Блич: Целитель

Глава 68. Сигналы в эфире

Следующий день в школе Каракуры наступил с той же неумолимой, рутинной ясностью. Солнце снова лило потоки света через высокие окна в коридорах, превращая пыль в танцующие золотые спирали. Воздух был наполнен знакомым коктейлем запахов: мела, старой древесины парт, чистящего средства для полов и едва уловимого аромата дешёвого ланча из столовой, уже витавшего в воздухе, предвещая большую перемену.

В классе 1–3 царила знакомая атмосфера полусна. Учитель биологии, женщина с усталым лицом и монотонным голосом, вела урок о строении клетки. Её голос был ровным, гипнотическим фоном, под который легко было задремать. Ичиго, сидевший ближе к окну, боролся со сном, его голова клонилась всё ниже, пока подбородок почти не касался учебника. Орихимэ, сидевшая перед ним, старательно выводила в тетради идеальную схему митохондрии, время от времени оборачиваясь, чтобы с беспокойством взглянуть на поникающего Ичиго. Чад сидел неподвижно, как скала, его взгляд был прикован к доске, но, казалось, видел что-то далеко за её пределами. Исида, разумеется, вёл идеальные конспекты, изредка поправляя очки с выражением глубокого интеллектуального удовлетворения.

На последней парте, в своём углу у окна, сидел Масато. Внешне он ничем не отличался от вчерашнего образцового ученика. Перед ним лежал открытый учебник, ручка аккуратно лежала на чистой странице блокнота. Его спина была прямой, лицо спокойным, взгляд направлен на доску. Он выглядел как человек, полностью погружённый в изучение эндоплазматического ретикулума.

Но это был обман. Внутри него тихо, без единого внешнего признака, работал механизм тончайшей настройки. Он медленно, осторожно снял внутренние ограничители, которые обычно держали его восприятие на безопасном, пассивном уровне. Он не стал активировать «Глаза Истины» в полную силу — это было бы подобно взрыву вспышки в темноте. Вместо этого он перевёл их в режим «глубокого сканирования», как мощный микроскоп, настроенный на наблюдение не объектов, а самой субстанции реальности.

Для внешнего наблюдателя ничего не изменилось. Лишь если бы кто-то пристально, очень пристально вгляделся в его зрачки, он мог бы заметить не вспышку, а мерцание. Глубоко в серой глубине его глаз затеплился слабый, пульсирующий огонёк — не яркий, а скорее подобный отражению далёкого заката в толще воды: оранжево-золотой, тёплый и странно неживой. Этот свет не излучался наружу, он горел внутри, освещая для него одного иную картину мира.

Масато перестал видеть класс. Вернее, он видел его, но как полупрозрачный, незначительный фон. Стены, парты, люди — всё это стало размытыми силуэтами, вырезанными из тонкой, светящейся ткани. Он перестал смотреть на людей. Он смотрел сквозь них, на саму ткань пространства, на то, что её наполняло и удерживало.

И то, что он увидел, заставило его внутренне замереть.

Каракура предстала перед ним не как город из бетона и стекла, а как духовный ландшафт. Он видел потоки реяцу — одни тёплые и медленные, как подземные реки (спящие души обывателей), другие — яркие и беспокойные, как родники (души его одноклассников). Он видел общий фон — плотный, серый гул миллионов жизней, сливающихся в одно море. Но поверх этого, сквозь эту ткань, как уродливые швы на прекрасном полотне, проступало нечто иное.

Это были «шрамы». Тончайшие, едва заметные даже для его взора разрывы. Они не светились, не пульсировали. Они, наоборот, выглядели как линии абсолютной пустоты, как трещины в стекле, заполненные чёрной, холодной смолой. Они не были хаотичными. Они имели чёткую, почти хирургическую аккуратность — тонкие, прямые разрезы, которые плохо, неряшливо заросли, оставив после себя грубые, «заклеенные» участки духовной ткани. Эти шрамы расходились в разные стороны, как лучи от эпицентра, пересекая стены, улицы, пронизывая сам воздух. И все они, как нити, тянулись, сходились, фокусировались в одной точке.

В центре класса. На Ичиго Куросаки.

«Так, — мысленно констатировал Масато, сохраняя внешнюю невозмутимость. — Не случайность. Система. Целенаправленная перфорация реальности».

В этот момент дверь в класс тихо приоткрылась, и внутрь, стараясь не привлекать внимания, скользнула Рукия. Она явно куда-то отлучалась — возможно, патрулировала или связывалась с Сейрейтеем. Её щёки были слегка розовыми от быстрой ходьбы или утренней прохлады. Увидев, что урок идёт, она попыталась бесшумно пройти к своей парте, но её путь лежал мимо последних рядов. Проходя мимо Масато, она, видимо, запнулась за ножку стула или просто отвлеклась, думая о своём, и её бедро слегка зацепило край его стола. Стол качнулся, ручка с тихим стуком упала на пол.

Рукия замерла, её глаза широко распахнулись от досады и смущения. Она быстро наклонилась, чтобы поднять ручку, в этот момент её взгляд на долю секунды встретился с взглядом Масато. И она увидела. Не просто его спокойное лицо. Она увидела те самые глаза. В них, в этой серой глубине, горел тот странный, глубокий, оранжево-золотой свет. Он смотрел не на неё. Он смотрел сквозь неё, сквозь стены, в какую-то непостижимую даль. Это был взгляд не ученика, не человека. Это был взгляд… наблюдателя из иного мира.

Её сердце ёкнуло. «Что с его глазами? Он что, видит…?» Мысль оборвалась, не находя объяснений. Щёки её снова вспыхнули, на сей раз от замешательства и внезапного, леденящего страха. Она судорожно подняла ручку, положила её на стол, не проронив ни слова, и почти побежала к своему месту, чувствуя, как её спина горит под его — как ей казалось — пристальным взглядом. На самом деле Масато уже давно перевёл взгляд обратно на Ичиго, даже не заметив её кратковременной паники. Для него она была лишь мимолётным помехой на фоне куда более важной картины.

Теперь он сфокусировался на самой точке схождения шрамов — на Ичиго. И тут его ждало новое открытие.

Душа Ичиго была не просто мощной, как он отмечал и раньше. Под пристальным взглядом «Глаз Истины» она предстала во всей своей тревожащей сложности. Она не была монолитом. Она напоминала перегруженный кристалл, внутри которого бушевала невероятная энергия. По его поверхности — нет, по самой его структуре — шли тончайшие трещины. Не шрамы извне, а трещины изнутри, как будто содержащаяся внутри сила вот-вот разорвёт сосуд. И с каждой секундой, с каждым ударом сердца Ичиго, с каждой его эмоцией (а сейчас это была лишь скука и дремота) давление внутри этой души-кристалла слегка нарастало, и трещины слегка расширялись.

И что самое важное — те самые «шрамы» в пространстве, те чёрные разрезы, сходившиеся на нём, реагировали. Они не пульсировали сами по себе. Они вибрировали в унисон с колебаниями реяцу Ичиго. Когда внутреннее давление в его душе росло, шрамы чуть заметно расширялись, из них сочился едва уловимый, холодный духовный «сигнал», уходящий в никуда, в ту самую чёрную пустоту за пределами разрезов. Когда давление спадало — шрамы сжимались. Это было похоже на сеть высокочувствительных сейсмических датчиков, установленных вокруг спящего вулкана, чтобы отслеживать малейшие толчки перед извержением.

Мысли Масато текли холодным, логичным потоком, отсекая эмоции, оставляя только анализ.

«Он не просто мишень. Он не случайный феномен с сильной душой, привлёкший внимание. Это системное явление. Кто-то… что-то проделало эти микро-разрывы в самой ткани мира вокруг него. Цель: отслеживание. Мониторинг каждого всплеска, каждого изменения в его духовной мощности. Эти шрамы — не проходы. Они слишком малы, нестабильны. Это… иглы. Датчики, воткнутые в реальность. Они фиксируют его рост».

Он следил за тем, как очередная волна скуки и раздражения от монотонного голоса учителя пробегала по Ичиго. Внутренний кристалл его души слегка сжался, потом отдал слабый импульс. Один из ближайших шрамов, проходивший прямо через стену класса за спиной Ичиго, дрогнул и испустил почти невидимую струйку чёрного «дыма».

«Но просто наблюдать? Нет. Это слишком пассивно для того, чей почерк я учуял вчера. Если это Айзен… или кто-то с подобным складом ума… наблюдение — лишь первый шаг».

Сценарий выстраивался в его голове с пугающей ясностью.

«Эти шрамы не только слушают. Они… ослабляют. Они делают локальную реальность вокруг него более хрупкой. Каждый его всплеск, каждый выход его силы на поверхность — а он неизбежен, с таким внутренним давлением — встречает не цельное полотно мира, а ткань, прошитую этими шрамами, этими точками слабости. Это как давить на стекло, испещрённое царапинами. Оно треснет не где попало, а именно по этим линиям».

Учитель биологии что-то спросила. Исида поднял руку, чтобы ответить. Ичиго, разбуженный внезапной тишиной, вздрогнул и неудачно дёрнулся, случайно толкнув локтем свой учебник. Книга с глухим стуком упала на пол. Небольшой, ничтожный всплеск эмоций — досада, раздражение на себя.

Масато видел, как душа Ичиго отозвалась на это крошечное событие яркой, короткой вспышкой. И видел, как три ближайших шрама в пространстве ответили синхронным, чуть более интенсивным, чем раньше, выбросом холодной энергии. Как будто система зафиксировала «событие» и отчиталась.

«Он — маяк. Или… приманка. Его растущая сила — это не просто сигнал. Это инструмент. Кто-то специально создал или использует эти точки слабости, чтобы не просто наблюдать за ним, а… чтобы провоцировать. Чтобы его неизбежные выходки, его столкновения с реальностью, с другими духовными сущностями, создавали критические нагрузки именно в этих слабых точках. Чтобы рано или поздно… одно из этих окошек в наш мир не просто открылось для наблюдения, а разорвалось, создав полноценный проход. Для чего? Для инфильтрации? Для атаки? Для… извлечения образца?»

Урок подходил к концу. Звонок прозвенел, резкий и спасительный. Класс взорвался движением, разговорами, скрипом стульев. Ичиго, зевнув, потянулся. Его душа успокоилась, вернувшись в состояние тлеющего угля. Шрамы вокруг него затихли, снова став почти невидимыми линиями на полотне реальности.

Масато медленно, очень медленно, позволил своим «Глазам Истины» вернуться в пассивный режим. Оранжевый свет в его зрачках угас, растворившись в обычной серой глубине. Перед ним снова был просто класс, просто ученики, просто школа.

Но знание уже было добыто. Картина стала яснее и страшнее. Ичиго был не просто парнем с необычной судьбой. Он был узлом в сложной, чужой сети. А они с вайзардами оказались не просто наблюдателями. Они оказались внутри этой сети, пытаясь разглядеть её очертания, пока она не затянулась окончательно. И теперь Масато знал, где искать нити.

Яркое полуденное солнце стояло в зените, превращая крышу спортивного зала школы Каракуры в раскалённый лист жести. Сам зал, высокий, пропахший потом, древесной смолой от пола и пылью из матов, был наполнен гулом голосов, отскакивающих от голых стен, и топотом десятков ног. Большая перемена плавно перетекла в урок физкультуры, и теперь два класса, включая 1–3, были согнаны в это шумное пространство для выполнения нормативов по лёгкой атлетике.

Воздух был плотным и влажным, несмотря на высокие, приоткрытые форточки под потолком, через которые пробивались пыльные солнечные лучи. Учитель физкультуры, мужчина с жилистой шеей и свистком на шнурке, отдавал резкие, отрывистые команды, которые терялись в общем гаме. Первая часть урока — общая разминка, которую большинство выполняло спустя рукава, уже закончилась. Теперь предстоял кросс на выносливость — несколько кругов по беговой дорожке, проложенной вокруг спортивного городка на улице, прямо за залом.

Именно в этой предстартовой суете стало заметно изменение в Ичиго. Обычно на физкультуре он либо откровенно отлынивал, либо впадал в апатию, либо, если дело доходило до спаррингов, взрывался короткой, яростной энергией. Сегодня же он был другим. Он не просто был раздражён. Он был взвинчен, как туго натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Он стоял в стороне от основной толпы, переминаясь с ноги на ногу, его пальцы нервно постукивали по бёдрам. Его рыжие волосы казались ещё более взъерошенными, чем обычно, а взгляд, обычно скучающий или сердитый, сегодня метался, цепляясь за окружающих с какой-то животной, неосознанной агрессией.

— Эй, Ичиго, — окликнул его один из одноклассников, проходя мимо с мячом, — ты чего такой злой? Спишь плохо? Приснилось, что на контрольной по математике остался?

Несколько ребят рядом фыркнули. Ичиго резко повернул голову в сторону шутника, и в его глазах вспыхнуло такое искреннее, неконтролируемое раздражение, что тот инстинктивно отступил на шаг.

— Отвали, — прошипел Ичиго, и его голос звучал хрипло, будто ему мешал говорить ком в горле. — Или я тебя прямо тут отпиз##.

— Ой, прости-прости, — поспешно сказал парень, убираясь подальше. — Видно, правда, не выспался. Кошмары, наверное.

Это замечание, брошенное уже вполголоса другому другу, — «Ичиго опять с кошмарами» — пронеслось по группе, как оправдание его состояния. Никто не придал особого значения. У всех бывают плохие дни.

Масато, стоявший в тени у стены зала, наблюдал за этой сценой своим обычным, внешне безучастным взглядом. Но внутри его ум уже работал, сопоставляя факты. «Повышенная раздражительность. Нестабильность эмоционального фона. Это не просто плохой сон. Это давление. Тот самый внутренний перегруз в его духовной структуре даёт о себе знать на физиологическом, нервном уровне. Контроль ослабевает. Энергия ищет выход. Это подтверждает гипотезу: система датчиков вокруг него фиксирует не просто силу, но и нестабильность. И провоцирует её дальнейший рост».

Учитель физкультуры пронзительно свистнул, собирая всех у выхода на беговую дорожку.

— Построились! На старт! Шесть кругов! Кто последний — дополнительно уберёт инвентарь!

Послышались общие стоны, шарканье ног. Группа неохотно вывалилась на улицу, на бетонированную дорожку, окаймлённую травой. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Масато занял место в середине строя, стараясь не выделяться.

Хирако, разумеется, выбрал иную тактику. Он тут же отстал, сделав вид, что у него развязался шнурок, а затем просто свернул в тень под раскидистым деревом у края поля. Он прислонился к стволу, сложил руки на груди и принял позу философа, созерцающего тщету человеческих усилий. Когда взгляд Масато скользнул в его сторону, Хирако широко, преувеличенно зевнул, потянулся, а затем, убедившись, что учитель смотрит в другую сторону, скорчил Масато смешную гримасу — надул щёки, вытаращил глаза и изобразил человека, умирающего от скуки и жары. Это было настолько глупо и нелепо, что Масато, занятый своими мрачными анализами, едва сдержал непроизвольный спазм в уголке губ. Он лишь слегка покачал головой, давая понять, что увидел этот перформанс, и снова сосредоточился на предстоящем беге.

Свисток прозвучал резко, прорезав воздух. Толпа учеников рванула с места — кто быстро, кто медленно, создавая неизбежную толкотню на первых метрах. Ичиго, будто выпущенный с тетивы, рванул вперёд с неестественной, почти яростной скоростью, быстро обгоняя всех и исчезая за первым поворотом. Его бег был не спортивным, а бегством, попыткой выплеснуть наружу ту энергию, что клокотала внутри.

Масато же выбрал иной темп. Он бежал ровно, экономично, в самом центре группы. Его движения были лишены всякого напряжения. Каждый шаг был рассчитан, каждый вдох — полным и глубоким. Он не пыхтел, не краснел, не вытирал пот со лба. Он просто двигался, как хорошо отлаженный механизм. Его спина была прямой, руки работали в такт с ногами с почти военной выправкой. Для постороннего глаза это могло выглядеть как просто хорошая физическая форма, но для знающего взгляда в этой лёгкости было что-то… не от мира сего. Это была не просто натренированность семнадцатилетнего парня. Это была многовековая привычка экономить силы, распределять энергию, двигаться эффективно в любой обстановке. Он бежал так, будто мог бежать так целый день, не сбавляя темпа.

Это не осталось незамеченным.

Тацуки Арисава, бежавшая несколькими метрами впереди, время от времени оглядывалась, чтобы проконтролировать положение в группе. Её взгляд, острый и оценивающий, как у спортсмена, несколько раз задерживался на Масато. Она видела его идеальную осанку, отсутствие малейших признаков усталости, этот странно ровный, почти машинный темп. В её глазах не было подозрения, но было жёсткое, профессиональное уважение. Она кивнула про себя, как бы отмечая: «Так, этот парень знает, что делает». Она не стала приставать с вопросами, просто запомнила.

Исида Урю, бежавший ближе к задней части группы, тоже заметил. Но его реакция была иной. Его острый, аналитический ум, вечно ищущий несоответствия и странности, тут же зафиксировал аномалию. «Шинджи Масато. Переведённый ученик. На уроках тихий, незаметный. Но на физкультуре… его выносливость и техника бега не соответствуют образу «замкнутого очкарика» или обычного парня. Он двигается как… как солдат. Или как человек, прошедший серьёзную физическую подготовку, далёкую от школьной программы. Почему? Что он скрывает?» Его брови сдвинулись, а взгляд, скользнув по Масато, стал холодным и подозрительным.

Масато, конечно, чувствовал эти взгляды на себе. «Тацуки оценила. Исида засомневался. Риск. Но сбавлять темп или симулировать усталость сейчас будет ещё более подозрительно. Нужно держаться золотой середины». Он слегка, почти незаметно, позволил своему дыханию стать чуть более слышным, имитируя лёгкую нагрузку, но не меняя темпа.

Тем временем Хирако, лениво наблюдавший за бегунами из своей тени, продолжал свой немой спектакль. Когда Масато пробегал мимо него на очередном круге, Хирако, делая вид, что поправляет носки, изобразил немую сцену отчаяния: схватился за сердце, показал, как оно выскакивает из груди от ужаса перед бегом, а затем сделал жест, будто выжимает мокрую тряпку, указывая на потные спины бегущих. Это было настолько идиотски и не к месту, что Масато, проходя мимо, на долю секунды не выдержал и его глаза встретились с глазами Хирако. Взгляд Масато говорил: «Ты невыносим». Взгляд Хирако отвечал: «Зато я не потею».

Ичиго же на втором круге начал сдавать. Его бешеный старт истощил его. Он замедлился, его дыхание стало прерывистым, хриплым, лицо залилось краской не от нагрузки, а от ярости на собственную слабость. Он бежал, сжав кулаки, бормоча что-то себе под нос, явно проклиная и бег, и урок, и весь мир. Его духовное давление, которое Масато чувствовал даже без активации Глаз, колыхалось, как бурное море, ударяясь о невидимые берега его собственного тела.

На последнем круге учитель физкультуры кричал что-то ободряющее, но большинство уже просто плелось, еле переставляя ноги. Масато финишировал в первой десятке, но не первый, аккуратно влившись в группу финишировавших и сразу же отошёл в сторону, чтобы восстановить дыхание — или сделать вид, что восстанавливает. Он стоял, опершись руками о колени, как и все, но его пульс уже возвращался к норме с пугающей скоростью.

Исида, финишировавший позже, с подозрением наблюдал, как Масато почти сразу выпрямляется, на его лице нет и намёка на измождение. Тацуки, подойдя к фонтанчику с водой, окинула Масато ещё одним оценивающим взглядом и незаметно кивнула, как бы отдавая должное. Ичиго, доплёвшийся последним из тех, кто добежал, просто рухнул на траву, закинув руку на глаза, его грудь судорожно вздымалась.

Хирако, наконец оторвавшись от своего дерева, подошёл к группе, свежий и довольный.

— Ну как, товарищи по несчастью? Понюхали асфальт? — весело спросил он, ни капли не запыхавшись.

Ему в ответ только застонали. Учитель, подсчитывающий результаты, бросил на него неодобрительный взгляд, но махнул рукой — с этим «бездельником», видимо, уже смирились.

Масато, отойдя подальше, чтобы вытереть лицо полотенцем (которое было почти сухим), мысленно подводил итоги. «Ичиго на грани. Его контроль трещит по швам. Любое серьёзное потрясение может стать детонатором. Мои подозрения подтверждаются: его нестабильность — часть уравнения. Исида стал обращать на меня слишком много внимания. Нужно быть осторожнее. Хирако… Хирако делает свою работу, отвлекая и разряжая обстановку, даже если его методы абсурдны».

Он посмотрел на рыжую голову Ичиго, лежащую на траве. Над ней, в невидимом для других мире, сходились тончайшие чёрные нити шрамов, трепещущие в такт его тяжёлому дыханию. Маяк горел всё ярче. И все твари, большие и маленькие, настоящие и искусственные, уже поворачивали к нему свои головы. А школа, со своими уроками, нормативами и смешными гримасами Хирако, была лишь тонкой, хрупкой декорацией на краю этого надвигающегося шторма.

Последний звонок прозвенел, разрезав учебный день с резкостью, на которую не был способен ни один учитель. Школа выдохнула сотни учеников, и они потоком хлынули через главные двери, наполняя воздух смехом, криками и гулом прощальных разговоров. Здание, ещё минуту назад бывшее гудящим ульем, быстро пустело, погружаясь в послеобеденную дремоту. Тишина наступала постепенно: сначала стихли голоса в коридорах, потом захлопали последние двери, и наконец остался лишь скрип уборщицы, подметающей лестницу далёким, размеренным шуршанием.

Крыша средней школы Каракуры не была местом для романтических встреч или бунтарских собраний. Это была плоская, забетонированная площадка, огороженная невысоким парапетом, усеянная гравием, вентиляционными коробами, ржавыми антеннами и забытыми кем-то пустыми банками из-под газировки. Отсюда открывался вид не на романтический закат, а на практическую, будничную панораму района: ряды невысоких домов под черепичными и шиферными крышами, сплетение линий электропередач, кусок серой ленты реки вдали и бесконечное, затянутое лёгкой городской дымкой небо, окрашенное в предвечерние тона — блёклый голубой, переходящий в персиковый на западе.

Сюда, в это безлюдное, продуваемое ветром пространство, поднялись Масато и Хирако. Они не шли вместе. Масато появился первым, бесшумно выйдя через чёрный ход, ведший на техническую лестницу. Он подошёл к парапету с восточной стороны, откуда был виден путь к дому Куросаки, и замер, положив ладони на прохладный, шершавый бетон. Через несколько минут к нему присоединился Хирако, уже снявший школьный пиджак и повесивший его через плечо. Его лицо было непривычно серьёзным, без следов утреннего клоуна.

Ветер на высоте был сильнее, он гудел в ушах, трепал волосы и одежду, унося с собой остатки школьных запахов, заменяя их запахом нагретого за день бетона, далёких выхлопов и свободы.

— Ну что, напарник, — начал Хирако, не глядя на Масато, а уставившись на удаляющиеся фигурки учеников внизу, — давай без прикрас. Что ты там увидел сегодня своими волшебными глазами? Кроме моих выдающихся актёрских способностей на физкультуре, разумеется.

Масато не ответил сразу. Он позволил тишине, нарушаемой только ветром, повиснуть между ними. Потом начал говорить, медленно, подбирая точные слова для описания неосязаемого.

— Пространство вокруг школы, особенно вокруг Куросаки, повреждено, — произнёс он. Его голос был ровным, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Я видел… шрамы. Тончайшие разрезы в самой ткани духовной реальности. Они не случайны. Они хирургически точны. Плохо зажившие, грубые. Как будто кто-то вводил иглы, а потом их выдёргивал, оставляя рубцы.

Хирако перестал улыбаться. Его глаза сузились, он наклонился, облокотившись на парапет рядом с Масато.

— Шрамы, — повторил он, не как вопрос, а как эхо. — И все они ведут к нему.

— Все. Они сходятся на нём, как спицы в ступице колеса. Но это не просто наблюдение. Они активны. Они реагируют на каждое колебание его реяцу. Когда он злится, скучает, даже просто вздыхает — эти шрамы откликаются. Вибрацией. Выбросом холодной, пустой энергии. Это система мониторинга. Высокочувствительная. — Масато сделал паузу, собираясь с мыслями. — И есть ещё кое-что. Его собственная душа. Она… не цельная. Я видел её как перегруженный кристалл. Изнутри её разрывает сила. По ней идут трещины. Он не просто сильный. Он нестабильный. И его нестабильность растёт. Тот всплеск раздражительности сегодня — не просто характер. Это симптом. Давление растёт, и контроль трещит.

Хирако долго молчал. Он смотрел вдаль, но его взгляд был направлен внутрь, в прошлое, в тёмные воспоминания о лабораториях, опытах, о том холодном, расчётливом интеллекте, который считал души подопытным материалом.

— Значит, — наконец сказал он, и его голос звучал низко, почти сипло, — старина Айзен уже здесь. Не физически. Не его тень в плаще за углом. Но его пальцы… его тонкие, мерзкие пальцы уже здесь. Они уже прощупывают щели в нашей двери. Нашей, шинигами, вайзардов… и этого парня. Он уже вписал его в свою тетрадь для опытов.

Он отвернулся от панорамы, повернувшись к Масато. Вся легкомысленность, вся дурашливость, весь школьный флёр с него спали, как старая кожа. Перед Масато стоял не клоун и не навязчивый одноклассник. Перед ним стоял Хирако Шинджи, капитан 5-го отряда Готей 13 (в прошлом), ветеран войн и предательств, человек, знающий цену таким открытиям.

— Это не теория заговора, напарник, — продолжил он, и в его глазах горел холодный, стальной огонь. — Когда такие, как мы — те, кто выжил в битвах, кто прошёл через предательство, кто научился слушать тишину между ударами сердца, — когда мы чувствуем, что что-то идёт не так… это уже не паранойя. Это не бред. Это инстинкт. Древний, животный инстинкт выживания. Он кричит, когда чует запах хищника, которого пока не видно. У нас с тобой этот инстинкт сейчас орет в полную силу.

Масато кивнул, его собственное лицо оставалось спокойным, но в глубине серых глаз тоже отражалась та же сталь, та же готовая к бою решимость.

— Эти шрамы, эти сигналы… — Хирако махнул рукой в сторону невидимых глазу линий, — это пока только сигналы в эфире. Фоновый шум для тех, кто не умеет слушать. Но скоро, очень скоро, они превратятся в настоящий вой сирены. И когда это случится, у нас не будет времени на раздумья, на школьные проекты или на притворство. — Он посмотрел прямо на Масато. — Готовься. Приводи в порядок всё, что только можно. Свою голову. Своё пламя. Свою маску. Потому что игра в кошки-мышки закончилась. Начинается охота. И мы пока не знаем, кто в ней охотники, а кто — дичь. Но знаем одно: наш рыжий маяк — главный приз. И за него уже начали торги.

Они снова замолчали, оба повернувшись к парапету. Солнце уже почти коснулось горизонта, залив весь город багрово-золотым светом. Длинные тени от антенн и труб тянулись по крыше, как чёрные стрелы. Воздух стал прохладнее, ветер — настойчивее. Но в этой прохладе и в этом ветре не было покоя. Была только тихая, зреющая в самой атмосфере решимость. Решимость двух духов, которые снова оказались на передовой чужой, непонятной войны, с миссией защитить того, кто даже не подозревал, насколько он важен и насколько уязвим.

Они стояли так ещё долго, пока последние лучи солнца не скрылись, и город не начал зажигать свои ночные огни — жёлтые, холодные, бесчисленные. Никаких пафосных клятв, никаких громких заявлений. Просто понимание, общее и полное. Буря приближалась. И они будут стоять здесь, на этой невзрачной крыше, и смотреть ей в лицо.

_____________***______________

Ночь в районе старого причала на реке была густой и непроглядной. Уличные фонари здесь горели тускло и редко, оставляя между собой большие карманы почти абсолютной тьмы, нарушаемой лишь тусклым отблеском звёзд на чёрной, маслянистой воде. Воздух пах тиной, ржавчиной и стоячей водой. Тишину нарушали лишь редкие звуки — плеск рыбы, далёкий гул машин с набережной, скрип старых досок под ногами невидимых ночных существ.

То самое место, где днём назад был нейтрализован искусственный Пустой-зонд. На асфальте не осталось и следа пепла, ни намёка на борьбу. Лишь обычная городская грязь, трещины и оброненные кем-то окурок.

И тут, в самой середине этого ничем не примечательного пятачка, воздух содрогнулся.

Это не был звук. Это была вибрация, ощущаемая не ушами, а самой кожей, самой душой. Воздух над асфальтом замерцал, как воздух над раскалённым асфальтом в знойный день. Но вместо тепла от этого мерцания веяло леденящим, абсолютным холодом, высасывающим из пространства самую суть жизни.

На секунду, меньше секунды, в этом мерцании проступил образ. Не существо. Не лицо. Символ. Чёткий, геометричный, выверенный до микрона. Он состоял из переплетающихся кругов и треугольников, лишённых какого-либо намёка на органику, на жизнь. Он светился призрачным, больнично-зелёным светом, который не освещал округу, а, казалось, поглощал свет из неё. В центре символа мерцала крошечная точка, похожая на зрачок всевидящего ока.

Это был отпечаток. Метка.

Затем мерцание прекратилось. Символ растворился, как и появился, не оставив после себя ни запаха, ни изменения температуры, ни малейшего следа в физическом мире. Только ощущение, будто пространство здесь на миг перестало быть собой, став экраном для чужого, холодного сообщения.

Импликация была ясна и безмолвна. Как эхо в пустой комнате после ухода незваного гостя.

Их нейтрализация зонда не прошла незамеченной. За вайзардами, за их тихими патрулями и школьными масками, тоже ведётся наблюдение. Игра в слепую, которую они начали, оказалась игрой в поддавки. Противник уже видел их ход. И оставил свою визитную карточку.

Игра, длившаяся столетиями, с новыми игроками и новыми правилами, начиналась по-настоящему. И тихая, сонная Каракура, со своими школами, реками и крышами, была её новой, ещё не размеченной доской.