на несколько сантиметров, беспомощно упала обратно.

Айзен наблюдал за этой жалкой попыткой. Никакой злобы. Никакого презрения. Просто констатация.

— Всё кончено, — сказал он просто.

И сделал взмах.

Быстрее, чем можно было осознать. Быстрее, чем нервный импульс мог добежать от глаза до мозга. Просто мелькание белого рукава.

Масато не почувствовал боли. Он вообще ничего не почувствовал.

Он лишь увидел, как мир внезапно перевернулся.

Земля и небо поменялись местами. Он увидел раскалённое, потрескавшееся небо у себя под ногами и дымящееся, чёрное небо над головой. Потом его взгляд, плавающий, оторвавшийся, упал вниз.

И он увидел своё тело.

Оно всё ещё стояло на коленях. Вернее, то, что от него осталось. Без головы. Из аккуратно срезанной шеи бил ровный, мощный фонтан алой крови, смешанной с последними, угасающими искрами голубого и алого рэяцу, которые вырывались наружу, как воздух из лопнувшего шара. Тело, лишённое управления, медленно, почти грациозно, начало крениться в сторону, чтобы упасть рядом с тем местом, где лежала его голова.

«А… так вот… как это… выглядит…» — последняя, бессвязная мысль пронеслась в отрубленной голове. В его глазах, ещё способных видеть, больше не было страха. Было лишь странное, отстранённое любопытство, а за ним — наступающая, неумолимая тьма.

Тьма надвинулась с краёв зрения, сжала мир в точку и поглотила его целиком. Последнее, что исчезло, — это картина: его собственное, обезглавленное тело, падающее в пепел, и безупречная белая фигура Айзена, стоящая над этим всем, как над законченным экспериментом, страницы которого можно теперь аккуратно закрыть.

Тишина после падения двух тел была иной. Это была не тишина ожидания или шока. Это была тишина завершения. Айзен стоял среди ещё дымящегося, оплавленного ландшафта, созданного им и его поверженными противниками. Пепел от гигантского взрыва Масато медленно оседал, покрывая чёрное стекло кратера тонким, серым налётом, словно пеплом на алтаре после жертвоприношения. Воздух, раскалённый до немыслимых температур, начал понемногу остывать, издавая тихое, повсеместное потрескивание — звук сжимающегося и трескающегося камня.

Он посмотрел на тело Ичимару, лежащее в двух частях в луже быстро темнеющей крови. Потом на тело Масато — обезглавленное, уже почти переставшее источать последние искры рэяцу. Ничто больше не шевелилось. Ничто не дышало. Эксперимент был завершён. Все переменные учтены, все реакции записаны, все пределы определены. Оставалась лишь рутинная, но необходимая процедура — утилизация биологических остатков и очистка поля для следующих наблюдений.

Айзен поднял руку. Пальцы его правой руки сложились в простой, но безупречно точный жест — не мудру, а скорее печать, символ полного отрицания, стирания. Кончики его указательного и среднего пальцев сомкнулись, нацеливаясь сначала на тело Гина, потом на тело Масато. Белая, почти невидимая дымка начала собираться вокруг его пальцев — сгущённая воля, способная разложить материю на элементарные частицы, не оставив даже праха.

— Интересные образцы, но их время прошло, — произнёс он себе под нос, его голос был тихим, лишённым какого-либо оттенка. — Останутся лишь данные. И этого достаточно.

Его пальцы дрогнули, готовые разжаться и выпустить волну аннигиляции.

И в этот миг он замер.

Не потому что передумал. Не потому что испугался. Его тело, его разум, его безупречная связь с Хогёку — всё застыло в середине движения, как механические часы, в которые внезапно насыпали песку.

Его глаза, обычно полные холодного всеведения, фиолетовые озёра бездонного знания, вдруг сузились. Не от гнева. Не от удивления. От чистейшего, неотфильтрованного сенсорного шока. Он почувствовал то, чего не чувствовал никогда. Ни в боях с Ямамото, ни в тысячелетних исследованиях, ни в момент слияния с Хогёку.

Это было не духовное давление. Не сила. Не угроза.

Это было присутствие.

Присутствие чего-то такого древнего, такого фундаментального и такого абсолютно постороннего для этой реальности, что оно не поддавалось анализу. Оно не вписывалось ни в какие уравнения, не имело духовной подписи, не излучало рэяцу в привычном понимании. Оно просто было. И факт его бытия заставлял саму ткань пространства вокруг Айзена содрогнуться от первобытного, инстинктивного ужаса. Как будто лабораторная мышь, только что уверенная, что изучила все законы своего лабиринта, внезапно почувствовала, как стену её клетки затеняет тень кошки, о которой она даже не подозревала.

Айзен медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Он посмотрел вверх, в пепельное небо, затянутое дымом от разрушенного города и его собственной битвы.

Небо разорвалось.

Не громом, не вспышкой. Оно просто… расступилось. Дым и пепел, словно подчиняясь невидимому приказу, раздвинулись, образовав идеально круглый проём. И из этого проёма упала фигура.

Она не летела. Она падала. Прямо, как камень, как метеорит, несущийся с непостижимой высоты. Но по мере приближения не возникло ни свиста воздуха, ни раскалённого свечения. Падение было беззвучным, неестественно тихим.

И приземлилось оно так же. Фигура коснулась земли у самого края гигантского кратера, в двадцати метрах от Айзена, не оставив после себя ни воронки, ни трещины, ни облака пыли. Она просто оказалась стоящей там, словно была там всегда, а Айзен лишь сейчас её заметил.

Незнакомец.

Он был крупным, массивным, но не грузным. Его лысая голова блестела тускло в сером свете, как отполированный гранит. Лицо обрамляли густые, кустистые чёрные брови, почти сросшиеся на переносице, и длинная, ухоженная, густая чёрная борода, ниспадающая на грудь. Из-под широкого, белоснежного хаори с длинными рукавами была обнажена мощная, покрытая чёрными волосами грудь. На шее висели массивные, тяжёлые буддийские чётки, каждая бусина — размером с куриное яйцо, цвета запёкшейся крови. На ногах — высокие гэта на деревянной платформе, но они стояли на оплавленном стекле беззвучно, будто невесомо.

Но больше всего поражали глаза. Они были красными. Но не красными от ярости или магии. Они горели, как раскалённые угли, в которых нет пламени, только нестерпимый жар и тьма. В них не было выражения. Ни гнева, ни любопытства, ни презрения. Они просто смотрели.

И смотрели они прямо на Айзена.

Но не как на врага. Не как на равного. Не как на интересный объект для изучения. Они смотрели на него, как смотрят на пыль, случайно осевшую на дороге, по которой предстоит идти. Как на незначительное препятствие, которое даже не стоит внимания, но которое нужно убрать с пути просто потому, что оно там есть.

Айзен стоял, всё ещё с поднятой для жеста рукой. Хогёку в его груди, обычно немедленно реагирующий на любую угрозу, на этот раз молчал. Не потому что не воспринимал угрозу. Потому что не мог её категоризировать. Это было что-то вне его базы данных, вне его понимания.

Сотни лет, тысячелетия уверенности, абсолютного знания и контроля — и вот теперь, впервые за бесконечную череду лет, его голос прозвучал не как констатация, не как приговор, не как лекция. Он прозвучал как вопрос. Тихий, почти неуверенный, чуждый ему самому.

— Кто… — выдохнул он. И голос его, обычно бархатный и всеобъемлющий, дрогнул. Всего на микросекунду. Но дрогнул.

Незнакомец не ответил. Он даже, казалось, не услышал. Его горящие углями глаза скользнули с Айзена, как со скучной детали пейзажа, и окинули место вокруг: тело Гина, тело и голову Масато. Взгляд его был оценивающим, холодным, лишённым какой-либо эмпатии. Как мясник осматривает тушу.

Потом он сделал шаг. Один. По направлению к Айзену.

И взмахнул рукой.

Не для атаки. Не для техники. Простой, почти ленивый взмах, каким отмахиваются от назойливой мухи, мешающей сосредоточиться. Движение было таким естественным, таким непритязательным, что на него даже не хотелось реагировать.

Но пространство перед его рукой схлопнулось.

Не сжалось. Не исказилось. Оно просто перестало существовать на миг в этой точке, а затем, пытаясь восстановиться, выстрелило с чудовищной, немыслимой силой. Это был не удар энергии. Это был удар самой реальности, возмущённой грубым вмешательством.

Айзен даже не успел понять, что происходит. Не успел поднять барьер, активировать защиту Хогёку, сдвинуться с места.

Он просто исчез с того места, где стоял.

Однажды он был там, в следующее мгновение его уже не было. Вместо этого в воздухе осталась лишь короткая, прямая полоса искажённого, дрожащего воздуха, уходящая за горизонт.

И через секунду, с дальнего края зоны разрушений, откуда-то из-за груды руин в километре отсюда, донёсся глухой, далёкий грохот — звук чего-то тяжёлого, врезающегося в камень и сталь на невозможной скорости.

Незнакомец даже не посмотрел в ту сторону. Он не проследил за полётом Айзена. Для него это было решённым делом. Как будто он не отбросил самоё опасное существа в трёх мирах, а просто сдул со стола крошку.

Его движения после этого были размеренными, полными нечеловеческой, абсолютной уверенности. Он повернулся и пошёл к телу Гина. Его гэта стучали по оплавленному стеклу с чётким, ритмичным звуком, который странно контрастировал с мёртвой тишиной вокруг.

Он подошёл к двум частям тела. Не склонился. Просто наклонился слегка. Его огромная, волосатая рука с длинными, толстыми пальцами протянулась вперёд. Он взял верхнюю часть тела Гина — ту, что с головой — небрежно, за окровавленный воротник белой рубашки. Он поднял её, как поднимают пустой мешок. Кровь с обрезанного торса капнула на белоснежное хаори, оставив тёмное, быстро впитывающееся пятно. Он не обратил на это внимания.

Потом он развернулся и тем же неторопливым шагом направился к месту, где лежала голова Масато.

Он остановился над ней. Его тень накрыла бледное, застывшее в последнем миге удивления лицо. Красные, горящие глаза опустились, встретившись с глазами Масато.

И здесь случилось нечто странное. Сознание Масато не угасло полностью. Шок, потеря крови, разрыв связи с телом — всё это должно было убить его мгновенно. Но что-то, какая-то последняя искра, тлела в глубине. Возможно, сработал остаточный инстинкт целителя, цепляющегося за жизнь. Возможно, виной тому была его гибридная природа. Его глаза, уже стекленеющие, всё ещё видели. Они видели огромную, лысую голову, склонившуюся над ним, и два красных угля, смотрящих прямо в его душу.

В этом взгляде незнакомца не было сострадания. Не было жалости. Не было даже простого интереса к жизни. Был холодный, расчётливый интерес к материалу. Как ювелир оценивает необработанный алмаз, решая, стоит ли его гранить, или выбросить за ненадобностью.

Незнакомец наклонился ниже. Его рука, та самая, что только что отбросила Айзена, протянулась к голове Масато. Он взял её не за волосы, а просто обхватил ладонью сзади, пальцы сомкнулись на затылке. Движение было аккуратным, почти бережным, но в этой бережности не было ничего человеческого — только практичность, чтобы не повредить образец.

Он поднял голову Масато на уровень своих глаз. На миг их взгляды встретились снова: угасающее сознание в глазах Масато и бездонная, равнодушная оценка в красных углях.

Потом незнакомец развернулся и той же неторопливой, уверенной походкой направился к обезглавленному телу Масато. Он подошёл, наклонился, и своей свободной рукой так же легко, не прилагая видимых усилий, поднял тело за обрывок одежды на плече.

Теперь он держал в одной руке части тела Гина, в другой — тело и голову Масато. Он стоял посреди выжженной пустоши, белое хаори резко выделяясь на фоне всеобщего пепла и разрушения, огромные чётки на шее покачиваясь от лёгкого движения.

Он бросил последний, беглый взгляд в ту сторону, куда улетел Айзен. В его глазах не было ни ожидания контратаки, ни беспокойства. Была лишь уверенность, что та крошка уже не помешает.

Затем он просто… сделал шаг. Не вперёд. Вверх.

И исчез. Не со вспышкой, не с хлопком воздуха. Просто перестал быть там. Пространство там, где он только что стояло, дрогнуло, как вода после того, как из неё вынули камень, и снова стало пустым.

Оставив после себя лишь огромную, зияющую чашу разрушения, лужи крови и тишину, в которой теперь висело лишь одно неотвеченное слово:

«Кто…»