Блич: Целитель

Глава 16. Крылья Света

Утро в четвёртом отряде начиналось, как всегда, слишком рано и слишком шумно.

Где-то за стеной кто-то уже успел уронить поднос с медикаментами, за ним другой — ведро с водой, а потом, чтобы поддержать традицию, третий — самого себя.

Масато, сидя за длинным деревянным столом, устало уткнулся лбом в стопку свитков.

— Кто вообще придумал отчётность у целителей… — пробормотал он, не поднимая головы. — Мы же не военные, мы же страдальцы.

Коуки — его верная, но вечно гиперактивная обезьянка-помощница — как будто нарочно, чтобы подтвердить слова хозяина, прыгнула на стол, с радостным чавканьем опрокинув чашку с чаем прямо на документы.

— …Ты — демон в милой шкуре, — сказал Масато, отодвигая промокшие листы. — Знаешь, если бы тебя можно было отправить на миссию, отряд врага сдался бы сам.

В дверях показалась молодая медсестра.

— Шинджи-сан, вы опять разговариваете с обезьяной?

— Нет, — отозвался он с непоколебимым спокойствием, — я просто веду переговоры с существом, которое управляет половиной моих рабочих нервов.

Она улыбнулась и кивнула на свитки.

— Говорят, вас могут назначить третьим офицером.

Масато поднял взгляд, будто услышал самый нелепый анекдот в мире.

— Меня? Офицером? Девочка, я же на днях чуть не вылечил муляж вместо пациента.

— Зато с душой, — парировала она и убежала, прежде чем он успел придумать ответ.

Масато тяжело вздохнул.

«Третий офицер… Конечно. С моим характером и уровнем дисциплины я максимум начальник уборочной бригады.»

Он поднялся, потянулся, взял меч — Хоко спал в ножнах, будто чувствовал его настроение.

— Пошли, — сказал Масато, выходя во двор. — Надо показать всем, что я хотя бы могу существовать без катастроф.

Двор четвёртого отряда жил своей размеренной жизнью.

Ученики тренировали кайдо на раненых манекенах, а старшие офицеры наблюдали, поправляя ошибки.

Масато остановился возле группы новобранцев:

— Не стой, как бамбук, кидай энергию мягче, иначе пациенту будет хуже, чем до лечения. Кайдо — не кидо, тут не нужно фейерверков.

— Да, Шинджи-сан!

Он улыбнулся краешком губ, наблюдая, как зелёное сияние мягко окутывает манекен.

«Хоть кто-то меня слушает… иногда.»

Коуки, устав сидеть спокойно, вдруг прыгнула на спину одному из учеников, сорвав с него повязку. Все прыснули от смеха.

— Коуки! — рявкнул Масато. — Верни бинт на место, а то я из тебя новый сделаю!

Смех затих, когда на площадку ступила она.

Тишина распространилась мгновенно.

Унохана Рецу шла, как всегда, бесшумно, но воздух вокруг словно сам замирал от её присутствия.

Улыбка — мягкая, взгляд — холодный и бесконечно глубокий.

Масато моментально выпрямился, чувствуя, как спина сама по себе превращается в доску.

— Шинджи-сан, — спокойно произнесла капитан. — Закончите дела и следуйте за мной.

Он сглотнул.

— А… эм… что-то случилось?

— Нет, — она чуть склонила голову, — но, возможно, кое-что скоро случится.

И пошла дальше, не оборачиваясь.

Масато посмотрел на Коуки.

— Если я не вернусь через час — скажи всем, что я умер героем.

Коуки издала жалобный писк, но он уже направился вслед за Уноханой, чувствуя, как под рёбрами медленно собирается холодок.

«Что бы это ни было, звучит не как благодарность за хорошо выполненную работу…»

Коридоры четвёртого отряда всегда были тише, чем следовало бы.

Не от пустоты, нет — от уважения к месту, где лечат, а значит, и где смерть часто заглядывает в глаза.

Шаги Масато глухо отдавались в полированных досках.

Он поймал себя на мысли, что сердце бьётся громче, чем хотелось бы.

«Серьёзно, что я натворил? Слишком громко шутил? Перелечил? Или опять перепутал бинты с чайными листьями?»

Двери в кабинет Уноханы были приоткрыты.

Свет от лампы падал на стол, заваленный отчётами, но сама капитан стояла у окна — неподвижная, как нарисованная.

Когда он вошёл, она не обернулась.

— Закрой дверь, Масато.

Голос был мягкий, почти доброжелательный, но в нём ощущалось то особое спокойствие, за которым всегда прячется бездна.

Он послушно закрыл дверь.

— Если я что-то… — начал было он, но Унохана подняла руку, не давая договорить.

— Ты служишь в четвёртом отряде уже десять лет. За это время — ни одной дисциплинарной записи.

— Потому что я слишком устал, чтобы нарушать правила, — буркнул Масато.

Она наконец обернулась.

Глаза — спокойные, глубокие, будто отражали не его, а весь Готей-13 сразу.

— Ты талантлив, — произнесла она. — И слишком часто не осознаёшь, насколько.

Масато смутился, не зная, радоваться или готовиться к допросу.

— Считаю, — продолжила Унохана, — что тебе пора сделать шаг вперёд.

«Ага, вот сейчас она скажет «на вечный покой» — и я не удивлюсь.»

— Но прежде чем доверить тебе больше, я должна убедиться, что твоя воля сильнее страха.

Она подошла ближе. Масато ощутил, как воздух вокруг будто потяжелел.

— Страха? — переспросил он. — Простите, но я ежедневно разговариваю с пациентами, у которых половина тела отсутствует. Думаю, у меня уже иммунитет.

— Нет, — ответила она тихо. — Это не тот страх.

На мгновение в её глазах мелькнул холодный отблеск — почти хищный.

— Я хочу, чтобы ты прошёл испытание.

— Испытание? — Масато моргнул. — То есть, экзамен на третьего офицера — это не шутка, да?

— Не шутка. Но экзаменом я бы это не назвала.

Она протянула руку — точным, неторопливым движением.

— Отдай мне свой дзампакто.

Масато замер.

— Простите… что?

— Ты не ослышался. Сегодня ты не будешь полагаться на силу Хоко.

Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Капитан, вы хоть понимаете, насколько я бесполезен без него?

— Понимаю, — спокойно ответила она. — Именно поэтому ты должен попробовать.

Её ладонь легла поверх рукояти. Меч отозвался мягким светом, но не сопротивлялся.

Когда пальцы Уноханы коснулись эфеса, пламя Хоко затихло, будто погасло дыхание.

— Твой меч останется здесь, — сказала она, отступая. — До тех пор, пока ты не докажешь, что достоин его держать.

Масато вздохнул, прикрыв глаза.

— То есть, если я провалюсь, Хоко останется у вас?

— Если ты провалишься, — её голос стал шелестом, — он тебе уже не понадобится.

Он нервно усмехнулся:

— Прекрасно. Люблю утро, которое начинается угрозой смерти.

На лице Уноханы мелькнула тень улыбки.

— Следуй за мной, Масато.

Она развернулась и направилась к двери.

Масато последовал за ней, стараясь не думать, что каждый её шаг звучит, как отсчёт до чего-то непоправимого.

Без дзампакто. Без огня. Без подсказок Хоко…

«Ну что ж, Масато, ты же хотел доказать, что чего-то стоишь. Пора выяснить, насколько глупой была эта идея.»

Они шли молча. Только мягкий стук сандалей Уноханы нарушал тишину длинного коридора.

Стены постепенно менялись — белый известковый цвет сменялся серым камнем, потолок опускался ниже, воздух густел.

Масато невольно оглянулся: за ними остался весь привычный, живой четвёртый отряд.

Теперь впереди была только дверь — массивная, из старого дерева, с древними рунами по краям.

От неё веяло холодом, как от подземелья.

Унохана остановилась.

— Здесь ты пройдёшь испытание, — произнесла она тихо, будто боялась потревожить сам воздух.

Масато кивнул, хотя язык прирос к небу.

— И… что я должен сделать?

— Внутри три тела. Двое — уже мертвы. Один — ещё нет.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Найди того, кто жив, и спаси его.

— Это всё? — Масато попытался улыбнуться. — Без кидо, без дуэлей, без философских речей?

— Всё, — спокойно ответила Унохана. — Но помни: я не сказала, что будет легко.

Она подняла ладонь, и дверь сама собой скользнула в сторону.

Изнутри повеяло холодом, гулким, как дыхание глубокой пещеры.

— Когда войдёшь, дверь закроется, — добавила она. — Пока не закончишь — я не открою.

Масато вдохнул, выдохнул.

— Понял. Если не выйду — считайте, что я просто заснул на посту.

Она не ответила.

Её глаза оставались мягкими, но за этой мягкостью чувствовалась сталь.

Он шагнул внутрь.

Дверь за спиной закрылась без звука.

Тьма окутала всё вокруг, пока глаза не привыкли.

Помещение было круглым, с гладкими стенами.

В центре — три тела шинигами, уложенные на пол. Ни крови, ни ран — просто неподвижность, похожая на сон.

Масато подошёл ближе, опустился на колени.

«Отлично. Значит, один жив. Остальные просто выглядят живыми, как я по утрам.»

Он коснулся первого — кожа холодная, будто из камня.

У второго — чуть теплее.

У третьего — тоже.

«Вот и прекрасно. Теперь я даже не знаю, кто из них труп, кто просто симулянт.»

Он вытянул руки, призывая кайдо, — и тут почувствовал удар.

Не физический — внутренний.

Как будто сама земля под ним выдохнула, а воздух стал вязким.

Свет кайдо вспыхнул на его ладонях — и тут же потух.

— Эй… что за…

Он попытался снова. Поток реяцу не слушался, словно его перерезали невидимыми нитями.

В груди появилось ощущение давления, как если бы кто-то медленно сжимал лёгкие.

«Барьер. Она установила подавляющий барьер.»

Он поднял голову — потолок светился еле заметными линиями.

«Чудесно. Я в ловушке, силы урезаны, кайдо едва работает, и один из этих троих умирает. Спасибо, капитан, превосходная идея для отдыха.»

Он снова склонился к первому телу, проверяя пульс.

Пусто.

Второй — есть слабое биение… или показалось?

Третий — тоже будто жив.

Пальцы дрожали.

«Если ошибусь — другой умрёт. А если не решусь — все трое.»

Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, но барьер гудел, словно море во время шторма.

Каждая мысль отзывалась эхом, от которого звенело в ушах.

— Твою ж… — выдохнул он и ударил кулаком по полу.

Звук отразился от стен, превратившись в глухой звон.

Воздух зашевелился.

На секунду ему показалось, будто в темноте мелькнул чей-то силуэт — или это просто отблеск его собственных глаз.

Он глубоко вдохнул, стараясь не поддаваться панике.

«Спокойно, Масато. Просто работа. Три тела, один шанс. Если выживешь — будешь героем. Если нет — ну, меньше отчётов заполнять.»

Он вытянул руки, вновь пробуя кайдо.

Тусклое зелёное свечение едва ожило между пальцев.

Свет дрожал, как пламя свечи под ветром.

Масато опустил ладони к первому телу.

— Давай, старик, покажи хоть намёк на жизнь…

Ничего.

Он перешёл ко второму. Свет мигнул — и исчез.

— Прекрасно, — прошептал он. — Барьер, три трупа, ни одной подсказки. Капитан, вы бы хоть оставили инструкцию, где кнопка «воскресить».

В ответ — тишина.

Тишина такая плотная, что слышно, как бьётся собственное сердце.

Он сел на пол, уронив руки.

В голове мелькнула мысль — глупая, отчаянная, но навязчивая:

«Она проверяет не навыки. Она хочет увидеть, как я сломаюсь.»

Масато посмотрел на неподвижные тела.

Свет кайдо вновь вспыхнул — и снова погас, будто кто-то выдёргивал жизнь прямо из пальцев.

Сердце билось всё громче, воздух стал вязким, и каждое дыхание давалось усилием.

«Чудно. Похоже, единственный, кто сейчас умирает — это я.»

Он прикрыл глаза, опираясь спиной о холодный камень.

Темнота давила со всех сторон, барьер гудел, как пульс чужой силы.

«Думай, Масато. Найди способ. Если не найдёшь — один из них умрёт. И ты вместе с ним.»

Он снова посмотрел на тела — и вдруг почувствовал странное дрожание в груди, будто внутри что-то откликнулось.

Пульс? Нет. Это было другое — тихое, незнакомое, как дыхание, исходящее не изнутри, а из самого мира.

Он поднял голову.

В глазах что-то вспыхнуло золотым.

Пульс эхом отдавался в висках.

Масато не знал, сколько прошло времени — минуты, часы, вечность. Барьер будто жил своей жизнью: каждая попытка использовать кайдо отзывалась болью, будто сам воздух кусал его изнутри.

Он дышал тяжело, короткими вдохами, а руки дрожали от переутомления.

«Вот так и умирают не от ран — от абсурда.»

Сквозь пелену боли он смотрел на три неподвижных тела.

Все одинаковые — без выражения, без намёка на жизнь.

Он слышал только собственное дыхание, хриплое и неровное.

— Ну что, Масато, великий целитель четвёртого отряда, — прошептал он сам себе, — не можешь даже понять, кто ещё дышит? Поздравляю. Превосходная карьера.

Голос звучал глухо, как будто говорил кто-то другой.

Он откинул голову к стене.

Темнота давила. Даже огонь ламп стал тусклее.

«Что, если она специально сделала так, чтобы я не смог? Что, если ни один из них не жив? Проверка не навыка, а воли?»

Мысль, к которой он боялся прикоснуться, зазвенела, как холодный металл.

«Если это проверка на отчаяние… тогда она хочет, чтобы я дошёл до предела.»

Он хрипло рассмеялся.

— Ну, капитан, поздравляю. Кажется, я уже там.

Кайдо снова вспыхнул — на миг. Зеленоватый свет дрожал, не желая подчиняться.

Масато напрягся, заставляя энергию течь, но барьер тут же врезался обратно.

— Да чтоб тебя! — крик вырвался, отразился от стен и вернулся эхом.

Он ударил кулаком по полу — кожа на костяшках треснула, кровь закапала на камень.

Красные капли засветились странным образом — барьер дрогнул, будто ответил.

В тот миг, когда боль смешалась с бессилием, что-то щёлкнуло.

Не звук, а ощущение — будто пелена спала с глаз.

Мир вокруг изменился.

Тьма осталась, но теперь она светилась.

Тонкие линии, словно из золота, тянулись вдоль стен и пола — это были токи духовной энергии, сеть, пронизывающая всё помещение.

Он видел их. Не глазами — чем-то иным.

Каждое тело теперь было не просто силуэтом. Вокруг них мерцали слабые потоки реяцу — прозрачные, почти потухшие.

У одного — поток был оборван.

У второго — растекался, теряя форму.

А у третьего — крошечный узелок света дрожал, будто пламя свечи в бурю.

— Вот ты где… — прошептал Масато.

Он шагнул к нему, чувствуя, как собственные глаза горят.

Если бы он посмотрел на своё отражение, то увидел бы, как зрачки переливаются золотым, а по радужке бегут едва заметные линии — будто символы, складывающиеся в неизвестный узор.

Он опустился на колени возле «живого» тела.

Сердце билось часто, но спокойно — впервые за всё время.

«Значит, вот оно. Вот зачем мне нужен был этот ад.»

Кайдо вспыхнул в ладонях снова.

Теперь свет не дрожал. Он был ровным, почти прозрачным, как утренний туман, а по краям мерцали золотые нити — отголоски новых глаз.

Он начал вливать энергию, осторожно, боясь переборщить.

Потоки реяцу, которые он видел, отозвались — сплелись с его собственными.

И тогда он понял:

«Я вижу, как течёт жизнь.»

«Это не просто чувство. Это зрение, что выходит за пределы формы.»

Он видел не плоть — саму суть, сквозь ткани, сквозь мир.

И если раньше он лечил по наитию, теперь мог исцелять осознанно, управляя каждым шагом, каждым микроскопическим течением энергии.

Но вместе с этим пришло и осознание: глаза начали жечь.

Зрение расплывалось, боль резала голову.

«Слишком больно… Не удержу.»

Он стиснул зубы.

— Терпи, Масато… ещё немного…

Кайдо вспыхнул сильнее. Сеть духовных нитей вокруг тела засияла, завибрировала, словно оживая.

Потоки выровнялись. Узелок света в груди пациента стал ярче.

— Дыши… ну же… дыши!

Пламя кайдо взорвалось мягким сиянием.

Воздух дрогнул, и тишину нарушил первый вдох.

Тихий, хриплый, но настоящий.

Масато отпрянул, глаза расширились.

Он сделал шаг назад, не веря.

— Сработало… — прошептал он. — Чёрт возьми, сработало…

Барьер слегка ослаб, будто признавая поражение.

Но вместе с облегчением пришла слабость.

Мир качнулся.

Он упёрся рукой в пол, чувствуя, как силы уходят.

«Глаза… будто выгорают изнутри…»

Он опустил голову.

— Похоже, теперь точно заслужил отпуск… — пробормотал он, и смех перешёл в тяжёлое дыхание.

Мир вокруг медленно успокаивался.

Золотые линии растворялись.

Глаза возвращались к обычному цвету, но внутри оставалось чувство — будто часть света осталась с ним навсегда.

Он посмотрел на спасённое тело — теперь явно живое, дыхание ровное.

И впервые за всё время задался вопросом:

«А что, если капитан знала, что я смогу это сделать? Или она хотела проверить, не сгорю ли вместе с тем, кого лечу?»

Но внезапно произошло то, чего он не ожидал. Дыхание спасённого прекратилось. Опять.

«Что за х… Я что, не долечил его?"

Масато тут же начал повторное исцеление.

Воздух стоял густой, как мед.

Свет кайдо мерцал вокруг, но Масато уже не чувствовал рук — будто энергия вытекала из него вместе с дыханием.

Он видел только бледное лицо перед собой, слабое движение груди, и ничего больше.

«Дыши… ты ведь только что дышал… ещё чуть-чуть…»

Но потоки реяцу снова начали распадаться.

Барьер, словно ожив, давил сильнее, выжимая последние силы.

Кайдо трепетал, слабел, угасал.

— Нет, нет… — выдохнул он, задыхаясь. — Ты не смей…

Свет на ладонях окончательно потух.

Тишина.

Масато сидел, опустив руки, глядя в пустоту.

«Всё. Сил нет. И времени — тоже.»

Он чувствовал, как в груди поднимается холод — не страх, а пустота.

«Значит, так всё и закончится? Я просто не справился?»

Он посмотрел на свои ладони — дрожащие, исцарапанные, покрытые пепельным налётом от перегретой реяцу.

И тихо рассмеялся.

— Вот же идиот. Даже сдаться красиво не умею.

Смех оборвался кашлем. Вкус крови на губах — резкий, металлический.

Он поднял голову.

Три тела. Два уже безнадежны. Одно — почти угасло.

«Но ведь я видел… видел, как оно светилось.»

Что-то внутри сжалось, больно, почти физически.

Где-то глубоко — в груди, в той самой точке, где когда-то впервые загорелся Хоко, — вспыхнуло крошечное тепло.

Не огонь. Не реяцу. Просто… упрямство.

«Нет. Не закончил. Пока жив — не закончил.»

Он медленно поднял руки. Кайдо не откликался.

Но он заставил себя улыбнуться — криво, упрямо.

— Ха… ладно. Без света, значит, по-старому.

Он сложил пальцы иначе — не так, как учили.

Связал их, словно ткал нити.

Каждое движение — резкая боль. Каждое дыхание — как стекло в лёгких.

— Кай… до… — прошептал он, будто вспоминая, что значит само слово. — Путь исцеления.

Пальцы дрожали, но линии света начали возвращаться — не зелёные, как прежде, а бледно-голубые, словно отражение пламени Хоко, которое он всё ещё чувствовал где-то далеко, под кожей.

Эти нити тянулись из его рук, не подчиняясь законам кайдо.

Не ровный поток, а множество тончайших жил, соединяющих его с телом перед ним.

Он ощутил, как через них уходит не только энергия, но и чувства — страх, боль, мысли. Всё, что оставалось человеческого.

«Вот так, значит, чувствует себя тот, кто лечит до конца.»

В глазах потемнело, в ушах загудело.

Но где-то в глубине сознания он слышал — биение.

Медленное, слабое, но живое.

Он усилил поток.

Кровь заструилась из носа, упала на грудь пациента, впиталась в сияние.

— Возьми, если нужно… возьми всё…

Кайдо взорвался светом.

Не ослепительным — мягким, словно рассвет на снегу.

Воздух наполнился жаром, но не жёг — будто всё вокруг стало дышать.

Барьер дрогнул, треснул, и от стен пошли золотые трещины.

Гул стих.

Всё остановилось.

А потом — вдох.

Хриплый, неровный, но теперь настоящий.

Пациент дышал.

Масато застыл.

Пальцы всё ещё касались груди, но теперь тело отзывалось теплом.

Он медленно опустил руки, глядя, как исчезает голубое сияние.

— Получилось… — прошептал он, и в голосе было больше удивления, чем радости. — Оно… получилось…

Он улыбнулся.

Не широко — едва заметно, как человек, у которого не осталось сил даже на облегчение.

«Теперь можно… немного… поспать…»

Мир качнулся.

Он упал вперёд, на холодный пол, всё ещё с улыбкой на губах.

Сознание погасло.

Тишина снова воцарилась в комнате.

Барьер окончательно рассыпался, золотая пыль осела на пол, а слабый ветерок донёс запах свежего воздуха — как будто сама комната вздохнула.

На каменном полу лежал Шинджи Масато — без сознания, но живой.

А в центре зала, над спасённым телом, мерцало голубоватое пламя, похожее на крыло, сотканное из света.

Оно дрогнуло, словно кивнув — и исчезло.

Мир вернулся не сразу.

Сначала — гул. Протяжный, глухой, как звук моря за стеной.

Потом — холод под щекой.

Потом — слабое биение сердца, но не одного — двух.

Масато приоткрыл глаза.

«Небо? Нет, потолок.»

Бледный свет лампы пробивался сквозь трещины в барьере, словно рассвет через облака.

Он лежал на спине, не чувствуя ни рук, ни ног. Всё тело будто обернули ватой.

Каждое дыхание отзывалось болью, но боль была — живая, настоящая, значит, он тоже жив.

— Какое… — хрипло выдавил он, — …ужасное ощущение.

Попытался пошевелиться — без толку.

Голова раскалывалась, веки налились тяжестью.

Он повернул голову набок — и увидел его.

Тело, которое он лечил, дышало.

Медленно, ровно, с лёгким свистом.

Живое.

Масато смотрел на него долго, потом вдруг усмехнулся, почти беззвучно:

— Ну что… получилось всё-таки, а?

Голос сорвался, но улыбка осталась.

В тот миг ему захотелось просто закрыть глаза и уснуть — хотя бы на неделю.

Он не заметил, как открылась дверь.

Тишина разрезалась мягким шагом.

— Этого достаточно, — произнёс знакомый голос.

Масато хотел обернуться, но шея не слушалась.

Только угол глаза поймал силуэт.

Унохана стояла у входа, как тень света.

Она подошла, опустилась на колено рядом.

Долго смотрела на тело спасённого, потом перевела взгляд на Масато.

— Ты сделал невозможное, — тихо сказала она. — Используя только кайдо. Без оружия. Без опоры.

Масато хрипло рассмеялся:

— Хотите сказать, я сдал экзамен?

— Экзамен, — повторила она. — Если хочешь, называй так.

Она провела пальцами над его лицом — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Но цена была высокой.

— Я не люблю дешёвые победы, — пробормотал он, и в уголках губ мелькнула старая ухмылка. — Тогда не запоминаешь их.

Унохана тихо улыбнулась.

— Твои глаза… — она заметила лёгкое золотое свечение, едва заметное в тени. — Что это?

Масато хотел что-то сказать, но язык не слушался.

— Просто усталость… — пробормотал он. — Наверное, просто свет…

Она посмотрела пристальнее, но не стала спрашивать дальше.

Лишь вздохнула.

— Ты слишком быстро растёшь, Масато. Иногда даже я не успеваю за твоими шагами.

Он хотел пошутить, но слова застряли.

— Отдыхай, — сказала она. — Испытание закончено.

Она поднялась, отступила на шаг.

На мгновение в воздухе повисло странное ощущение — будто сама комната прислушивалась к её словам.

— С этого дня ты — третий офицер четвёртого отряда, — произнесла Унохана спокойно. — Масато Шинджи, целитель, который лечит при помощи сердца.

Слова прозвучали не как похвала — как приговор.

Тяжёлый, неизбежный, но справедливый.

Масато выдохнул, тихо, с улыбкой:

— Можно я сначала посплю, прежде чем соответствовать званию?..

Унохана не ответила. Только склонила голову, словно благословляя.

Потом обернулась и направилась к выходу.

Когда дверь за ней закрылась, в комнате осталась только тишина.

И дыхание двух живых людей.

Он лежал, глядя в потолок.

Мысли текли медленно, как река после шторма.

«Вот и всё. Я сделал это. Не знаю как, не знаю почему… но сделал. Хоко… если слышишь — я справился. Без тебя. Но, клянусь, это был худший день в моей жизни.»

В груди что-то дрогнуло.

Тёплое, знакомое.

Как будто в ответ — тихий отклик, не голос, а чувство.

Он улыбнулся.

— Ну, хоть не обиделся…

Веки опустились сами собой.

Мир стал мягким, размытым.

Последнее, что он успел заметить — крошечная искра голубого света, вспыхнувшая над его рукой и растворившаяся в воздухе.

Утро выдалось тихим.

Не потому, что весь отряд спал, а потому, что тишина казалась здесь уместной.

Палаты дышали едва слышным шорохом бинтов, ровным гулом реяцу, шепотом воды в чашах.

Жизнь вернулась в четвёртый отряд — мирная, размеренная, словно после долгого дождя.

Масато сидел на подоконнике лазарета, закутавшись в чистый халат, и смотрел, как солнечные лучи играют на стекле.

Рука, обмотанная бинтами, слегка дрожала, когда он подносил чашку с чаем.

— Даже чай дрожит, — хмыкнул он. — Не удивлюсь, если и Коуки теперь боится прикасаться ко мне.

Словно услышав, Коуки высунулась из-за тумбы, жалобно пискнула и тут же спряталась обратно.

Масато улыбнулся.

— Ну ладно, хоть кто-то остался прежним.

Дверь открылась тихо — настолько, что если бы не отражение в стекле, он бы не заметил.

Унохана стояла в проёме, как будто сама тишина решила напомнить о себе.

— Проснулся, — произнесла она. — Это хорошо.

— Едва, — ответил он, не оборачиваясь. — Но, думаю, жив. Хотя спорить можно.

— Для того, кто провёл без сознания почти сутки, ты выглядишь удивительно бодрым.

Он усмехнулся, потирая висок.

— Я просто тренируюсь умирать с улыбкой.

— Не советую, — спокойно заметила она. — Когда-нибудь ты сделаешь это слишком убедительно.

Масато покосился на неё.

— А вы как будто знаете, что это значит.

Она не ответила. Только подошла ближе и остановилась у окна рядом с ним.

Некоторое время оба молчали, наблюдая, как ветер колышет сад лекарственных трав.

— Знаешь, — наконец сказала она, — большинство, кто проходит подобное испытание, пытаются сопротивляться. Или отступают.

— А я что сделал?

— Ты горел.

Он фыркнул.

— Звучит не очень, учитывая, что я едва не сгорел буквально.

— Ты отдавал жизнь, не задумываясь. — Её голос стал мягче. — Для целителя это опасно. Но в этом и есть смысл четвёртого отряда: не просто лечить, а быть готовым стать последним пламенем.

Масато опустил взгляд.

— Мне показалось, будто я больше не я. Как будто всё, что осталось — желание, чтобы хоть кто-то дышал.

— Это и есть ты, — тихо сказала Унохана. — Просто тот, которого ты обычно прячешь за шутками и усталостью.

Он не нашёл, что ответить.

Пальцы машинально тёрли край чашки, пока чай остывал.

— Капитан… — начал он спустя минуту. — Почему именно я? В отряде столько достойных.

— Потому что никто другой не сомневался бы в себе так, как ты. — Она повернулась к нему. — А сомнение — это не слабость. Это то, что удерживает нас от гордости и самоуверенности.

Он усмехнулся.

— А я-то думал, что просто раздражаю всех своим нытьём.

— Иногда — раздражаешь, — призналась она с лёгкой улыбкой. — Но это не отменяет сути.

Масато кивнул, поднялся на ноги, стараясь не покачнуться.

— И всё же… спасибо. Не знаю за что именно, но спасибо.

— За жизнь, — ответила она просто. — И за то, что не сломался.

Она положила ладонь ему на плечо.

— Отныне ты — третий офицер четвёртого отряда. Носи это звание с честью. Не потому что заслужил, а потому что доказал, что можешь его удержать.

Масато чуть склонил голову.

— Если удержу чашку, будет уже неплохо.

— Иди, отдохни, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Сегодня ты можешь позволить себе быть живым.

Он вышел из кабинета, чувствуя, как каждая клетка тела будто заново учится существовать.

Коридоры были светлыми, полы — блестящими.

Коуки прыгала за ним, цепляясь за край халата.

Масато шёл медленно, сдерживая усмешку.

«Третий офицер, да… Не верится. Но если честно — впервые не хочется ни с кем спорить.»

Он вышел во двор.

Небо было чистым, глубоким, почти прозрачным.

И когда он поднял взгляд, ему показалось, что в вышине, среди облаков, мелькнуло лёгкое голубое перо — как отблеск Хоко, наблюдающего сверху.

Масато прикрыл глаза и тихо сказал:

— Видишь? Я жив. И, кажется, даже не зря.

Ветер прошёлся по двору, унося вверх несколько светлых лепестков.

А над крышей корпуса на миг вспыхнул тонкий след света — словно расправились крылья.

Ночь опустилась на Сейрейтей мягко, почти ласково.

В лазарете всё стихло. Последние дежурные шинигами гасили лампы, и здание погружалось в ту самую тишину, из которой рождается утро.

Масато сидел у пруда за корпусом, где обычно никто не ходил.

Вода была неподвижна, как зеркало, и отражала звёзды — ясные, холодные, будто нарисованные.

Он смотрел на своё отражение — бледное лицо, тёмные круги под глазами, лёгкая улыбка, словно человек ещё не решил, рад он или просто устал.

— Третий офицер… — пробормотал он, кидая в воду мелкий камешек. Круги на поверхности разошлись медленно. — Звучит громко. А на деле — всё то же.

Коуки спала у него на коленях, свернувшись клубком.

Он погладил её по голове.

— Вот ведь… я едва не умер, а теперь снова пишу отчёты и лечу синяки. Потрясающий карьерный рост.

Небо отражалось в воде, и Масато вдруг заметил — одна из звёзд будто вспыхнула ярче остальных.

Не мигая, она медленно сдвинулась, оставив за собой тонкую линию света.

Он прищурился.

Нет, это не звезда. Это пламя. Голубое, знакомое, ровное.

Хоко.

Огонёк скользнул по небу, растворяясь, словно перо, сгоревшее в воздухе.

В тот же миг Масато почувствовал лёгкий укол в глазах — как при пробуждении зрения, что уже не раз спасало ему жизнь.

«Ты снова здесь?» — подумал он.

Ответа не было. Только ощущение тепла в груди — спокойного, тихого.

И всё же где-то внутри шевельнулось нечто иное: лёгкое эхо, тень, не принадлежащая ни Хоко, ни ему самому.

Он нахмурился, но не стал искать причину.

— Ладно, — устало выдохнул он. — Завтра буду думать. Сегодня хочу просто быть живым.

Он поднялся, глядя на отражение в воде.

Глаза — обычные, но в глубине зрачков ещё мерцал крошечный след золотого света.

Масато усмехнулся.

— Знаешь, Хоко… иногда мне кажется, что это только начало.

Небо молчало.

А в глубине пруда на миг дрогнула рябь, и сквозь неё проскользнула тонкая линия света — словно крыло, исчезнувшее в темноте.