Блич: Целитель

Глава 18. Зеркало без отражения

Последние три ночи Масато не спал.

Не потому, что было некогда — потому что стоило закрыть глаза, как в темноте вспыхивали отблески света.

Не его света.

Холодного, стеклянного — такого, что выжигает внутренний покой и оставляет внутри лишь шорох тревоги.

Он сидел на полу своей комнаты в четвёртом отряде, спиной к стене, обняв колени. За окном разливался тусклый предрассветный свет, и голубые тени от бумажных перегородок дрожали, будто кто-то за ними проходил. Коуки спала, свернувшись в комок рядом, но даже во сне мелко подёргивала хвостом.

— Это просто усталость, — пробормотал он вслух. — Всего лишь… перегрузка. Слишком много кайдо, слишком мало сна. Мозг перегревается, вот и видишь всякие… глюки.

Он произнёс это с привычной для себя смесью паники и самоиронии. Внутри хотелось верить, что всё действительно так просто.

Но Глаза Истины не лгали.

Каждый раз, когда он случайно активировал их, свет в мире менялся. Линии реяцу, обычно мягкие, живые — вдруг становились угловатыми, как будто реальность надломилась. А когда рядом проходил Айзен, вокруг него всё искажалось, как в раскалённом воздухе над пламенем.

Масато пытался не смотреть. Пытался. Но от этого становилось только хуже — глаза сами искали его фигуру, словно проверяя, действительно ли человек, которому доверяет весь Готэй, человек.

Днём всё выглядело спокойно.

Айзен появлялся в лазарете, тихо, почти беззвучно. Всегда с той же мягкой улыбкой, тем же ровным голосом, в котором не было ни тени усталости. Он расспрашивал о раненых, приносил отчёты, благодарил Масато за усердие — вежливо, идеально, безупречно.

И каждый раз, когда он говорил:

— Благодарю вас, Шинджи-сан. Ваши руки действительно творят чудеса, — всё внутри Масато сжималось.

Потому что в тот момент, когда прозвучало его имя, Глаза Истины — даже если он их не активировал — вспыхивали сами.

Мир на мгновение становился неестественно ровным. Слишком правильным.

Тени исчезали, звук глох.

А вокруг Айзена — вспышка света, в которой не было отражения.

Вечером Масато снова остался дежурить один. Остальные ушли спать, а он, как всегда, «добровольно» вызвался остаться. На деле — не мог заснуть.

Он сидел за письменным столом, обложенный свитками и записями пациентов, но взгляд скользил по поверхности, не различая слов. В углу стояло небольшое бронзовое зеркало, отполированное до блеска. Когда-то он использовал его, чтобы проверять состояние ауры у пациентов.

Теперь же оно лишь нервировало.

Он наклонился вперёд, чтобы убрать его со стола, но…

В отражении увидел себя. Только не себя — немного иного.

Его глаза в зеркале были раскрыты шире, чем следовало, а уголки губ изогнуты в странной улыбке.

Отражение моргнуло — раньше, чем он сам.

Масато застыл.

Пальцы медленно сползли со стола.

— …Нет, — выдохнул он. — Нет-нет-нет. Это просто… просто усталость, я же говорил. Никаких зеркал после ночных дежурств. Никогда.

Он встал, развернулся и быстрым движением набросил на зеркало ткань.

Коуки проснулась и пискнула. Масато попытался улыбнуться.

— Всё хорошо, Коуки. Просто… стекло шалит. Да, именно так. Стекло.

Он сел обратно.

Но даже через плотную ткань ему казалось, что зеркало смотрит.

К утру он всё-таки задремал, уронив голову на стол. Снилось море — спокойное, ровное, светлое. И где-то над ним парил феникс.

Но когда птица повернула голову, в её глазах отразился Айзен.

А потом всё исчезло.

Масато проснулся, обливаясь холодным потом.

Свет утра бил в глаза.

Он тихо сказал себе, почти шепотом:

— Надо бы… поговорить с капитаном Уноханой. Просто спросить… так, между делом.

Но даже произнеся это, он знал — не сможет.

Всё началось с того, что Масато стал видеть слишком ясно.

Он не знал, когда именно включались его глаза. Иногда это происходило само собой, без желания, без команды — будто кто-то, невидимый и вездесущий, открывал веки его души, заставляя смотреть на то, от чего хотелось отвернуться.

Сначала — просто оттенки света.

Золото в воздухе, серебро на коже людей, синий след каждого вдоха.

Он даже находил в этом красоту. Иногда.

Но потом линии начали ломаться.

Однажды утром он сидел в палатах, записывая отчёты о выздоровлении раненых. Воздух был пропитан запахом лекарственных трав, мягким, будто сладковатым дымом, и даже тишина казалась лечебной. Солнце просачивалось сквозь бумажные окна, рисуя на полу узоры из света. Всё выглядело правильно, слишком правильно.

Он поднял голову — и увидел, что стены дышат.

Нет, не в переносном смысле.

Бумага на перегородках колыхалась, как лёгкие, а в складках света двигались тени, будто кто-то стоит с другой стороны, невидимый, но ощутимый.

Масато моргнул, — и всё исчезло.

«Сон наяву», — подумал он, с трудом сглотнув.

Пальцы дрожали, когда он записывал очередную строчку: “Состояние стабильное. Пациент спит спокойно.”

Он хотел бы верить, что пишет это о себе.

Иногда ему казалось, что Айзен появляется не через дверь, а из воздуха. Просто — в следующий миг он уже стоит рядом, мягкий, внимательный, с неизменной улыбкой.

— Доброе утро, Шинджи-сан, — сказал он однажды, появившись у самого стола. — Вы сегодня рано.

— А я… — Масато замер, взглянув на часы. Стрелки стояли. — Я… не ложился, кажется.

Айзен слегка склонил голову набок, взгляд его был таким, что в нём хотелось утонуть — и при этом отпрянуть.

— У вас усталый вид. Возможно, стоит немного отдохнуть. Мир не перестанет вращаться без вас, Шинджи-сан.

Эти слова прозвучали как утешение, но в них было что-то… неправильное.

Мир действительно переставал вращаться, когда он был рядом.

Свет, падающий из окна, застывал в воздухе, как пыль в янтаре.

И отражения — отражения всегда исчезали.

Когда Айзен отошёл, Масато рискнул взглянуть на серебряный поднос рядом.

Там, где должен был быть его силуэт, — пустота.

Поднос отражал стены, потолок, тени от свечей, даже Коуки, сидевшую на шкафу, — но не его.

Он пытался объяснить себе всё это логически.

Переутомление. Недосып. Психосоматические галлюцинации, вызванные напряжением.

Ему казалось, что если он сумеет это назвать, то сможет вырвать это из сознания, как диагноз из истории болезни.

«Пациент: Масато Шинджи. Симптомы: нарушение восприятия реальности, навязчивые визуальные образы, самопроизвольная активация духовных органов. Лечение: отдых, изоляция, спокойствие».

Звучит просто.

Но попробуй найти спокойствие, когда твои глаза видят больше, чем нужно.

На третий день он понял, что Глаза Истины не просто видят — они ищут.

Каждый раз, когда кто-то лгал, свет вокруг человека дрожал, как поверхность воды, в которую бросили камень.

И теперь этот рябь окружала почти всех.

Даже Унохана… однажды, когда проходила мимо, он увидел над ней лёгкую тень — как слабую дымку.

Он не знал, что она значит.

Не хотел знать.

Ночами, когда он оставался один, всё становилось хуже.

Он начинал слышать шорохи — не громкие, не страшные, просто… неестественные.

Как будто кто-то медленно перелистывал страницы книги за его спиной.

Иногда ему казалось, что это — звук, с которым реальность перелистывает его жизнь.

Он проверял каждый угол, каждое отражение.

Окно — отражает луну. Стол — отражает свет свечи. Кувшин с водой — отражает всё, кроме него.

«Зеркало без отражения…»

Эта мысль пришла сама, тихо, словно кто-то шепнул её за спиной.

Он вздрогнул.

— Кто… кто здесь? — шёпотом спросил он.

Тишина.

Коуки спрыгнула со шкафа, но вместо привычного писка издала странный звук — будто кашель, будто смех.

Масато уставился на неё:

— Коуки?.. Ты… тоже видишь это?

Обезьянка посмотрела куда-то за его плечо, взъерошилась, и её янтарные глаза стали похожи на крошечные факелы.

Он обернулся.

Позади — только стена.

Но тень на ней была не его.

Он сидел так, не двигаясь, минуту, может быть, пять, может, час — время теряло смысл.

Потом всё исчезло. Стена, свет, тень.

Остался только он — и сердце, бьющееся в груди, как пойманная птица.

Он закрыл глаза.

И вдруг понял, что видит внутренний свет.

Всё вокруг заполнилось мягким сиянием, будто мир растворился, и остались только линии.

Тысячи линий. Они переплетались, сходились, расходились, образуя сложнейшие узоры — сети судеб, потоков, судебных троп.

Он видел их — всех.

И в центре — одно место, где всё было чёрным.

Айзен.

И тогда он понял: его глаза не сходят с ума. Они просто показывают то, чего не должен видеть человек.

Когда он пришёл в себя, комната снова была обычной.

Коуки спала у него на коленях.

На столе лежало зеркало, покрытое трещинами.

Он не помнил, когда оно упало.

Масато вздохнул.

Скрестил руки на коленях и тихо сказал:

— Я целитель. Я лечу то, что могу потрогать. Я не лечу… свет. Я не лечу правду.

Он попытался улыбнуться.

Но улыбка не вышла — отражение в треснувшем зеркале улыбалось раньше, чем он.

Он долго не решался пойти к Унохане.

Каждый раз, подходя к её кабинету, сердце начинало биться медленно, как будто само тело пыталось удержать его от шага.

Не из страха перед ней — нет, он знал, что Унохана уважает его. Но в последнее время её присутствие вызывало в нём странное ощущение — будто воздух вокруг становился тяжелее, плотнее.

Он стоял у двери, не решаясь постучать.

Изнутри доносились голоса.

Один — мягкий, знакомый, ровный.

Айзен.

— Ваш ученик впечатляет, капитан Унохана. Я наблюдал за его работой в лазарете… его техника исцеления удивительно чиста.

— Масато-сан старается, — спокойно ответила она. — Но чистота исцеления требует цены. Вы ведь знаете об этом?

Пауза.

И в этой паузе — гул. Нечто, похожее на гул крови в ушах.

Масато прижался к стене.

— Конечно, — тихо сказал Айзен. — Любая сила требует… жертвы.

Эти слова вошли в голову, как лезвие.

Он почувствовал, как по спине пробежал холод.

Хотел уйти. Хотел — но не смог.

Любопытство, этот внутренний паразит, заставило его остаться.

— Он видит больше, чем должен, — продолжила Унохана. — Иногда я замечаю это в его взгляде. Будто он видит… внутренности самой души.

— Видеть — это одно, — ответил Айзен. — Понять — другое. Скажу по секрету, слишком острое зрение ослепляет.

Масато не выдержал. Он сделал шаг назад, чуть не задев перегородку. Тень на бумаге дрогнула — и оба голоса стихли.

Он замер.

Минуту, две.

А потом дверь открылась.

Айзен вышел первым.

Его взгляд, спокойный и мягкий, скользнул по Масато, словно случайно.

— Шинджи-сан, — произнёс он, — поздно уже. Отдыхайте. Слишком много света вредно для глаз.

И ушёл.

Масато стоял, не двигаясь.

Слова резали изнутри.

«Слишком много света…»

Он понимал, что это был не совет. Это было предупреждение.

Он вошёл в кабинет.

Унохана сидела за столом, как всегда — идеально спокойная, как будто ничего не произошло.

— Ты что-то хотел, Масато?

— Я… — он запнулся, не зная, как объяснить. «Капитан, кажется, я вижу, как рушится мир» — звучало бы не слишком убедительно.

— Я просто хотел спросить… всё ли со мной в порядке.

Она взглянула на него. Взгляд был мягким, почти материнским, но в нём было что-то — что-то, чего он раньше не замечал. Глубина. Бездна.

— Ты устал, — сказала она. — Твои глаза… словно ищут что-то, что нельзя найти.

Он отвёл взгляд.

— Может быть, я просто… слишком много вижу.

— Тогда закрой глаза, — тихо сказала Унохана. — Иногда лечение начинается с того, что мы перестаём смотреть.

Он не ответил. Только кивнул.

Но когда он вышел из комнаты, то вдруг почувствовал, как за спиной кто-то дышит.

Резко обернулся — пустой коридор.

Ближе к вечеру он пошёл в библиотеку.

Место, где всё обычно было спокойно, — запах старых свитков, тишина, тёплый свет.

Но в этот раз там было… иначе.

Воздух стоял, как в застывшем времени.

Он шёл между полками, пальцы скользили по корешкам книг, оставляя на них лёгкий след реяцу.

Каждый шаг отдавался эхом, как будто за ним кто-то шёл следом.

— Шинджи-сан, — прозвучал голос, и он чуть не уронил свиток. — Слыхал, вы кое-что увидели. Ай-яй-яй… любопытство ведь опасная штука, не?

Из-за полки вышел Ичимару Гин.

Та же улыбка, тот же прищур, тот же голос — скользкий, как лезвие.

— Давно не виделись, — сказал он. — Вы, кажется, всё чаще бродите по ночам. Непривычка спать?

Масато молчал.

Гин сделал шаг ближе, чуть наклонил голову.

— Или… глаза не дают покоя?

— Откуда ты… — начал Масато, но замолчал.

Гин усмехнулся.

— Не откуда. Просто иногда видно.

Он медленно прошёл мимо, не оглядываясь.

И когда его шаги стихли, Масато вдруг заметил, что тени от полок идут в неправильную сторону.

Как будто свет в библиотеке падал не сверху, а из глубины.

Он подошёл к окну.

В стекле — своё отражение.

Только не одно.

Второе стояло чуть позади, с той же позой, тем же лицом — но без глаз.

Лишь пустые, светящиеся орбиты.

Масато отступил.

Сердце билось глухо, неровно.

Он не кричал. Просто стоял.

Потом тихо произнёс:

— Хоко… если ты слышишь… помоги мне… я не хочу больше видеть.

Ответа не было. Только дрожание воздуха.

Он вышел из библиотеки поздно ночью.

Шёл по коридору, не чувствуя ног.

И в каждом отражении — на полу, на окнах, на стальных дверях — видел кого-то рядом.

То ли себя, то ли другого.

Того, кто смотрит без глаз, но видит всё.

И где-то, в глубине сознания, шепот:

«Ты лечишь тела, Масато. А кто вылечит твоё зрение?»

Он не знал, чей это был голос — свой, Хоко или того, кого видеть не должен.

Но шаг его стал медленнее.

И в ту ночь он понял: смотреть — опаснее, чем быть слепым.

Ночь опустилась на Сейрейтей тихо, как всегда.

Ни звука, кроме дыхания ветра в садах, редкого шороха бамбука за окном и приглушённого, ленивого треска свечи.

Но для Масато эта тишина давно перестала быть покоем.

Она была живой.

Она дышала вместе с ним, моргала, прислушивалась, подражала его мыслям.

Он сидел у стола, глядя в зеркало.

То самое, которое треснуло накануне.

Он склеил его днём — зачем, сам не понимал. Наверное, потому что не выносил мысли, что что-то осталось незавершённым.

Теперь в трещинах отражался он сам — растянутый, разбитый на куски, как будто его личность распалась на семь разных лиц.

В каждом — свой взгляд.

В одном — усталость.

В другом — страх.

В третьем — тихое безумие.

В четвёртом — ровный, чужой покой.

Он провёл пальцем по поверхности зеркала. Холодное. Гладкое.

Только в середине, на месте самой глубокой трещины, зеркало было тёплым.

— Глупо, — шепнул он. — Разговаривать со стеклом.

Отражение улыбнулось.

Чуть раньше, чем он сам.

Он замер.

Рука дрогнула, зеркало отразило дрожание — но отражение не двигалось.

Оно просто смотрело.

Масато почувствовал, как холод пробежал по коже.

Мозг кричал: «Отвернись!», но тело не слушалось.

Он видел — видел, как отражение чуть наклоняет голову.

Так же, как делал Айзен, когда говорил:

«Слишком много света вредно для глаз, Шинджи-сан».

И теперь тот же мягкий голос, но откуда-то изнутри стекла, повторил:

— Смотри.

Он хотел закрыть глаза — но не смог.

Глаза Истины вспыхнули, будто из них вырвался свет самой души.

Мир вокруг растворился.

Не было комнаты, не было стен, не было даже дыхания. Только зеркальная гладь, бесконечная, холодная, без дна.

В ней отражались тысячи Масато — стоящих, молчащих, смотрящих.

У всех — глаза, но ни один не моргал.

Он чувствовал, что если останется здесь ещё миг — исчезнет.

Растворится среди них, станет одним из отражений, навсегда.

— Хоко, — прошептал он, — где ты?

И вдруг — тишина треснула.

Издалека донёсся знакомый звук: шорох пламени.

Голубой свет разлился по зеркальной поверхности, как вода.

Из него возникло не пламя, а перо. Одно, лёгкое, светящееся.

Оно упало в ладонь.

И вместе с ним — голос.

Не человеческий. Не громкий. Не ясный.

Как дыхание самого воздуха:

«Не все, кто видят, способны выдержать свет. Но ты, Масато… ты лечишь им».

Перо вспыхнуло — и зеркало разлетелось.

Осколки осыпались на пол, отражая огонь свечи.

Один из них рассёк кожу на руке.

Кровь выступила мгновенно, тёмно-алая.

Он посмотрел — и понял, что кровь падает вверх.

Капли, переливаясь золотом, поднимались от пола к потолку, исчезая в воздухе, будто кто-то стирал саму физику.

Масато засмеялся. Тихо, беззвучно.

Потом — заплакал.

Он не знал, что из этого было настоящим.

Коуки подбежала, села на плечо, ткнулась в шею.

Он обнял её одной рукой и прошептал:

— Я целитель… я лечу других…

— но кто вылечит меня?..

Свеча мигнула.

Огонь растянулся в тонкую линию и, на секунду, принял форму глаза.

Потом потух.

Тьма.

Тишина.

Только мягкий шёпот где-то в глубине сознания:

«Теперь ты видишь».

Утро встретило его белым светом.

Он сидел на полу, среди осколков, и не помнил, как оказался здесь.

На пальцах — тонкие порезы, на лице — сухие следы слёз.

Коуки спала у него на коленях.

Масато медленно поднялся, чувствуя, как каждая кость внутри будто из стекла.

Он подошёл к окну.

В нём — его отражение.

На этот раз обычное.

Только глаза…

Едва заметно золотились.

Он улыбнулся.

Наконец-то искренне.

— Доброе утро, Масато Шинджи, — тихо сказал он себе. — Держись.

И где-то, в глубине сознания, Хоко ответил — не словами, а теплом.

Светом.