Блич: Целитель

Глава 10. Пламя, что не хочет гореть

Утро над Академией Шинигами наступало лениво, как будто само не хотело подниматься. Воздух был густой и теплый, пах чем-то сладковатым — смесью пыли, старых свитков и невыспавшейся решимости. Где-то за стенами раздавались крики студентов, переругивающихся из-за пропавших бинтов и неправильно перевязанных хакама. Всё вокруг дышало нервозностью — в этот день даже чайник в столовой свистел тревожнее обычного.

Шинджи Масато лежал лицом вниз на своей циновке, не шевелясь, словно хотел слиться с полом и исчезнуть из реальности. Его комната напоминала поле после сражения: повсюду валялись свитки с записями по кидо, неубранные чашки с холодным чаем и десятки обрывков бумаги с аккуратными, но истерично-нервными заметками вроде:

«Если я умру — проверить, можно ли стать призраком в Сейрейтей».

— …Я не пойду, — пробормотал он в пол, чуть громче, чем обычно. — Пусть идут храбрые. Храбрые живут меньше.

На полке сидела Коуки — его золотошёрстая обезьянка, чьё утреннее спокойствие раздражало сильнее любого преподавателя. Она ловко зевнула, потянулась и, не сводя с хозяина янтарных глаз, аккуратно скинула ему на спину хакаму.

— Не смей, — выдохнул Масато, не поднимая головы. — Я в протесте. Мой протест пассивный, лежачий, но твёрдый!

Коуки фыркнула и запрыгнула ему на плечо. Волосы Масато взъерошились, как сухая трава после ветра.

— Серьёзно, ты не понимаешь, — продолжал он, поднимаясь на локтях. — Турнир по кидо — это не праздник. Это массовое самосожжение под аплодисменты!

Он оглядел комнату. Свет, пробивающийся сквозь бумажные стены, ложился полосами на пол, на котором уже просыпались пылинки. Даже они казались ему ленивыми — зависли в воздухе, как маленькие души, не решившиеся отправиться в посмертие.

Интересно, можно ли заболеть от страха заранее? — подумал он, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно билось с упорством барабанщика, который репетирует перед битвой, но сам в неё идти не собирается.

Дверь распахнулась с таким шумом, будто кидо 32-го уровня ударило в неё напрямую.

— Вставай, Масато! — выкрикнула Саэ Амацука, появляясь на пороге вихрем огненной энергии и хорошего настроения. — Сегодня турнир!

Следом, как тихая тень за громом, вошёл Рё Хидэми — худощавый парень с задумчивыми глазами и вечным выражением усталого философа, несущий с сог три свитка.

— Турнир? — Масато приподнялся. — Это тот, где выигрывает тот, кто не сгорел?

— Именно! — сияла Саэ. — И мы записали тебя!

— Что?! — Масато подпрыгнул так резко, что Коуки едва не свалилась с его плеча. — Я не соглашался!

— Зато я согласилась, — невозмутимо сказала Саэ. — Нам нужен кто-то, кто не умрёт слишком быстро.

— Прекрасно, — простонал Масато. — Я всегда мечтал быть живым щитом.

Он медленно натягивал хакаму, ворча о несправедливости мироздания. Ткань липла к коже, ремни путались, узлы расползались. Каждое движение вызывало ощущение, будто само пространство следит за ним и тихо смеётся.

Когда троица вышла во двор Академии, солнце уже поднялось высоко. Песчаная дорожка к арене казалась бесконечной. Воздух дрожал от жары и от напряжения.

Ну вот, Масато, ты снова идёшь туда, где умирают храбрые и выживают только идиоты… Подожди, кто ты? Ах да — идиот. Отлично, шансы 50 на 50.

По пути Саэ болтала без умолку: про фаворитов турнира, про то, как один парень вчера случайно поджёг свои волосы хадо № 32, и про то, что «если верить слухам, победителю дадут личное поздравление от капитана четвёртого отряда».

— Может, капитан лично тебя вылечит, когда тебя размажут по стене, — добавил Рё, не отрываясь от своих свитков.

— Спасибо за поддержку, — вздохнул Масато. — Напомни, почему мы друзья?

— Потому что никто другой не выдерживает твоих лекций о кидо, — ответила Саэ.

— Ага. И никто другой не даёт мне списывать формулы, — добавил Рё.

Масато тихо хмыкнул. Хотя, если подумать… может, они и правда друзья. Странно. Даже в аду можно найти компанию.

Когда они подошли к арене, толпа уже бурлила. Студенты кричали, спорили, обменивались заклинаниями и предположениями. На солнце вспыхивали белые и чёрные хаори, как волны в море. Запах пота, пыли и духовной энергии висел в воздухе плотным облаком.

Масато замер у входа, глядя на просторную арену, выложенную светлым камнем. В центре блестели линии духовных печатей, а вдоль стен — наблюдатели в чёрных мантиях.

— Великолепно, — прошептал он. — Даже солнце сегодня жарит так, будто ждёт, кто из нас загорится первым.

Судья объявлял имена участников. Каждое имя сопровождалось вспышкой аплодисментов, выкриками и редкими свистками. У Масато с каждым новым именем сердце проваливалось чуть глубже.

Может, упасть в обморок прямо сейчас? Или притвориться, что Коуки укусила меня за шею? Нет… хотя идея неплохая…

И вдруг он услышал:

— Следующий бой: Шинджи Масато против Куроды Рэнъё!

Толпа оживилась. Имя Куроды произвело эффект вспышки хадо: одни загудели от восторга, другие засмеялись, кто-то свистнул.

— О, нет, — прошептал Масато. — Только не он.

Курода был известен всем: высокий, мускулистый, с выражением вечного превосходства. Говорили, он способен разрушить стену с помощью хадо № 33 без чтения заклинания.

Масато попытался сделать шаг вперёд, но ноги не слушались.

— Масато! — Саэ хлопнула его по плечу. — Просто будь собой!

— Это худший совет в моей жизни, — выдавил он.

Рё молча поправил ему воротник хаори и добавил:

— И помни: трус, который жив, — всё ещё победитель.

Эти слова почему-то застряли в голове. Он сделал глубокий вдох, шагнул вперёд и вышел на арену.

Толпа загудела. Ветер трепал рукава, пыль поднималась над плитами, солнце ослепляло глаза. Всё казалось нереальным, как сон.

Вот она, арена… пахнет потом, страхом и амбициями. Как приятно, что хотя бы я представляю здесь страх.

Он встал напротив Куроды. Тот ухмыльнулся и сказал:

— Надеюсь, ты не испаришься сразу, Масато-кун. Я только недавно почистил сапоги.

— Эм… я постараюсь умереть аккуратно, — пробормотал Масато.

Судья поднял руку. Воздух сгустился, тишина накрыла арену, словно полог из тонкого стекла.

— Начать!

И в тот миг, когда Курода шагнул вперёд, пространство вокруг словно задрожало. Пыль под ногами, колебание света, толчок реяцу — всё разом стало слишком отчётливым. Сердце Масато рванулось вверх, а мысли, как всегда, разбежались в разные стороны:

Что я здесь делаю?

Почему солнце такое яркое?

Где ближайший выход?

Он поднял руку, чувствуя, как пальцы дрожат.

Пламя страха уже начинало шептать — тихо, но настойчиво.

Первый шаг Куроды был настолько тяжёлым, что земля под ногами Масато дрогнула.

Реяцу противника, густая и тёмно-синяя, окутала арену, будто тяжелый морской туман. Она не просто давила — она ползла, заполняя пространство, вытесняя воздух.

Почему он уже выглядит, как капитан? Мы же просто студенты! Это несправедливо! Где проверка уровня духовной силы перед боем?!

Масато отступил на полшага, сжав ладони. Его дыхание сбилось, пот выступил на лбу. В голове роилась только одна мысль:

Не умереть. Просто не умереть.

Курода вытянул руку вперёд — спокойно, будто преподаватель на демонстрации.

— Хадо № 33: Сокатсуй.

Воздух раскололся. Голубое пламя вспыхнуло мгновенно, и волна энергии, похожая на взрыв солнца, ударила прямо в Масато.

Он не успел подумать. Тело сработало само.

— Бакудо № 39: Энкосен!

Золотистый диск вспыхнул перед ним, как щит из света.

На мгновение ему показалось, что всё под контролем.

Потом пламя накрыло его целиком.

Грохот. Свет. Ослепление.

Щит треснул, словно хрупкое стекло, и волна жаркого ветра отбросила Масато на спину. Пыль взметнулась столбом, а тело обожгло болью — не смертельной, но обидной, как удар судьбы по самолюбию.

Я жив. Я жив! Подожди, почему я жив? А, точно — я слабак, и слабаков судьба не трогает. Она ждёт, пока они сами умрут от стресса.

Он медленно поднялся на колени. Толпа гудела. Кто-то смеялся, кто-то кричал советы. Саэ махала руками, пытаясь подбодрить, но в ушах звенело — всё слилось в единый гул.

Курода стоял невозмутимо, отбрасывая с плеча пыль.

— Серьёзно, Масато? Это был твой план — подставиться?

— Ага, — прохрипел Масато, вытирая пыль с лица. — Надеялся, что ты устанешь смеяться.

Толпа расхохоталась. Курода нахмурился.

Его реяцу вспыхнула вновь — теперь она стала гуще, темнее, словно живое пламя с металлическим привкусом.

Масато почувствовал, как земля под ногами будто уходит.

Я не справлюсь… Я просто не справлюсь…

Сердце забилось чаще. В груди сжалось — будто кто-то невидимый схватил его изнутри.

Но вместе с этим страхом пришло и странное ощущение.

Мир вдруг стал тише.

Всё замедлилось. Шум толпы растворился. Даже жар солнца словно ушёл куда-то вглубь.

Вместо этого он увидел… линии.

Потоки реяцу, пересекающиеся в воздухе. Они текли между ним и Куродой, соединяли их, будто паутина. Каждая нить дрожала, менялась, отзывалась на дыхание, на движение, на мысль.

Что это?..

Он поднял взгляд — и в отражении блеснувшего камня арены увидел себя. Глаза… светились. Не ярко, но ощутимо. Оранжевое, едва заметное свечение пробивалось изнутри.

Курода уже собирал новое заклинание. Его губы двигались быстро, но Масато — впервые — понимал, куда тот направит энергию. Он видел, как в воздухе сгущается духовная плотность, как пульсирует свет в его ладонях.

Если я ударю сюда… Нет. Лучше туда. Там слабина…

Он сам удивился этим мыслям. Они приходили, будто не его собственные.

Руки действовали сами:

— Бакудо № 12: Фусиби.

Сеть тончайших световых нитей легла на плитку под ногами Куроды — почти невидимая.

Масато сглотнул. Сердце колотилось.

— И… хадо № 32: Окасен!

Из его руки сорвался жёлтый поток света — слишком слабый, чтобы нанести урон. Курода едва заметно усмехнулся и отразил его ладонью, не прерывая движений.

— Серьёзно? — фыркнул он. — Такой уровень — даже для новичка позор!

Он не успел договорить.

Волна энергии ударила в сеть.

Вспышка — не ослепляющая, но резкая, горячая, почти физическая.

Сеть взорвалась, выплеснув волну пламени снизу.

Куроду подбросило в воздух, его хакама вспыхнула на краях, а тело отбросило на несколько метров. Пыль и свет смешались в одно сияющее облако.

Толпа ахнула.

Масато стоял в центре арены, тяжело дыша, держа руку на груди. Колени дрожали. Мир казался расплывчатым, но в глазах всё ещё играли те самые огненные линии.

Я… попал?.. Я попал?!

Саэ где-то на трибуне закричала:

— Вот это да! Масато, ты это видел?!

— Не уверен, — прохрипел он. — Я вообще не уверен, что сейчас существует…

Он сделал шаг вперёд. Пыль медленно оседала, открывая лежащего Куроду. Тот был жив, но ошеломлён. Волосы слегка опалены, а на лице — то самое выражение, которое Масато мечтал увидеть всю жизнь: неверие.

Судья поднял руку.

— Победа — Шинджи Масато!

Толпа взорвалась криками. Смех, аплодисменты, удивлённые возгласы.

Масато стоял, не двигаясь.

Победа?.. Я? Победа?..

В голове пронеслось всё сразу: жар, боль, страх, крики, огонь… И тишина после.

Он вдруг почувствовал, как всё напряжение сходит, как изнутри уходит тяжесть.

Я всё ещё жив. Я не герой, не гений, просто… жив.

И где-то в глубине сознания — тихий, еле слышный шепот, будто из самого сердца:

«Даже слабое пламя всё равно остаётся огнём… если оно не боится гореть.»

Масато покачнулся. В ушах шумело, зрение колебалось. Он шагнул вперёд — и едва удержался, чтобы не упасть.

Коуки с визгом спрыгнула с трибуны и приземлилась ему на плечо, вцепившись коготками в воротник.

— Тихо-тихо… Я жив, слышишь? — прошептал он ей. — Я жив, и я дурак. Но живой дурак — это прогресс.

Толпа смеялась, хлопала, кричала его имя. Но Масато уже не слышал. Всё, что он ощущал — пульс в висках и запах пыли, смешанный с тёплым, почти родным ароматом горелого воздуха.

Пламя, что не хотело гореть… наконец вспыхнуло.

Солнце постепенно клонилось к закату.

Академическая арена пустела — студенты, словно стая взбудораженных воробьёв, шумно расходились, обсуждая сражения, споры и неудачные заклинания. Пыль, поднятая десятками ног, висела в воздухе золотистым маревом, плавно оседая на потрескавшиеся плиты.

На трибунах остались лишь трое.

Саэ, сияющая, как само солнце, стояла, подбоченившись, и размахивала руками, рассказывая о “легендарном” ударе Масато.

Рё, по обыкновению, сидел чуть в стороне, с усталым выражением лица, читая один из своих бесконечных свитков.

А Масато — тот самый герой часа — сидел прямо на ступенях у арены, привалившись спиной к каменной колонне, и безвольно покачивал ногой.

Коуки мирно дремала у него на плече.

— …и потом ты вот так — бах! — и вся арена в пламени! — возбуждённо жестикулировала Саэ. — Курода чуть не умер со страха, я видела! Ты бы видел его лицо!

— Я бы с радостью… если бы не был занят попыткой остаться живым, — устало ответил Масато.

Он провёл ладонью по лицу — пальцы дрожали, но в глазах уже не было той паники, что раньше. Только усталость и странное спокойствие.

— Серьёзно, Масато, — вмешался Рё, не отрывая взгляда от свитка. — То, что ты сделал, было впечатляюще. Даже для тебя.

— Даже для меня? Это комплимент или диагноз?

— И то, и другое, — сухо сказал Рё.

Саэ прыснула со смеху.

— Главное, что ты победил!

— Нет, — покачал головой Масато. — Главное, что я выжил.

Он посмотрел на ладони. Кожа чуть покраснела от жара, ногти подпалены. Пахло дымом.

Пламя, что не хочет гореть… да, это про меня. Я не сражаюсь, я просто пытаюсь не сгореть.

Он глубоко вдохнул — воздух всё ещё был наполнен запахом песка и выжженной энергии.

Солнце садилось медленно, лениво, окрашивая всё вокруг в медные и пурпурные тона. Вечерний ветер прошелестел по арене, напоминая шёпот сотен невыраженных мыслей.

Когда все окончательно разошлись, они втроём двинулись обратно к общежитиям.

Тропинка тянулась между старыми стенами Академии, по которым ползли тени заката. Каменные фонари уже начинали мерцать — в каждом горел крошечный огонёк, похожий на душу, что заблудилась, но всё же осталась здесь.

— Слушай, — начала Саэ, — может, теперь ты перестанешь прятаться на занятиях по кидо за учебниками?

— Нет, — ответил Масато. — Просто теперь я буду прятаться с большей уверенностью.

— Он хотя бы честен, — заметил Рё.

Масато усмехнулся.

— Да, честность — последнее, что у меня осталось. После того как самоуважение сгорело.

Саэ покачала головой, но улыбнулась.

— Ты всё время боишься, но при этом умудряешься идти вперёд. Странно.

Он не ответил. Просто посмотрел на свои шаги.

Каждый камень под ногами был неровным, потрескавшимся, но всё равно держал вес.

Наверное, и я такой. Потрескавшийся, но держусь.

Поздно ночью, когда Академия погрузилась в тишину, Масато всё ещё не спал.

Он сидел у окна своей комнаты, подтянув колени к груди.

Снаружи тянулся безмолвный Сейрейтей — темный, глубокий, будто дышащий во сне. Луна отражалась в черепичных крышах, а редкие светлячки реяцу кружили в воздухе, похожие на миниатюрные звёзды.

Коуки спала рядом, свёрнувшись клубком, тихо посапывая.

Масато смотрел на небо и шептал:

— Почему всё время так сложно, а?

Он чуть улыбнулся.

— Я не герой. Я даже не воин. Я просто человек, который всё время боится. И, видимо, мне с этим жить.

Он закрыл глаза и представил огонь. Не яркий, не бушующий — а тихий, спокойный. Маленькое пламя свечи, дрожащее, но живое.

Может, не всё пламя должно гореть ярко. Может, есть и то, которое просто греет.

— …Пламя, что не хочет гореть, — тихо повторил он. — Но всё равно горит.

Он улыбнулся — устало, но искренне.

— Если это и есть моё пламя… пусть оно светит. Пусть боится, но всё же светит.

Коуки шевельнулась, пробормотала что-то и ткнулась ему в плечо.

Масато погладил её по голове и, наконец, позволил себе закрыть глаза.

За окном ночь дышала медленно и глубоко.

А в её дыхании горел тихий, тёплый огонёк — пламя, что не хотело гореть… но всё-таки горело.