Блич: Целитель

Глава 53. Выходной

Последующие часы после того, как в подвале прозвучало искажённое эхо его имени, Масато провёл в состоянии глубокой, почти кататонической отрешённости. Он сидел на своей кровати, уставившись в одну точку на стене, где трещина в камне образовывала нечёткий контур, напоминающий клюв. Гул в груди был привычным, но теперь он слушал его с новым, леденящим вниманием, ожидая, не проскользнет ли в его рокоте снова тот чужой голос, пародирующий его собственный. Тишина подвала, теперь уже окончательно лишённая какого-либо утешения, давила на виски.

На следующее утро — или в то время, которое Урахара обозначил как утро, — в нишу снова вошёл бывший капитан. На этот раз он нёс не инструменты и не еду. В его руках была аккуратная стопка обычной, человеческой одежды: тёмные джинсы простого кроя, серая хлопковая футболка, лёгкая ветровка из мягкой ткани цвета хаки и пара простых кроссовок. Он молча положил всё это на стул рядом с кроватью.

— Вставайте и переодевайтесь, — сказал Урахара. Его голос был лишён вчерашней напряжённости, звучал почти буднично. — Сегодня у нас выходной.

Масато медленно перевёл на него взгляд. Выходной. Слово казалось настолько чуждым, абсурдным в контексте его нынешнего существования, что мозг отказывался его обрабатывать.

«Выходной. От чего? От попыток не сойти с ума? От прослушивания голоса чудовища в своей голове?»

— Куда? — единственное, что он смог выдавить.

— На прогулку, — ответил Урахара, и в уголке его глаза дрогнула тень чего-то, отдалённо напоминающего обычную для него игривость. — Конкретнее — в парк Каракуры. Солнце светит, птицы поют, дети кричат на площадках. Идеальное место, чтобы… подышать воздухом. И подумать.

— Думать я могу и здесь, — пробормотал Масато, но уже делал усилие, чтобы подняться. Тело всё ещё ныло, но острая боль ушла, сменившись глубокой, костной усталостью.

— Ошибаетесь, — парировал Урахара, отворачиваясь, чтобы дать ему спокойно переодеваться. — Здесь думается только об одном. О стенах. О замке. О том, что за дверью. Нам нужна перемена декораций. Нужно увидеть что-то, что не напоминает о духовном распаде и экспериментах. Нужно увидеть… обычную жизнь. Она, как ни странно, иногда прочищает голову лучше любого медитативного Кидо.

Масато не стал спорить. Он медленно снял простую одежду, в которой спал, и начал облачаться в новую. Ткань джинсов была грубоватой, непривычной после мягких тканей кимоно и хлопка. Футболка пахла свежим, чужым стиральным порошком. Ветровка оказалась на удивление лёгкой и тёплой. Кроссовки сидели на ноге плотно, амортизируя каждый шаг. Когда он был готов, он почувствовал себя не просто переодетым, а замаскированным. Он выглядел как обычный, слегка уставший молодой человек, может, офисный работник после долгого дня. Ничто не выдавало в нём лейтенанта Готея 13, целителя, носителя чудовищного паразита.

Урахара, осмотрев его, одобрительно кивнул.

— Отлично. Теперь я. — Он снял свой полосатый халат и шляпу, оставаясь в простых чёрных брюках и белой рубашке с расстёгнутым воротом. Накинул на себя лёгкое, тёмно-синее пальто, тоже вполне обычное. Без шляпы его лицо казалось моложе, но и более открытым, усталым. — Пойдёмте. И помните — здесь, в мире живых, мы для большинства людей невидимы. Но для верности всё же постарайтесь не проходить сквозь стены и не зависать в воздухе. Ведите себя… естественно.

Они поднялись из подвала по лестнице, миновали потайной люк за стеллажом с книгами и оказались в задней комнате магазина Урахары. Здесь пахло старым деревом, чаем и пылью. Через заставленный всякой всячиной торговый зал они вышли на улицу.

Свет ударил в глаза. Настоящий, дневной солнечный свет, а не холодное мерцание подземных шаров. Масато зажмурился, на мгновение ослеплённый. Воздух был другим — не спёртым и сырым, а свежим, прохладным, наполненным запахами асфальта, далёкой еды с уличных ларьков, цветущих где-то деревьев. Звуки обрушились на него лавиной: гул машин на соседней улице, далёкие голоса, смех детей, лай собаки, шуршание колёс велосипеда. Он стоял на пороге магазина, и каждая клетка его тела, привыкшая к тишине и гулу внутреннего мира, бунтовала против этого натиска внешнего.

Урахара, не обращая внимания на его замешательство, тронул его за локоть.

— Пойдёмте. Парк в двух кварталах.

Они зашагали по тротуару. Масато двигался неуверенно, словно заново учился ходить. Он видел людей. Настоящих, живых людей. Они шли мимо, разговаривали по телефонам, толкали детские коляски, неся в руках бумажные стаканчики с кофе. Никто не смотрел на них. Никто не замечал. Он был призраком в их мире, прозрачным наблюдателем. Это чувство было одновременно освобождающим и бесконечно одиноким.

Парк Каракуры оказался небольшим, но ухоженным зелёным островком среди каменных и бетонных джунглей. Здесь было ещё больше звуков: визг детей на роликах и качелях, мячик, стучащий о баскетбольную площадку, негромкая музыка из чьего-то плеера, воркование голубей, копошащихся под скамейками. Воздух пах травой, влажной землей после недавнего полива и сладковатой ватой.

Урахара направился к пустой скамейке в стороне от самых шумных аллей. Они сели. Масато положил руки на колени, чувствуя, как ткань джинсов передаёт тепло солнца. Он смотрел на играющих детей, на пару стариков, медленно прохаживающихся по дорожке, на девушку, читающую книгу под деревом. Всё это было так… нормально. Так далеко от трещин, масок, гула и искажённых голосов.

— Видите? — тихо произнёс Урахара, тоже наблюдая за происходящим. — Жизнь. Самая обычная, самая примитивная и самая упрямая сила во вселенной. Она течёт мимо, не замечая наших великих драм и духовных катастроф. Иногда полезно напомнить себе об этом.

Он помолчал, затем, не глядя на Масато, заговорил снова, но уже другим тоном — задумчивым, аналитическим.

— Вчерашний инцидент… он заставил меня пересмотреть некоторые базовые предположения. Я думал о природе того, что внутри вас. О его «желаниях».

Масато не ответил. Он просто слушал, глядя, как маленькая девочка в ярко-розовом платье пытается догнать убегающего от неё голубя.

— Оно не хочет вас уничтожить, — продолжил Урахара. — Это стало очевидно. Если бы хотело — при такой степени интеграции, оно могло бы просто… погасить ваше сознание. Как пламя свечи. Но вместо этого оно учится. Имитирует. Пытается коммуницировать. Оно хочет… не уничтожить дом, а перестроить его. Под себя. Сделать его комфортным для своего существования. А для этого ему нужно понять дом. И хозяина.

«Перестроить. Под себя», — эхом отозвалось в голове Масато, и по спине пробежал холодок.

— Это даёт нам слабое, но преимущество, — Урахара повернулся к нему, его глаза были прищурены от солнца. — Пока оно учится, пока оно изучает, у нас есть время. И есть… поле для манёвра. Возможно, мы не сможем его изгнать. Но, возможно, мы сможем… перенаправить его. Научить существовать в симбиозе, а не в паразитической одержимости. Создать не тюрьму, а… сожительство с чёткими правилами.

— Симбиоз? — нахмурился Масато. Слово звучало отвратительно. — С тем, что говорит моим голосом?

— С тем, что пока что может только имитировать ваш голос, — поправил Урахара. — И то неумело. Это примитивная стадия. Если мы поймём, как оно учится, как воспринимает информацию, мы, возможно, сможем влиять на этот процесс. Не дать ему научиться подменять вас полностью. Научить его… другому. Более безопасному способу взаимодействия.

Он вытащил из кармана пальто пачку мятных леденцов, предложил один Масато. Тот машинально отказал. Урахара развернул один себе и положил в рот.

— Это, конечно, чистой воды теория. И очень рискованная. Вмешательство в процесс обучения неконтролируемой духовной сущности… это как пытаться дрессировать ураган, читая ему лекции по этике. Но других вариантов, кроме как держать его под всё более тяжёлым замком, который однажды лопнет, у нас нет.

Он замолчал, снова уставившись вдаль, на городской пейзаж за пределами парка.

— Для этого, конечно, нужны специалисты. Те, кто сталкивался с… гибридными состояниями. С размытыми границами между сущностями. С тем, что не вписывается в чистые категории «шинигами» и «пустой».

Он произнёс последнее слово особенно отчётливо. Масато почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло. Не гул, а скорее всплеск собственной тревоги. Он понял, о чём, или вернее о ком идёт речь.

«Бывшие капитаны и остальные. Те, кто сбежал. Те, чей побег я когда-то прикрывал.»

_____________***______________

Далеко от ухоженного парка, в другом конце Каракуры, там, где городская застройка сменялась промышленной зоной с полузаброшенными складами и заросшими бурьяном пустырями, стояло старое, обветшавшее здание бывшего ткацкого цеха. Снаружи оно казалось совершенно необитаемым: выбитые стёкла, облупившаяся краска, ржавые ворота. Внутри же царил своеобразный, хаотичный порядок, присущий тем, кому не нужен комфорт, но нужна крыша над головой и пространство для тренировок.

В одном из обширных, пустых цехов, где под потолком висели гирлянды проводов и пыльные светильники, Хирако Шинджи, бывший капитан Пятого отряда, а ныне — лидер группы изгнанных вайзардов, внезапно остановился посреди отработки какого-то сложного финта с мечом-поперечником. Его движение, обычно плавное и завершённое, прервалось на полпути. Он замер, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было не звуком.

Рядом, прислонившись к груде старых ящиков и что-то натирая тряпкой на своём гигантском кукри, Мугурума Кенсей заметил это. Его глаза немного сузились.

— Что, старина, муха залетела в ухо? Или снова эта дрянная музыка в голове?

Хирако не ответил сразу. Он медленно опустил меч, и его обычно расслабленное, немного насмешливое лицо стало серьёзным, даже настороженным.

— Чувствуешь? — спросил он наконец, не глядя на Кенсей.

Тот перестал тереть клинок. Он тоже замер, сосредоточившись. По цеху, уловив напряжение, начали собираться другие. Хиори, маленькая и вечно раздражённая, перестала пинать жестяную банку. Лиза закрыла свой журнал. Даже Роджуро Оторибаши, обычно погружённый в свои ноты, приподнял голову от блокнота.

— Чувствую, — через несколько секунд процедил Кенсей. Его голос потерял прежнюю издевку. — Давление. Словно… низкочастотный гул где-то на краю восприятия. Похоже на наше, но не оно. Просто… знакомое.

— Не просто знакомое, — покачал головой Хирако. Он закрыл глаза, полностью сосредоточившись на ощущении. — Это… что-то похожее на нас. На то, что у нас внутри. На вайзардскую… нестабильность. Но — сломанное. Искривлённое. Будто нашу природу взяли, перекрутили в десять раз сильнее и вколотили обратно в душу, не спрашивая, вместится ли.

Хиори нахмурила свой маленький нос.

— Киске опять над чем-то колдует? — высказала она первое, что пришло в голову. — Новую игрушку для себя смастерил? Бомбу замедленного действия?

— Не думаю, — возразил Роджуро. Его голос был тихим и мелодичным, даже сейчас. — Давление слишком… дикое. Неструктурированное. У Киске даже в самых отчаянных экспериментах есть… изящество. Эта штука чувствуется как сплошной, грубый надрыв.

— И сила, — добавила Лиза, потирая затылок. — Её там… многовато для недоделанной поделки. Даже для провала Киске. Слишком много сырой, неотфильтрованной силы. Как если бы кто-то попытался впихнуть духовный реактор в обычную душу, и та вот-вот лопнет, но держится.

Воцарилось тяжёлое молчание. Они стояли в пыльном цеху, слушая тишину, которая не была тишиной, потому что все они теперь ощущали тот далёкий, чуждый, но до боли знакомый отголосок. Знакомый — потому что в каждом из них жило нечто подобное, хоть и подавленное, стабилизированное, обузданное. Искажённый духовный гибрид.

— Это не «недоделанный вайзард», — наконец тихо, но очень чётко произнёс Хирако. Он открыл глаза. В них не было ни страха, ни агрессии. Было холодное, аналитическое понимание, граничащее с… чем-то вроде предчувствия беды. — Это кто-то, кто прошёл через то же, через что прошли мы. Только его путь был не в десять раз длиннее. Он был в десять раз… хуже.

Он перевёл взгляд с одного спутника на другого.

— И если это так… то где-то в Каракуре сейчас ходит бомба, которая делает нас, в нашем худшем моменте, образцом стабильности. И, судя по тому, что мы чувствуем… бомба эта уже тикает. И Киске, похоже, имеет к этому прямое отношение.

Он вздохнул, и в его вздохе звучала вся усталость изгнания, все старые раны и все новые, надвигающиеся проблемы.

— Похоже, пора навестить нашего старого друга. И задать ему пару неудобных вопросов. Например — что, чёрт побери, он теперь притащил в наш и без того неспокойный город?

_____________***______________

Солнечный свет, детский смех и обыденность парка постепенно сделали своё дело. Гнетущее напряжение, сжимавшее виски с того момента, как в его сознании прозвучало искажённое эхо его имени, начало понемногу отпускать. Это не было облегчением. Скорее, это было онемение, вызванное контрастом между внутренним адом и внешним, слишком ярким, слишком шумным спокойствием. Когда они вернулись в подвал магазина Урахары, Масато почувствовал не просто физическую усталость, а истощение души, вывернутой наизнанку и пытающейся втянуться обратно.

Урахара, напротив, казался оживлённым. Прогулка, видимо, прочистила и его голову. Он сразу же скрылся в глубине своей импровизированной лаборатории, что-то бормоча себе под нос о «переменных», «фоновых помехах» и «возможности калибровки». Масато остался один в своём углу. Он снял человеческую одежду, снова облачился в простые штаны и рубашку, и лёг на кровать. Тело, привыкшее к постоянной боевой готовности и внутренней борьбе, наконец сдалось. Веки налились свинцом, и сознание стало сползать в тёмную, тёплую пучину, не спрашивая разрешения.

Но сон, пришедший после столь долгого перерыва, не был ни спокойным, ни безмятежным.

Сначала была просто чёрная, бархатистая пустота. Затем, будто из-под толщи воды, начали проступать образы, звуки, запахи. Он не видел себя со стороны. Он был там. Маленький, худой, с большими, испуганными глазами, которые смотрели на мир с постоянной настороженностью. Руконгай. Не самый бедный его район, но и не богатый. Узкие, грязные улочки, запах помоек, дыма и дешёвой еды. Скрип вывесок на ветру, крики торговцев, смешанные с руганью и плачем детей. Он стоял у стены какого-то полуразрушенного сарая, прижав к груди потрёпанную, самодельную игрушку — сшитого из лоскутков зайца, которого он звал Коуки, задолго до появления настоящей обезьянки.

И был Он.

Дедуля. Так Масато звал его тогда, в далёком детстве, не задумываясь о странностях. Сейчас же, наблюдая со стороны сна, взрослое сознание Масато отмечало каждую деталь, каждое несоответствие. Это не был старик в привычном понимании. Это был крупный, мощно сложенный мужчина, лысый, с светлой кожей. Его лицо обрамляли густые, чёрные, как смоль, брови и такая же длинная, густая борода. Но самое поразительное — глаза. Они были большими, круглыми, с вертикальными, как у кошки, зрачками, и цвета свежей крови. В них не было ни старческой мудрости, ни доброты. В них было дикое, необузданное жизнелюбие, смешанное с какой-то древней, животной хитростью.

Одежда его была странной помесью. Под серым, потрёпанным, почти монашеским плащом с огромным капюшоном угадывалась форма шинигами, но старая, не современная, с другими нашивками. Плащ был накинут небрежно, обнажая часть волосатой, мощной груди. На шее громоздились огромные, красные, буддийские чётки, каждое «зёрнышко» размером с кулак ребёнка. На ногах — высокие гэта на одной, массивной платформе, которые должны были бы делать походку неуклюжей, но он двигался в них с удивительной, хищной грацией.

— Ну что, сопляк, снова прячешься от мира? — прогремел его голос. Он был не просто громким. Он был плотным, будто звучал не только в ушах, но и отдавался вибрацией в грудной клетке. Все эмоции на его лице были преувеличены, как в театре: широкий оскал, нахмуренные брови, сверкающие глаза.

Маленький Масато не испугался. Он улыбнулся, и это была редкая, по-настоящему детская улыбка, лишённая страха.

— Дедуля! Я тренировался! Смотри!

Он отложил игрушку и неумело сложил пальцы, пытаясь воспроизвести жест, которому его научили. Ничего не произошло, разве что воздух слегка дрогнул.

Старик захохотал. Звук был подобен раскату грома, но в нём не было насмешки. Была чистая, безудержная радость.

— Ха! Попытка — не пытка! Но пальцы, внучек, пальцы! Они не должны быть как палки! Как веточки ивы! Гибкие! — Он ловко подхватил мальчика, взметнув его одним движением к себе на плечи, как перышко. Масато завизжал от восторга, вцепившись в его лысую голову. — Держись крепче! Сегодня дедуля покажет тебе, как ветер слушается пальцев!

Они двинулись по улочке, гигант с ребёнком на плечах. Прохожие, казалось, их не замечали, обходя стороной, будто инстинктивно чувствуя нечто, что лучше не трогать.

— Слушай сюда, Масато, — голос старика стал чуть тише, но не менее выразительным. — Этот мир… он ужасен. Грубый, злой, глупый. Он готов раздавить слабого, как жука. Но есть в нём и… инструменты. Маленькие хитрости. То, что называют Кидо. Путь демона. — Он фыркнул. — Демон, говорили… ерунда. Это просто сила. Сила духа, которую можно облечь в форму, в слово. И её можно использовать. Чтобы не быть раздавленным.

Он шёл, его гэта мерно постукивали по камням.

— Ты у меня умный мальчик. Весь год вёл себя хорошо. Не лез, куда не надо. Наблюдал. Думал. Поэтому на твой день рождения… — он сделал драматическую паузу, — дедуля подарит тебе кое-что особенное. Свиток. Самый первый свиток. Для начинающих. С самыми простыми формулами. Как зажечь искру. Как сделать щиток от дождя. Ну, не совсем от дождя, но ты понял.

Маленький Масато замер на его плечах, затаив дыхание.

— Правда? — прошептал он.

— Честное дедулино слово! — рявкнул старик. — Но! — он поднял палец, хотя мальчик не мог его видеть. — Большое но! Никто в этой дыре, в этом Руконгае, не должен знать. Никто. Понял? Это будет твой секрет. Твоя тайная сила. Будешь изучать его потихоньку. Когда никто не видит. И использовать… — его голос стал серьёзным, почти суровым, — только тогда, когда хорошо научишься. И только в меру. Понимаешь? Сила — это не игрушка. Это ответственность. Даже такая маленькая сила.

— Я понял, Дедуля, — серьёзно ответил мальчик.

Старик снова рассмеялся, и его смех согрел даже холодный, промозглый воздух Руконгая.

— Молодец! А ещё я тебе помогу. Буду заглядывать. Буду проверять. Пока я рядом с тобой, внучек… — он хлопнул себя по могучей груди, чётки громко захлопали, — тебе не страшен даже… ну, даже самый главный командир всех этих зазнавшихся вояк в белых халатах! Плевать я хотел на них!

Они оба рассмеялись. И этот смех, тёплый, беззаботный, полный странной, диковатой нежности, наполнил сон. Образы стали таять: улочка, дым, серое небо, мощные плечи, на которых он сидел, ощущение полной безопасности…

И в этот самый миг, на самой границе между сном и явью, прямо в эту ткань тёплых воспоминаний, врезался чужой, ледяной импульс. Не голос. Не образ. Чистое, безошибочное ощущение, пришедшее не из памяти, а из того, что сидело в нём сейчас.

«Кто-то наблюдает. Тот, кто похож на нас.»

Информация была передана не словами, а пакетом ощущений: настороженность, узнавание, холодный интерес, оттенок… родственности. Чужой, искажённой, но родственности.

Масато рванулся из сна, как утопающий на поверхность. Он сел на кровати, обливаясь ледяным потом, который моментально сделал рубашку мокрой и липкой. Сердце колотилось, выбивая в рёбра сумасшедшую дробь. В горле пересохло. Он смотрел в темноту своей ниши, но видел не каменные стены, а широкую улыбку старика с красными глазами и слышал эхо своего детского смеха. А поверх этого — ледяное, чужое предупреждение.

«Кто-то наблюдает. Кто?»

Он прислушался. Гул в груди был обычным, но в нём чувствовалась… настороженность. Не его собственная. Та самая. То, что внутри, тоже было начеку. И оно смотрело наружу. Сквозь стены. Сквозь защитные барьеры магазина.

_____________***______________

В это самое время, на пустынной, плохо освещённой улочке, примыкавшей к задворкам магазина Урахары, в луже жёлтого света от старого, треснувшего фонаря, воздух сгустился. Не появилась вспышка, не раздался звук. Просто тень от кирпичной стены стала на мгновение гуще, плотнее, приобрела очертания.

Фигура была высокой, одетой в длинное, тёмное пальто, развевающееся в несуществующем ветре. Черты лица скрывала тень, но чувствовалась осанка — прямая, уверенная, с оттенком привычной, натренированной осторожности. Фигура не двигалась. Она просто стояла, лицом к глухой стене магазина, будто глядя сквозь неё.

Это был вайзард. Кто-то опытный, старый, прошедший через ад пустотной инфекции и вышедший с другой стороны, сохранив разум и волю. Его духовное давление было сдержанным, зажатым в узкие рамки контроля, но от него исходила та самая «метка» — особый, гибридный оттенок реяцу, смесь шинигами и чего-то чужеродного, дикого, но обузданного.

Он стоял недолго. Может, пять секунд. Его голова слегка склонилась набок, как если бы он прислушивался к чему-то очень тихому, очень далёкому. Или очень близкому, но спрятанному за стенами.

И внутри подвала, на своей кровати, Масато почувствовал ответный импульс. Не от себя. Из глубин. То самое ощущение «родственности», но искажённое, как кривое зеркало. В нём не было радости от встречи «своего». Было холодное, аналитическое распознавание: «Да. Похожий. Но другой. Более… цельный. Менее… сломанный. Опасный.»

На улице фигура вайзарда вздрогнула, почти незаметно. Кажется, она тоже что-то почувствовала. Не гул, не давление, а именно этот проблеск узнавания, посланный изнутри магазина. Это узнавание было слишком точным, слишком направленным, чтобы быть случайным.

Больше ждать было нечего. Фигура сделала шаг назад, растворяясь в тени от фонаря. Не в смысле телепортации. Она просто стала менее плотной, менее реальной, слилась с темнотой, и через мгновение на месте, где она стояла, была лишь пустая лужа света, да далёкий лай собаки из соседнего переулка.

Но сигнал был отправлен. Контакт, пусть мимолётный и бессловесный, состоялся. Тот, кто наблюдал из тени, узнал то, что пряталось за стенами. А то, что пряталось за стенами, узнало наблюдателя. И в подвале, в кромешной темноте, Масато сидел, обхватив себя руками, и чувствовал, как холодный пот медленно высыхает на его спине, оставляя после себя лишь стойкое, леденящее предчувствие: тишина кончилась. Не только внутренняя. И внешняя тоже. За ними уже наблюдают. И те, кто наблюдает, знают, на что смотрят.