Блич: Целитель

Глава 52. Первые шаги к контролю

Тишина после ухода Урахары была не пустой. Она была густой, насыщенной, как желе. Она заполнила подземное пространство, впитывая в себя редкие звуки — далёкое падение капли воды где-то в дренажной системе, едва слышное потрескивание старой древесины стеллажей, собственное, слишком громкое дыхание Масато. Он сидел на краю каменной плиты, и эта тишина давила на уши, на виски, на самую переносицу. В Сейрейтее, в Четвёртом отряде, тишина была другой — её всегда наполняли отдалённые голоса, шаги по коридорам, шорох бумаг, лёгкий звон хирургических инструментов. Здесь же тишина была абсолютной и мёртвой.

Он попытался встать.

Мышцы ног, казалось, забыли свою функцию. Они откликнулись не сразу, вяло, с ощущением глубокой, костной усталости. Когда он перенёс вес, чтобы встать, его правая нога дрогнула, колено подогнулось. Он ухватился рукой за холодный край плиты, чтобы не упасть. Контакт с камнем был шершавым и реальным, заякоривающим. Постояв так секунду, он сделал шаг. Босые ступни шлёпнули по каменному полу. Ощущение было странным — будто между его подошвой и полом лежал тонкий, невидимый слой ваты, притупляющий все ощущения.

Он сделал ещё несколько шагов, отходя от плиты, и остановился посреди относительно чистого пространства — что-то вроде импровизированной тренировочной площадки. Пол здесь был вымощен такими же тёмными плитами, но они были чище, без сточных канавок. Свет сюда падал лучше — с потолка свисало несколько матовых стеклянных шаров, внутри которых мерцало холодное, искусственное сияние, похожее на свет светлячков, заключённых в ловушку.

«Пустота, — подумал он, медленно поворачивая голову, осматриваясь. — Всё целое. Всё на месте. Но внутри…»

Он сосредоточился на ощущениях своего тела. На том, что обычно было фоном — тихом гуле собственного реяцу, циркулирующего по духовным путям. Раньше это был ровный, тёплый поток, похожий на течение глубокой реки. Теперь… теперь это было похоже на воду, льющуюся из разбитого кувшина. Поток был прерывистым, «ступенчатым». Он нарастал волной, достигал пика где-то в области грудины — там, где, как он теперь понимал, находилась та самая сфера — и затем резко спадал, прежде чем начать новый цикл. Это создавало неприятное, тошнотворное ощущение дисбаланса, будто его духовное тело качалось на невидимой качели.

И был ещё один слой. Под его собственным, искажённым, но всё ещё узнаваемым реяцу, чувствовалось нечто иное. Низкое, глубокое, едва уловимое вибрацией больше, чем потоком. Оно не было тёплым. Оно не было холодным. Оно было… плотным. Как густая, тяжёлая смола, застывшая где-то в самых глубинах. Иногда эта вибрация учащалась, становясь похожей на отдалённый, приглушённый рык. Затем снова затихала, превращаясь в едва ощутимый гул. Это было похоже на дыхание огромного зверя, спящего за толстой каменной стеной. Ты не слышишь самого дыхания, но чувствушь, как от него дрожит пол.

Шаги, лёгкие и беззвучные, заставили его обернуться. Из-за угла высокого стеллажа, заставленного склянками с цветными жидкостями, вышел Урахара. На нём не было шляпы, и его светлые волосы были слегка растрёпаны. В руках он нёс небольшой деревянный ящичек, похожий на шкатулку для инструментов.

— А, вы уже на ногах. Отлично, — произнёс он, его голос в тишине прозвучал негромко, но чётко. — Это экономит нам время. Не люблю, когда пациенты лежат без движения. Если они лежат без движения, то начинают думать о смысле жизни. А думать в вашем состоянии — не самое полезное занятие.

Он поставил ящичек на небольшой деревянный табурет, который, казалось, всегда стоял тут. Открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежали не скальпели и не иглы, а несколько странных предметов: тонкий диск из матового тёмного стекла, пара металлических стержней с закруглёнными концами, нечто вроде увеличительного стекла в медной оправе.

Из другой тени, из-за огромного, покрытого патиной медного котла, вышел Тессай. Его массивная фигура двигалась с неожиданной лёгкостью. Он ничего не сказал, лишь кивнул Масато и занял позицию в нескольких шагах сбоку. Его руки, обычно скрещённые на груди, были опущены вдоль тела, пальцы слегка согнуты. Масато почувствовал едва заметное изменение давления в воздухе — тонкий, невидимый барьер духовной энергии сомкнулся вокруг них троих, отсекая небольшой участок площадки от остального подвала. Барьер был настолько искусно возведён, что не создавал ни свечения, ни шума — лишь лёгкую рябь в воздухе, словно от жары.

— Третий осмотр с момента вашего пробуждения, — констатировал Урахара, беря в руки стеклянный диск. Он подошёл к Масато совсем близко. Его глаза, обычно скрытые тенью полей шляпы или игривым прищуром, сейчас были широко открыты. Они изучали Масато не как человека, а как сложный, неисправный механизм. Взгляд был острым, аналитичным, лишённым всякой эмоциональной окраски. — Статика. Динамика. Реакция на слабые раздражители. Не волнуйтесь, будет не больно. По крайней мере, физически.

Он поднёс стеклянный диск к груди Масато, на расстояние ладони. Диск оставался тёмным и мутным.

— Это не лекарство, — тихо сказал Урахара, глядя не на Масато, а на диск. — То, что внутри вас. Это замок. Замок на двери, за которой сидит что-то, чего лучше не выпускать. — Он слегка повертел диск, и на его матовой поверхности проступили слабые разводы — одни серебристо-голубые, другие — тускло-оранжевые, третьи — глубокие, почти чёрные. — А замки, Масато-сан, рано или поздно начинают скрипеть. Ржаветь. Или… их начинает ломать изнутри то, что заперто.

Масато молчал. Он смотрел на разводы на диске, чувствуя, как в ответ на его приближение в его груди отзывается та самая сфера — не болью, а лёгким, едва ощутимым напряжением, как будто натянутой струной.

— Ваше реяцу сейчас напоминает плохо настроенный музыкальный инструмент, — продолжал Урахара, откладывая диск и беря один из металлических стержней. — Собственная частота и… гармоники. Вернее, дисгармоники. — Он прикоснулся закруглённым концом стержня сначала к точке на лбу Масато, затем к центру груди, к запястью. Стержень был прохладным. После каждого прикосновения Урахара подносил его к своему уху, будто слушая. Его лицо оставалось невозмутимым. — Низкочастотный фон. Устойчивый. Это оно. Остаточная вибрация заблокированной пустотной сущности. Пока она стабильна. Пока.

— И что это значит? — наконец спросил Масато. Его собственный голос показался ему чужим, слегка хриплым от неиспользования.

— Это значит, что стабилизатор работает, — ответил Урахара просто. — Он гасит основной резонанс. Не даёт этой… субстанции синхронизироваться с вашей собственной духовной волной и перезаписать её. Но полностью изолировать её нельзя. Вы — её носитель. Её якорь в реальности. Она часть системы. И потому её эхо, её… тень, будет всегда с вами. Как шум в ушах. Как собственное сердцебиение в полной тишине. К нему нужно привыкнуть. И игнорировать.

«Игнорировать дыхание зверя за стеной», — промелькнуло в голове Масато.

Урахара отложил стержень и взял увеличительное стекло в медной оправе. Он поднёс его к глазам Масато.

— Теперь ваши знаменитые глаза. Я видел как они работают. Попробуйте активировать их. Не полностью. Просто… намерение. Желание увидеть потоки.

Масато кивнул, даже ничего не скрывая. Он сосредоточился. Раньше для этого не требовалось почти никаких усилий. Достаточно было пожелать — и мир расцвечивался потоками духовной энергии, словно акварель, растекающаяся по мокрой бумаге. Он попытался вызвать в себе это ощущение, этот внутренний переключатель.

Сначала ничего. Затем — слабая, прерывистая вспышка где-то в глубине глазниц. Ощущение жара, быстро сменившееся ледяным уколом. Перед его глазами на долю секунды проплыли расплывчатые контуры — не чёткие потоки, а смазанные пятна серебра и ржаво-чёрного цвета. И тут же, будто захлопнулась невидимая заслонка. Всё пропало. В глазах осталось лишь лёгкое, неприятное давление, как после слишком яркой вспышки света.

Урахара, наблюдавший через увеличительное стекло, мягко свистнул.

— Интересно. Прямое подавление высших функций. Стабилизатор воспринимает это как потенциальную угрозу целостности системы. Или, что более вероятно, оно внутри использует момент вашей повышенной духовной активности, чтобы попытаться «прорваться», и стабилизатор купирует это на корню. В любом случае… доступ к вашим врождённым способностям сейчас серьёзно ограничен. Временно, будем надеяться.

Он опустил увеличительное стекло. В этот момент, пока его внимание было приковано к инструменту, Масато решился на небольшой эксперимент. Он поднял правую руку, не с целью что-то сделать, а просто так, перед собой. Посмотреть.

Рука поднялась. Но её движение было не таким, как раньше. Раньше это было одно цельное, плавное действие. Сейчас… сейчас оно состояло из двух частей. Сначала поднялась его собственная рука, с привычной, хоть и ослабленной скоростью. А затем, с едва заметной, но отчётливой задержкой, может, в сотую долю секунды, он ощутил другое движение. Не физическое, а скорее эхо движения, его тень. Оно шло изнутри, от того самого гула, и создавало ощущение, будто внутри его руки шевельнулось что-то постороннее, пытающееся повторить жест, но с опозданием и с каким-то своим, чужим ритмом. Это было жутко. Это было как наблюдать за своим отражением в воде, которая замутнена течением, и видеть, как отражение шевелится не синхронно с тобой.

Урахара заметил это. Его взгляд мгновенно вернулся к Масато, к его руке.

— Латенция, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а лёгкая, профессиональная досада. — Задержка сигнала. Ваше сознание отдаёт команду телу. Команда проходит через… замусоренные каналы. Часть энергии, часть импульса перехватывается, резонирует с заблокированной сущностью. Вы чувствуете эхо. Отзвук. Это тоже придётся принять в расчёт.

Он отступил на шаг, складывая инструменты обратно в ящичек.

— В целом, стабилизатор держится. Показатели в пределах ожидаемых для такого… кустарного решения. Вы будете слабы. Медленны. Некоординированны. Ваши особые способности — под вопросом. Но вы будете собой. И это, учитывая обстоятельства, можно считать чудом.

Он захлопнул крышку ящичка с тихим щелчком. Звук был негромким, но в гробовой тишине подвала он отозвался чётким, металлическим эхом.

И в этот момент, когда щелчок уже почти затих, Масато услышал другой звук.

Он пришёл не извне. Он пришёл изнутри. Из самой глубины, оттуда, где гудел тот низкочастотный рык.

Это был не голос. Не мысль. Не образ.

Это был просто удар.

Глухой, тяжёлый, лишённый какого-либо смысла, кроме чистого, примитивного воздействия. Как если бы кто-то огромный и слепой с силой ткнул кулаком изнутри в грудную клетку. Не в физическую плоть, а в само пространство его внутреннего мира, в ту дверь, на которую был навес замок.

Воздух вышел из его лёгких одним коротким, резким выдохом. Он не согнулся от боли, потому что боли не было. Было ощущение глубочайшего, первобытного нарушения. Вторжения. Его дыхание прервалось, на миг застыв в горле. Перед глазами ничего не помутилось, но мир на секунду потерял чёткость, будто его встряхнули.

Унохана Рецу, его капитан, его учитель, научила его многому. Она научила его спокойно принимать боль — как свою, так и чужую. Научила смотреть в лицо страданию, не отводя глаз. Научила видеть в агонии процесс, который можно остановить, а в смерти — явление, которое можно отодвинуть.

Но она не учила его этому. Этому не было названия. Это не было страданием плоти. Это было присутствием. Чужим, абсолютно враждебным, чуждым всему, что он из себя представлял, присутствием, которое теперь навеки поселилось в самом святилище его существа и которое только что дало о себе знать не криком, не угрозой, а простым, немым ударом в стену своей тюрьмы.

Тессай, стоявший в стороне, мгновенно усилил барьер. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким. Урахара не двинулся с места. Он лишь поднял голову и уставился на Масато с такой интенсивностью, будто пытался рентгеном просветить его череп.

Дыхание Масато с трудом выровнялось. Он стоял, опираясь руками о собственные колени, и смотрел в каменный пол, стараясь не видеть ничего, кроме серых плит.

— Что… что это было? — выдавил он, и его голос дрогнул. Не от страха, а от чистой, животной растерянности.

Урахара медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не тревога, а скорее подтверждение гипотезы.

— Это было «скрип», Масато-сан, — ответил он тихо. — Первый скрип замка. Эхо заблокированной воли. Оно не мыслит. Оно не говорит. Оно есть. И иногда оно… напоминает о себе. Просто так. Без причины. Без цели.

Он помолчал, его взгляд стал отстранённым, аналитическим.

— Вы должны понять. То, что внутри вас — не личность. Не дух в привычном понимании. Это сила. Инстинкт. Голод, облечённый в форму. И пока замок держится, этот голод будет биться о стены своей клетки. Иногда тише. Иногда громче. Вы будете слышать эти удары. Вы будете чувствовать это давление. Это — ваша новая норма. Ваша тишина теперь будет гулом. Ваше одиночество — будет сожительством с тем, что хочет вас уничтожить.

Он наклонился, взял ящичек с инструментами.

— Привыкайте, — сказал он уже почти обыденным тоном, но в этой обыденности сквозила бездна. — Это только начало. Сегодня — удар. Завтра, возможно, что-то большее. И с каждым днём, с каждым часом, вам придётся учиться жить с этим гулким, чужим дыханием внутри собственной груди. А я… — он слегка приподнял ящичек, — буду пытаться понять, как сделать так, чтобы замок скрипел как можно реже. Или… как построить более прочную дверь.

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, растворяясь в тенях между стеллажами, оставив Масато стоять под неярким светом стеклянных шаров, в круге невидимого барьера Тессая, прислушиваясь к тишине, которая больше не была тишиной, а была наполнена низким, неумолчным гулом чудовища, которое ещё не дышало, но уже не спало. Оно смотрело. Изнутри. И он чувствовал его взгляд на своей спине, даже когда в подвале не было ни души, кроме него.

Тишина после ухода Урахары и Тессая не вернулась. Она была невозможна. Теперь, когда он остался один в этом обширном подземном зале, тишина была лишь обманом слуха. Потому что внутри, под грудной клеткой, за рёбрами, там, где должно быть лишь тепло собственной жизни, жил непрекращающийся гул. Он был фоновым, низким, но абсолютно навязчивым, как шум мощного трансформатора за бетонной стеной, который чувствуешь не ушами, а костями. Это была не вибрация в прямом смысле, а скорее давление, постоянное, едва уловимое, но неумолимое присутствие чего-то огромного и неподвижного.

Масато стоял на том же месте, посреди расчищенной площадки, под холодным светом матовых шаров. Барьер Тессая исчез, растворившись без следа, оставив после себя лишь ощущение лёгкого разрежения воздуха. Он медленно опустил взгляд на свою грудь, скрытую под простой хлопковой рубашкой. Ничего не было видно. Ни шрама, ни выпуклости, ни свечения. Обычная ткань, складки, тень от ключицы.

«Там оно. Замок», — пронеслось в его голове.

Он медленно поднял правую руку, разжал ладонь. Пальцы всё ещё слегка дрожали от остаточного напряжения после того внутреннего удара. Он приложил ладонь к центру груди, туда, где по ощущениям находился эпицентр того чужого гула.

Под тонкой тканью рубашки он чувствовал тепло собственного тела. Удар сердца — ритмичный, чуть учащённый, но знакомый. Ничего больше. Он прижал ладонь чуть сильнее, сосредоточился, пытаясь прощупать не физическую ткань, а духовную аномалию, встроенную в неё.

Сначала — ничего. Затем, когда его собственное внимание сфокусировалось на этом месте, гул изнутри словно отозвался. Он не усилился. Он стал… чётче. Из фонового давления он превратился в нечто более структурированное. Масато почувствовал контуры. Не сферы, а скорее узла. Сложного переплетения потоков, которое не было частью его тела, но было в него вплетено с хирургической, безжалостной точностью. Он чувствовал, как его собственное реяцу, двигаясь по духовным каналам, огибает этот узел, касается его, и на мгновение сливается с ним, прежде чем продолжить путь, уже неся в себе слабый, чужеродный оттенок.

И тогда он услышал.

Это был не звук в ушах. Не мысленный голос. Это было так же, как и удар — прямое ощущение, проецируемое в сознание. Что-то вроде шипения статики на дальних частотах. Но в этой статике, на самом её краю, проскользнуло нечто, напоминающее звук.

«…ш…»

Один-единственный, растянутый, едва различимый шипящий выдох. Как будто кто-то за той самой дверью попытался прошептать что-то в замочную скважину, но смог выдохнуть лишь первый звук. В этом звуке не было смысла. Не было эмоции. Было лишь усилие. Попытка. Первый, робкий скрип ржавого механизма.

Зрачок Масато дрогнул. Непроизвольное, быстрое сокращение мышцы, реакция на внутренний, а не внешний раздражитель. Он отдернул руку от груди, как от огня. Ладонь была сухой, но ему показалось, что он чувствует на коже холодок, исходящий изнутри.

Он стоял, прислушиваясь, затаив дыхание. Внутри всё было тихо. Гул вернулся к своему фоновому, низкому уровню. Никаких новых шипений. Никаких ударов. Только это давящее, неумолчное присутствие. Но теперь он знал. Теперь он слышал. Замок не просто скрипел. В нём что-то пыталось говорить. Или, по крайней мере, пыталось издавать звуки.

_____________***______________

Время в подземелье текло странно, без смены дня и ночи, отмеряемое лишь внутренними ритмами тела и редкими визитами Урахары. Масато спал на узкой, жёсткой кровати в маленькой боковой нише, ел простую пищу, которую ему приносил молчаливый Тессай, и большую часть времени проводил, сидя на каменном полу, пытаясь заново научиться чувствовать собственное тело. Прошло, наверное, несколько дней. А может, всего часов. Он не знал.

И вот однажды Урахара появился снова. На этот раз у него в руках не было ящичков с инструментами. Он был одет в свои обычные одежды, шляпа на месте, веер за поясом. Но в его осанке, в том, как он остановился на краю площадки, сквозила деловая собранность.

— Довольно сидеть и слушать, как ржавеют петли, Масато-сан, — сказал он без предисловий. Его голос был бодрым, но в глазах, как всегда, не было и тени легкомыслия. — Пришло время для первой настоящей тренировки. Не для тела. Для духа. Вернее, для того, что от него осталось.

Масато медленно поднялся с пола. Его движения стали немного увереннее, но та самая «задержка», ощущение эха собственных действий, никуда не делось. Она стала привычной, как шум в ушах, но от этого не менее отталкивающей.

— Что я должен делать? — спросил он просто.

— Учиться дышать, — ответил Урахара, делая несколько шагов вперёд. Он остановился в паре метров от Масато и скрестил руки на груди. — Но не лёгкими. Духом. Вашим реяцу. Сейчас оно похоже на бурлящий котёл, в который бросили кучу постороннего железа. Оно клокочет, плюётся и пытается сбить вас с ног собственной нестабильностью. Наша задача — научиться отделять воду от примесей. Сначала — хотя бы в теории.

Он взмахнул рукой, и в воздухе между ними возник слабый, едва видимый маревом контур — силуэт человеческой фигуры, составленный из мерцающих частиц света.

— Реяцу, — начал объяснять Урахара, указывая на контур, — это не монолит. Его можно условно разделить на «внешнее» и «внутреннее». Внутреннее — это основа, генератор, сердцевина. То, что рождается глубоко внутри души и определяет вашу суть. Внешнее — то, что вы выпускаете наружу, чем манипулируете, что используете для Кидо, для усиления удара, для давления на других. Обычно они находятся в гармонии. Внутреннее питает внешнее, внешнее защищает внутреннее.

Контур перед ним начал светиться изнутри мягким серебристым светом, а по краям покрылся голубоватой дымкой.

— Сейчас ваше «внутреннее» реяцу загрязнено. К нему привязана посторонняя сущность, и стабилизатор в основном работает с ним, пытаясь изолировать заражение. Поэтому ваша связь с ним ослаблена. Но «внешнее»… оно более гибко. Его можно попытаться очистить, натренировать, вернуть под контроль. Это как… научиться ходить, когда позвоночник повреждён. Вы не сможете бегать, но стоять и делать шаги — возможно.

Контур исчез, растворившись в воздухе.

— Первое упражнение. Самый базовый ритуал контроля. Мы называем его «слоёное дыхание». Вы закрываете глаза. Вы сосредотачиваетесь на ощущении своего реяцу не как на потоке, а как на слоях. Самый глубокий, самый медленный слой — это то, что рядом с ядром. Его мы не трогаем. Мы работаем с поверхностными слоями. Вы пытаетесь мысленно «погладить» их, упорядочить, заставить течь ровно, как спокойная река. Не пытайтесь управлять. Просто почувствуйте. И постарайтесь услышать среди всего этого шума… свой собственный голос. Тон вашей собственной силы, без постороннего гула.

Масато кивнул. Звучало… абстрактно. Но других вариантов не было.

— Тессай, — не оборачиваясь, позвал Урахара.

Из тени, как всегда, беззвучно вышел огромный мастер Кидо. Он молча занял позицию сбоку, его руки были уже готовы сложить печать для барьера при необходимости.

— Он будет следить за вашими показателями, — пояснил Урахара. — Метод старый. Некоторые, — он бросил быстрый взгляд на Тессая, — считают его слишком рискованным, потому что он требует погружения в самое нутро собственной духовной системы. Но в вашем случае риск — это то, с чем вы теперь живёте постоянно. Так что — начинайте.

Масато сделал глубокий вдох, закрыл глаза.

Внешний мир — холод камня, запах пыли, тихие шаги Урахары — отступил. Сначала на его внутреннем экране царила просто темнота. Затем, по мере того как он сосредотачивался на ощущениях внутри тела, начали проявляться… не образы, а скорее ощущаемые структуры.

Он увидел свой внутренний мир. Не тот кошмарный пейзаж с трещинами и пустотой, а его основу, его «зал» до заражения. Он представлял собой обширное, пустое пространство, вымощенное тёмными, отполированными до зеркального блеска плитами. Высокий, уходящий в темноту потолок. Тишина. И в центре — тихое, голубое пламя, символ Хоко, его дзампакто. Пламя было маленьким, слабым, едва теплилось, но оно было там.

«Слои», — напомнил он себе.

Он попытался ощутить своё реяцу не как единое целое, а как разное по плотности и скорости. Глубоко внутри, вокруг того самого холодного узла-стабилизатора и призрачного пламени Хоко, всё было мутно, бурно, переплетено с чем-то тяжёлым и чужим. Он осторожно отвел своё внимание оттуда, как от раскалённого железа. Он начал с периферии. С поверхности духовного тела.

Он представил, как его реяцу на этом уровне — это не свет и не огонь, а что-то вроде тёплого воздуха, заполняющего этот зал. Он попытался мысленно «провести» рукой сквозь этот воздух, упорядочить его течение, сделать его плавным, круговым. Сначала ничего не выходило. «Воздух» был неровным, в нём чувствовались завихрения, преграды, участки странной, липкой густоты. Он продолжал, медленно, терпеливо, как когда-то учился накладывать самые сложные лечебные Кидо.

И постепенно, очень постепенно, что-то начало меняться. Вихри стали успокаиваться. Движение выравнивалось. Он начал слышать… не гул, а нечто иное. Слабый, едва уловимый шёпот собственной силы. Он был тихим, робким, но он был его. Серебристый, чистый тон, без низкочастотных примесей.

На какую-то долю секунды он почувствовал облегчение. Крошечный островок контроля в океане хаоса.

Именно в этот момент, в левой части его внутреннего зала, что-то шевельнулось.

Масато не увидел этого глазами. Он почувствовал движение на границе восприятия. Не в центре, не там, где был узел, а сбоку, во тьме между воображаемыми колоннами. Там не было формы. Не было очертаний. Была лишь тень. Не просто отсутствие света, а активная, живая тень, которая слегка колыхнулась, словно от дуновения ветра, которого здесь не могло быть.

Его концентрация дрогнула. Он непроизвольно направил часть внимания туда.

Тень не приблизилась. Она не приняла форму. Она просто… отозвалась.

Из той точки, из самой гущи этого тёмного пятна, донёсся звук. Опять не в уши, а прямо в сознание. Но на этот раз это был не шипящий выдох и не удар.

Это был смешок.

Короткий, отрывистый, беззвучный выдох, несущий в себе отчётливую окраску — не злобу, не ярость. Скорее… насмешку. Лёгкую, язвительную, бесконечно чуждую. Смешок, который словно говорил: «Смотри-ка, он ещё пытается. Как мило».

Контроль рухнул. Упорядоченные слои реяцу взметнулись, перемешались с глубоким, низким гулом. Ощущение внутреннего зала рассыпалось. Масато резко открыл глаза.

Он стоял на том же месте. Подвал, плиты, свет шаров. Перед ним Урахара, наблюдающий с невозмутимым, но внимательным лицом. Сбоку Тессай, чьи пальцы уже слегка приподнялись, готовые в любой момент сложить печать.

Сердце Масато билось часто и неровно, срываясь с ритма, будто пытаясь убежать от чего-то. Не от страха. От омерзения. От леденящего чувства, что в самом святом, в самом личном пространстве его души, в том месте, куда он отступил, чтобы найти покой, теперь стоял незваный гость. И этот гость не просто спал. Он наблюдал. И смеялся.

— Что случилось? — спросил Урахара. Его голос был ровным, но в нём прозвучал металлический оттенок.

Масато сглотнул. Горло было сухим.

— Тень, — выдохнул он. — В левой части… внутреннего пространства. Она двинулась. И… засмеялась.

Урахара и Тессай переглянулись. Взгляд Тессая стал тяжелее, в нём промелькнуло что-то вроде старого, знакомого опасения.

— Тень, — повторил Урахара. Он не выглядел удивлённым. Скорее, его гипотеза подтвердилась. — Не форма. Не сущность. Отголосок. Проекция заблокированной воли на периферию вашего сознания. Интересно. Очень интересно.

— Интересно? — в голосе Масато прозвучала непривычная для него резкость. — Оно наблюдает за мной. Смеётся надо мной. В моей же голове!

— Конечно наблюдает, — парировал Урахара с какой-то леденящей простотой. — Оно — часть вас. Оно связано с вашим восприятием, с вашим сознанием. Когда вы углубляетесь внутрь себя, вы невольно открываете ему… окно. Не дверь. Окно. За решёткой. Оно не может выйти. Но может выглянуть. И увидеть, что вы делаете. И отреагировать.

Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным.

— Это хороший знак, как ни парадоксально.

— Хороший? — Масато не мог в это поверить.

— Да. Потому что это означает, что стабилизатор работает именно так, как задумано. Он не даёт ему сформировать полноценное присутствие в вашем внутреннем мире. Он оставляет лишь тень. Эхо. И это эхо, эта тень, реагирует на ваши действия простейшими, примитивными способами — движением, звуком, эмоциональным оттенком. Это не осознанная атака. Это рефлекс. Как павловская собака. Вы совершаете действие — оно даёт реакцию. И это, Масато-сан, — он слегка улыбнулся, но в улыбке не было ничего весёлого, — это то, с чем можно работать. Над чем можно тренироваться и ставить эксперименты. Вы должны научиться погружаться в себя, не обращая внимания на эту тень. Игнорировать её смешки. Не давать ей сбивать вас с толку. Это и будет вашим первым настоящим шагом к контролю. Не над ним. Над собой. В его присутствии.

Масато смотрел на него, пытаясь осознать эту чудовищную логику. Его новая реальность: медитация как тренировка по игнорированию насмешливой тени в собственной душе.

— А если… если она станет больше? — тихо спросил он. — Если тень станет чётче?

Урахара вздохнул. Он посмотрел на Тессая, который молча, почти незаметно, покачал головой.

— Тогда, — сказал Урахара, и его голос стал очень тихим и очень твёрдым, — тогда мы будем знать, что замок начал ломаться. И нам придётся действовать гораздо быстрее. А пока… — он хлопнул в ладоши, и звук отозвался эхом в подвале, — пока давайте повторим попытку. На этот раз, когда почувствуете движение или услышите смешок… просто представьте, что это скрип половицы в старом доме. Не обращайте внимания. Ваша задача — не вступить в диалог с тенью. Ваша задача — услышать свой собственный голос сквозь её шум. Это самое важное, что вы можете сделать сейчас. Понятно?

Масато медленно кивнул. Его сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь к своему сбивчивому, но привычному ритму. Он снова закрыл глаза, погружаясь в темноту, навстречу отполированному залу, слабому пламени Хоко, упорядоченным слоям реяцу… и той живой, насмешливой тени в левом углу, которая ждала его возвращения.

_____________***______________

Прошло ещё несколько циклов сна, приёма пищи и изнурительных, почти бесплодных попыток медитации. Масато научился — не до конца, но научился — не вздрагивать от каждого шевеления той тени в левом углу своего внутреннего зала. Он научился воспринимать её насмешливые выдохи как бессмысленный шум, как скрип дерева в старом доме, как предсказал Урахара. Прогресс был микроскопическим: удавалось на несколько секунд дольше удерживать ровное, слоёное течение поверхностного реяцу, прежде чем всё снова сбивалось в клубок. Но это было что-то.

Однажды, после очередной такой сессии, когда Масато, обливаясь холодным потом, открыл глаза, Урахара не стал давать ему отдых. Он стоял на своём обычном месте, помахивая закрытым веером, и его взгляд был особенно проницательным.

— Довольно теории, Масато-сан, — заявил он. — Теория — это когда ты разглядываешь карту местности, сидя у камина. А нам нужно знать, сможете ли вы вообще ступить на эту землю. Пора проверить практику.

Масато медленно поднялся, ощущая привычную тяжесть в конечностях. «Практика. Какая практика может быть в моём состоянии?»

— Какую практику? — спросил он вслух, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало сомнение.

— Самую простую. Самую базовую, — ответил Урахара. Он сделал паузу, как бы давая словам вес. — Кидо. А если быть точнее — Хадо. Не номер девяносто и не сфера алого пламени. Самую первую искру. Зажигалку. Если угодно.

Он указал веером на пустое пространство перед Масато.

— Я хочу, чтобы вы вытянули руку. Сконцентрировались не на сложных формулах, не на ментальных образах. Просто на желании. Желании выпустить наружу крошечную, самую малую частицу своей духовной силы в её чистом, разрушительном аспекте. Искру. Ту самую, с которой когда-то начинали все шинигами в Академии. Можете?

Масато сглотнул. Кидо. Путь демона. То, что когда-то было его спасением, его козырем, его способом выжить, когда меч в руках дрожал от страха. Он не использовал его со времён… со времён того боя. Со времён падения. Мысль о том, чтобы снова призвать эту силу, вызывала не страх, а странную, ноющую пустоту. Как будто пытаться вспомнить мелодию, которую когда-то знал наизусть, но теперь слышишь лишь обрывки.

— Не знаю, — честно ответил он.

— Вот и проверим, — парировал Урахара. — Тессай.

Массивный шинигами вышел из тени и занял свою позицию сбоку. На этот раз его руки уже были готовы, пальцы слегка согнуты в первой фазе печати сдерживания. Он молча кивнул.

Масато посмотрел на свою правую руку. Она казалась обычной. Немного бледной от отсутствия солнца, с чёткими сухожилиями на тыльной стороне. Он медленно поднял её, вытянул перед собой, ладонью вперёд, пальцы слегка разведены. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от давящей тишины подвала, от присутствия двух опытных шинигами, от постоянного гула в груди.

Он сосредоточился на цели. Не на сложной формуле Хадо № 1 «Сё». Просто на желании. Желании выпустить наружу частицу своей силы. Вспомнить ощущение, когда реяцу собирается в кончиках пальцев, согревая их, сжимаясь в крошечный, готовый к выстрелу сгусток. Он представлял голубой огонёк, маленький, как кончик паяльной лампы. Чистый, ясный, его.

Он начал направлять реяцу. И сразу же всё пошло не так.

Раньше это был плавный, почти инстинктивный процесс: мысль — и сила отзывается, течёт по знакомым каналам. Теперь эти каналы были забиты. Как ржавые трубы. Его собственное реяцу, уже нестабильное, встретило сопротивление. Оно спотыкалось, цеплялось за что-то внутри, замедлялось. А из глубин, оттуда, где был узел и гул, отозвалось что-то другое.

Не сопротивление. Сопротивление было бы понятно. Это было… любопытство.

Чужая сила, тяжёлая, вязкая, похожая на смолу, пошевелилась. Не для того чтобы помешать. Скорее, она потянулась вслед за его попыткой, как тянется ребёнок за яркой игрушкой. Она попыталась влиться в поток его реяцу, смешаться с ним, стать его частью в этом действии.

Масато почувствовал панику. Он инстинктивно попытался отсечь это чуждое влияние, оттолкнуть его, сохранить чистоту намерения. Но это было как пытаться отделить масло от воды, когда они уже смешались.

Он открыл глаза. Его рука всё ещё была вытянута. Кончики пальцев начали слегка дёргаться, не от его воли. Не судорогой, а какими-то мелкими, отрывистыми подёргиваниями, будто под кожей бегали не мурашки, а крошечные насекомые.

— Концентрируйтесь на цели, Масато-сан, — прозвучал спокойный голос Урахары, но в нём уже слышалась лёгкая напряжённость. — Не на процессе. На огне.

Масато сглотнул, вцепился взглядом в пустоту перед ладонью. «Огонь. Голубой огонь. Мой огонь.»

Он собрал волю в кулак, выжал из себя последние крупицы концентрации и рванул поток реяцу вперёд, к кончикам пальцев, пытаясь протолкнуть его сквозь заторы, отсечь липкую чужеродность.

Из его пальцев что-то вышло.

Но это не была искра. И не голубой огонь. И не ударная волна, которую должно было создать «Сё».

Это была пелена. Тонкая, дрожащая, как нагретый воздух над асфальтом, но видимая. Она была тёмной, но не чёрной. Цвета застывшей крови, смешанной с сажей и чем-то маслянистым. Она вырвалась из его пальцев не вспышкой, а клубком, бесформенным сгустком, который завис в воздухе на мгновение, издавая тихое, противное шипение, будто жарилось мясо. От неё исходил жар, но не живительный жар пламени, а сухой, обжигающий, выжигающий кислород жар печи. Воздух вокруг неё исказился, заплыл маревом. Пелена дрожала, пульсировала, и на её поверхности на долю секунды проступили очертания — не птицы, не феникса, а чего-то рваного, клыкастого, с множеством несфокусированных «глаз».

Это длилось меньше секунды. Потом изнутри Масато, из самого центра груди, где сидел стабилизатор, рванула волна. Не боли, а чистой, безэмоциональной силы подавления. Ощущение было сродни мощному электрическому разряду, прошедшему по всем духовным каналам сразу, но направленному не наружу, а внутрь, на саму попытку выброса.

Тёмная пелена с хлопком схлопнулась, исчезла, не оставив после себя даже запаха гари. А Масато ахнул, и его рука, словно отброшенная невидимым ударом, дёрнулась назад. По всему телу прокатилась волна острой, пронзительной боли — не в мышцах, а где-то глубже, в самых корнях нервов, в тех местах, где душа соединяется с плотью. Ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени, упёршись ладонями в холодный камень пола. Дыхание перехватило. В глазах потемнело.

Он стоял на коленях, согнувшись, слушая, как его собственное сердце колотится где-то в горле, и чувствуя, как та чужая, смолистая субстанция внутри, отброшенная и подавленная, отступает обратно в глубины, унося с собой… Что? Разочарование? Досаду?

Урахара не двинулся с места. Но когда Масато, преодолевая головокружение, поднял на него взгляд, он увидел на лице бывшего капитана то, чего не видел раньше: явную, нескрываемую обеспокоенность. Не тревогу, а именно холодную, расчётливую обеспокоенность учёного, чей эксперимент только что вышел на новый, непредсказуемый уровень.

— Интересно, — произнёс Урахара наконец, и его голос был тише обычного. — Совсем не то, чего я ожидал.

Тессай, стоявший сбоку, опустил руки. Барьер не понадобился, потому что угроза была подавлена изнутри, ещё до того, как обрела реальную форму.

— Стабилизатор сработал на пресечение, — констатировал Тессай своим низким, басовитым голосом. — Но сама попытка материализации… это не остаточная энергия. Это активная форма.

— Да, — согласился Урахара, подходя ближе. Он не предлагал Масато помочь подняться. Он изучал его, склонившегося на полу. — Это не просто эхо. Это не тень. Это была… попытка проявиться. Вместо вашей силы. Подменив её собой. Используя ваш импульс, ваше намерение как трамплин.

Масато, отдышавшись, с трудом поднялся с колен. Руки всё ещё дрожали.

— Что это было? — его голос звучал хрипло. — Это… оно?

— Фрагмент. Самый внешний, самый агрессивный фрагмент того, что внутри, — ответил Урахара. — Когда вы попытались вызвать чистое Хадо, вы непроизвольно задели ту часть вашей духовной системы, которая сейчас… заражена. И эта часть попыталась ответить. Не вашим языком. Своим. — Он помолчал. — Это плохо. Но не катастрофично. Стабилизатор держится. Он не дал ей оформиться. Но…

Он не договорил. Вместо этого махнул рукой.

— Отдохните. Час. Потом попробуем снова.

_____________***______________

Час прошёл в тягостном, давящем молчании. Масато сидел, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и пытался не думать о том, что только что произошло. Ощущение той тёмной, шипящей пелены, её чужеродного жара, было выжжено в памяти. Это было хуже, чем видения внутреннего мира. Это была попытка вторжения в реальность.

Когда Урахара снова появился, его лицо было непроницаемым.

— Второй подход, — объявил он. — На этот раз — без концентрации на силе. Только на форме. Попробуйте вызвать не ударную волну, а… ощущение щита. Самого лёгкого барьера. Просто намерение защититься. Мы посмотрим, как отреагирует система.

Масато кивнул. Он поднялся, чувствуя, как каждая кость ноет от усталости и последствий того внутреннего «разряда». Он снова вытянул руку, но на этот раз не вперёд, а в сторону, как бы прикрываясь. Он закрыл глаза, отсекая внешний мир. Он не пытался генерировать силу. Он пытался представить перед собой тончайшую, прозрачную плёнку. Не барьер Бакудо, а просто мысленную преграду. Намерение защиты. Чистое, простое.

И снова, как и в прошлый раз, его собственное реяцу отозвалось вяло, с трудом. И снова из глубин потянулось то чуждое любопытство. Но на этот раз оно вело себя иначе. Оно не пыталось смешаться. Оно стало обволакивать его намерение, изучать его. Масато чувствовал, как эта чужая субстанция скользит вокруг его мысленного образа щита, ощупывает его, пытается понять его структуру.

А затем — оно попыталось его скопировать.

Не точно. Не для защиты. Оно взяло саму идею «формы», «границы», исказило её и попыталось проецировать наружу, используя его, Масато, как источник энергии.

Он открыл глаза, чтобы прервать процесс, но было уже поздно.

На его лице, на левой щеке, прямо под скулой, воздух задрожал. Не свет, не тьма — просто искажение, будто пространство в этом месте нагрелось докрасна и вот-вот расплавится. Из этого искажения, будто прорастая сквозь кожу, показался фрагмент.

Не полноценная маска. Осколок. Половина клюва. Той самой совино-звериной клювовидной формы, что была у монстра в его кошмарах и в реальности. Он был костяным, бело-кремовым, с глубокими, чёрными, как смоль, трещинами. Он висел в воздухе, прилепленный к его щеке, не касаясь кожи, но являясь её продолжением. Всего на миг. Меньше, чем мгновение.

Но этого мгновения хватило.

Когда фрагмент маски проявился, из него хлынуло давление. Не сила в привычном смысле, не реяцу, а чистая, нефильтрованная тяжесть пустоты. Оно не было направленным. Оно просто было. Оно заполнило пространство подвала, как вода, заливающая отсек тонущего корабля. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания. Каменные плиты под ногами Масато затрещали, не выдерживая духовной нагрузки. Матовые светящиеся шары под потолком замигали, их холодный свет исказился, стал рваным, болезненным.

Масато не кричал. Он не мог. Это давление давило не на тело, а на самую душу. Он чувствовал, как его сознание, его «я», сжимается под этим весом, становясь крошечным, беспомощным шариком где-то в глубине черепа. А всё остальное пространство внутри него занимало нечто иное — холодное, голодное, и на миг безумно радостное от этой крошечной, секундной свободы.

Тессай среагировал мгновенно. Его руки взметнулись, пальцы сложились в сложную, мгновенную печать. Он не кричал заклинания. Он просто выдохнул силу.

«Бакудо № 81: Данку!»

Прямо перед Масато, отделяя его от остального подвала, взметнулась стена света. Не яркого, а тусклого, серого, абсолютно непроницаемого. Она была похожа на кусок ночного неба, вырезанный и поставленный вертикально. Давление, исходящее от фрагмента маски, ударило в этот барьер. Звука не было. Было ощущение глухого, мощного удара, от которого дрогнул весь подвал. Пыль посыпалась с потолка, со стеллажей загремели и зазвенели приборы.

Барьер Данку выдержал. Давление, не имея выхода, сжалось, отступило обратно к своему источнику.

Фрагмент маски на щеке Масато дрогнул, потрескался ещё сильнее и рассыпался в прах, который тут же испарился, не оставив следов.

Давление исчезло так же внезапно, как и появилось.

Масато рухнул на пол, уже не на колени, а плашмя. Сознание уплывало куда-то в тёмную, тёплую пучину. Последним, что он успел почувствовать перед тем, как провалиться в небытие, был не страх и не боль. Это была волна… удовлетворения. Глумливого, хищного, абсолютно чуждого удовлетворения, исходившего из тех самых глубин, где гудел зверь. На миг ему показалось, что он слышит тот же самый беззвучный смешок, только на этот раз — громче, радостнее.

_____________***______________

Очнулся он не на каменном полу, а на той же узкой кровати в своей нише. В горле стоял вкус меди и пепла. Голова раскалывалась. Он лежал, уставившись в тёмный каменный потолок, и слушал тишину. Точнее, гул. Гул был прежним. Никаких новых оттенков. Казалось, ничего и не происходило.

В дверном проёме ниши появилась тень. Урахара вошёл без стука. Он нёс в руках простой деревянный стул, поставил его у кровати и сел, откинувшись на спинку. На нём не было шляпы. Его лицо при тусклом свете одинокой свечи, горевшей в углу ниши, выглядело усталым и очень серьёзным. Он смотрел на Масато не как учёный на образец и не как врач на пациента. Его взгляд был… человеческим. Усталым, озабоченным, лишённым всякой маскировки.

Долгое время они молчали. Масато не было сил говорить. Урахара, казалось, собирал мысли.

— Я ошибался, — наконец произнёс Урахара. Его голос был тихим, ровным, без привычных интонационных игр. — Не в диагнозе. Не в методе стабилизации. В классификации.

Он сделал паузу, его глаза были прикованы к потолку над головой Масато, будто он читал ответы в трещинах на камне.

— То, что внутри вас, Масато… это не похоже ни на одну из известных мне форм пустотной контаминации. Я видел… И вы видели ту пустификацию. Это было как вирус — он атаковал душу извне, пытался её переписать, подчинить. Я видел… Многое. У всего была… логика. Цепочка причин и последствий. Путь деградации или эволюции.

Он перевёл взгляд на Масато.

— То, что проявилось сегодня… это не деградация. И не эволюция. Это нечто иное. Это не маска, которая нарастает на душу. Это не пустота, которая выедает её изнутри. Это… — он искал слово, — это паразит. Но не биологический. Духовный паразит, который не хочет убивать хозяина. Он хочет… с ним слиться. Использовать его форму, его потенциал, но говорить на своём языке. Проявлять свою природу. Та форма, что пыталась вырваться вместо вашего Хадо… та тень, что смеётся в вашем внутреннем мире… даже этот осколок маски… Это не попытка уничтожить Масато Шинджи. Это попытка… стать им. Но другим. Совершенно другим.

Он выдохнул, и в этом выдохе звучала глубокая, профессиональная досада человека, столкнувшегося с чем-то, что не вписывается ни в одну из его книг.

— И самое странное… такая форма не должна была выжить. Конечно же, я уже понял, что это дело рук нашего очкастого знакомого. Только он способен превратить шинигами в чудовище. Инфекция Айзена, которую использовали в ту ночь, была более слабой, чем ту, что использовали на вас. То, что случилось с вами в Сейрейтее — эта новая «инфекция» Айзена… в обычных условиях, в мире живых, без постоянного притока высокой духовной энергии, она должна была либо убить вас, либо деградировать в нечто простое, примитивное. Но вы были в Сейрейтее. Духовная среда была перенасыщена. И вместо того чтобы умереть или упроститься… она… она акклиматизировалась. Она встроилась в вас на таком уровне, на котором, по всем теоретическим выкладкам, встроиться невозможно. Она использует вашу собственную духовную цепь как каркас. И теперь…

Он замолчал, снова глядя в потолок.

— Теперь у вас внутри сидит не чудовище, Масато. У вас внутри сидит… инопланетянин, так сказать. Существо из иной духовной реальности, которое по воле случая и чужого злого умысла оказалось здесь, нашло в вас дом и теперь пытается этот дом перестроить под себя. А стабилизатор… стабилизатор — это не лекарство. Это попытка укрепить стены и поставить замок на дверь в надежде, что инопланетянин внутри не разберётся, как дверь открывается.

Он наклонился вперёд, положив локти на колени, и посмотрел Масато прямо в глаза. В его взгляде не было страха. Была усталая, тяжелая решимость.

— И теперь нам с вами предстоит выяснить, Масато-сан, что это за инопланетянин. Что он хочет. И можно ли с ним как-то… договориться. Потому что просто так он не уйдёт. И умирать вместе с ним — не самый рациональный выход. По крайней мере, для меня.

Он откинулся на спинку стула, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее его старую, кривую ухмылку, но лишённое всякого веселья.

— В общем, добро пожаловать в самый странный и неприятный клуб на свете, Масато-сан. Клуб носителей того, что должно было умереть, но выжило. Рад, что вы с нами.

_____________***______________

Последствия второй, катастрофической попытки давали о себе знать весь следующий условный день. Масато чувствовал себя так, будто его духовное тело прошло через гигантские духовные жернова. Каждое движение, даже моргание, отзывалось глухой, разлитой болью где-то на стыке плоти и души. Гул в груди не утихал, но стал более… осторожным. Будто то, что сидело внутри, тоже было потрясено мощью подавления и теперь выжидающе притаилось, оценивая ущерб. Но ощущение чуждого удовлетворения, той радости от секундной свободы, висело в памяти липким, отвратительным осадком.

Урахара почти не показывался. Лишь Тессай дважды приносил еду и питьё — простую рисовую кашу и тёплую воду с травяным отваром, пахнувшую полынью и мёдом. Гигант шинигами не говорил ни слова, лишь молча ставил поднос и так же молча удалялся, его взгляд, обычно суровый, сейчас был отстранённым, погружённым в какие-то собственные расчёты.

Масато лежал на кровати, глядя в потолок, и его мысли, обычно такие чёткие и аналитические, теперь метались, как перепуганные птицы в клетке. «Инопланетянин. Паразит. Не маска, не пустота. Нечто иное». Слова Урахары звенели в ушах, находя отклик в каждом новом воспоминании о тёмной пелене, о костяном осколке, о давящей тяжести. Он пытался представить это «иное», но разум отказывался, давая сбой, подсовывая лишь образы из кошмаров — белый песок, пустотные глазницы, искажённые формы.

Под вечер, если здесь было что-то похожее на вечер, Урахара снова вошёл в нишу. Он выглядел ещё более уставшим, чем накануне. Под глазами залегли тёмные круги, но глаза горели тем же холодным, неугасимым огнём аналитического ума.

— Встаньте, — сказал он без предисловий. Его голос был сухим, лишённым интонаций. — Мы не можем позволить себе роскошь долгого восстановления. Каждая минута, которую вы проводите в пассивности, — это минута, которую оно использует, чтобы лучше изучить свою тюрьму и… вас. Мы должны двигаться вперёд. Пусть и ползком.

Масато, превозмогая протест каждой клетки своего существа, поднялся с кровати. Ноги едва держали его.

— Куда? — спросил он, и голос его звучал хрипло, как после долгого молчания.

— Никуда, — ответил Урахара. — Мы остаёмся здесь. Но сегодня мы меняем тактику. Никаких попыток материализации. Никаких вызовов силы. Никаких образов. Сегодня — только одно. Слушание.

Он повернулся и вышел из ниши. Масато, шатаясь, последовал за ним обратно в главный зал подземной площадки. Тессай уже ждал там, стоя у своего обычного места. Каменный пол на площадке был чист, следы трещин от вчерашнего давления казались заделанными свежим, более тёмным раствором. Воздух всё ещё нёс в себе лёгкий запах озона и перегретого камня.

— Садитесь, — указал Урахара на центр площадки. — Спина прямая. Руки на коленях. Глаза открыты или закрыты — как вам будет комфортнее. Ваша задача сегодня — не пытаться управлять. Не пытаться отсекать. Не пытаться даже медитировать в привычном смысле. Ваша задача — дышать. И слушать.

Масато опустился на холодный камень, приняв указанную позу. Казалось, холод проникал сквозь тонкую ткань штанов сразу к коже.

— Слушать что? — спросил он. «Свой гул? Своё бешеное сердце? Смешки тени?»

— Себя, — ответил Урахара. Он начал медленно расхаживать по кругу вокруг Масато, его шаги были бесшумными на камне. — Но не голос разума. Не внутренний монолог. Голос… фундамента. Тот самый тихий, серебристый тон, который вы на мгновение уловили раньше. Тон вашей собственной, незамутнённой духовной сути. Сейчас он заглушён. Забит шумом системы, гулом стабилизатора, рычанием паразита. Но он есть. Как тиканье самых точных часов под рёвом урагана. Его нужно найти. Услышать. И, услышав, просто… держаться за него. Как за спасательный круг в бушующем море. Это не даст вам силы. Это не защитит. Но это напомнит вам, кто вы есть. И это, в данных обстоятельствах, может оказаться важнее любой силы.

Он остановился прямо перед Масато, глядя на него сверху вниз.

— Начните с дыхания. Обычного, физического. Вдох. Выдох. Не пытайтесь контролировать реяцу. Просто дышите. И на каждом выдохе мысленно отбрасывайте всё, что не является вами. Шум. Гул. Давление. Ощущение инородного тела внутри. Всё это — фон. Ваша цель — пробиться сквозь этот фон к тишине. К той точке тишины внутри себя, которая была всегда. До всего этого.

Масато закрыл глаза. Он не хотел видеть ни тяжёлый, сосредоточенный взгляд Тессая, ни аналитическое лицо Урахары. Он сделал глубокий, медленный вдох. Воздух в подвале был прохладным, с привкусом пыли. Он задержал его на секунду в лёгких, затем так же медленно выдохнул. На выдохе он попытался представить, как вместе с воздухом из него уходит напряжение, уходит остаточная боль, уходит навязчивое внимание к тому гулу в груди.

Это было невероятно трудно. Каждый вдох казался слишком громким в тишине зала. Каждый выдох — слишком коротким. А гул… гул никуда не девался. Он был константой. Его нельзя было «отбросить». Он был основой, на которой теперь покоилось всё его существо.

Но он продолжал. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он перестал бороться с гудом. Он просто признал его существование, как признают шум дождя за окном. Фон. Неприятный, но неизбежный фон. И в этом фоне он начал искать… тишину. Ту самую, что была до падения, до маски, до Сейрейтея. Тишину сада при лунном свете. Тишину сосредоточенности над свитком Кидо. Тишину, в которой слышно было лишь собственное, ровное биение сердца и тихий шелест пламени Хоко.

Сначала ничего. Лишь нарастающее раздражение от собственной беспомощности. Затем, после десятого, может, двадцатого цикла дыхания, ему показалось, что гул чуть отодвинулся. Не физически, а… психологически. Он перестал быть в центре внимания. И в образовавшейся ментальной пустоте проскользнуло что-то ещё. Очень слабое. Не звук, а скорее ощущение звука. Что-то вроде высокого, чистого звона, такого тихого, что его можно было принять за звон в собственных ушах от напряжения.

«Это? — подумал он, едва не потеряв хватку. — Это оно? Этот тон?»

Он не потянулся к нему. Он не попытался его усилить. Он просто заметил его присутствие. Как заметил бы одинокую звезду на засвеченном городском небе. Она была. И этого было достаточно, чтобы в груди, сжатой холодным узлом страха и отчуждения, теплянулась крошечная искорка… не надежды. Признания. Признания того, что он всё ещё здесь. Под всем этим слоем чуждости, боли и ужаса, он, Масато Шинджи, всё ещё существовал. Его тихий, серебристый тон всё ещё звучал, заглушённый, но не заглушённый до конца.

Именно в этот миг абсолютной, хрупкой концентрации, в этот миг, когда он почти коснулся того самого спасательного круга, фон изменился.

Гул не усилился. Он… сфокусировался.

Из общего, низкого, равномерного рычания выделилась волна. Не удар, не попытка вырваться. Словно то, что внутри, заметило его ускользающее внимание, заметило его попытку найти опору вне его, и… заинтересовалось. Заинтересовалось всерьёз.

И тогда из глубины этого сфокусированного гула, сквозь все слои духовного шума, прямо в самый центр его сознания, лёг один-единственный звук. Не шипение. Не смешок. Не бессмысленный рёв.

Слово.

Оно было искажённым, протяжным, словно произнесённым сквозь толщу воды и песка. Но оно было членораздельным. Оно было осмысленным. И самое ужасное — оно было произнесено голосом. Тембр этого голоса заставил всё внутри Масато сжаться в ледяной ком.

Это был его собственный голос. Тот, что звучал у него в голове, когда он думал. Тот, что он слышал, когда говорил вслух. Но искажённый до неузнаваемости. Лишённый всех привычных интонаций — сдержанности, усталой иронии, спокойной уверенности. В этом искажённом эхе его голоса была лишь плоская, безэмоциональная констатация, смешанная с каким-то металлическим, чуждым резонансом. Пародия. Мерзкая, отвратительная пародия на него самого.

Оно произнесло всего одно слово. Его имя.

«Масато…»

Имя прозвучало не как обращение. Не как вопрос. Как констатация факта. Как если бы кто-то, впервые обнаружив табличку на двери, медленно, по слогам, прочёл написанное на ней, пробуя звук на вкус.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Всё хрупкое равновесие, всё сосредоточение, вся найденная тишина — рассыпались в прах. Зрачки Масато расширились настолько, что радужные оболочки почти исчезли, оставив лишь огромные, чёрные дыры, полые ужаса. Дыхание захлебнулось в горле. Ощущение было таким, будто его душу облили ледяной водой, а затем пропустили через неё мощный электрический разряд. Он не упал. Он застыл, скованный ледяным параличом, внутри которого бешено колотилось сердце, а сознание, словно потерпевший кораблекрушение, цеплялось за обломки, чтобы не утонуть в чёрной, холодной волне чистого, неразбавленного омерзения и страха. Он слышал, как далеко-далеко, будто из другого конца длинного туннеля, донёсся резкий, отрывистый окрик Урахары и низкий, гулкий голос Тессая, начавшего быстро и чётко произносить слова заклинания.

Но это было далеко. Реальностью было лишь это одно слово, отзвучавшее внутри его черепа, и леденящее знание, которое оно несло: оно знает его имя. Оно пользуется его голосом. Оно учится.

Из его груди, там, где сидел стабилизатор, снова рванула волна подавления. На этот раз она была менее резкой, более… точечной. Она не била током по всей системе. Она сфокусировалась на том самом месте, откуда пришло слово, и заглушила его, словно набросив на источник звука тяжёлую, звукопоглощающую ткань. Гул, сфокусировавшийся на миг, рассыпался, снова став равномерным, фоновым рычанием.

Паралич отпустил. Масато согнулся пополам, упираясь лбом в холодный камень пола, и его тело выгнула судорожная, беззвучная рвота. Из горла не вышло ничего, кроме воздуха и слюны. Физически он почти не пострадал. Душевно… он чувствовал себя осквернённым. Ограбленным. У него украли последнее убежище — его собственный внутренний мир, его собственный голос.

Он лежал, прижавшись лбом к полу, и слушал, как его собственное дыхание постепенно выравнивается, а в ушах звенит от перенапряжения. Шаги приблизились. Он не поднял головы. Он видел только сандалии Урахары, остановившиеся прямо перед ним.

Долгое время стояла тишина. Даже Тессай перестал бормотать заклинания. Подвал замер, будто затаив дыхание.

Когда Урахара наконец заговорил, его голос был тише шепота, но каждое слово падало на камень с весом свинцовой печати.

— Мы на границе, Масато-сан.

Масато не ответил. Он не мог.

— То, что только что произошло… это не рефлекс. Не эхо. Это коммуникация. Примитивная, но осмысленная. Оно идентифицировало вас. Оно использовало вашу собственную ментальную архитектуру, чтобы произнести идентификатор. — Урахара сделал паузу, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не просто обеспокоенность, а нечто вроде… профессионального страха. Страха исследователя, вышедшего за пределы карты. — Я не могу это контролировать. Стабилизатор может подавить вспышку активности, попытку физического проявления. Но он не может фильтровать мысленные образы, эхо в сознании. Он не может помешать ему… учиться. Наблюдать. И, видимо, имитировать.

Масато медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза всё ещё были слишком широко раскрыты, в них читалась не паника, а глубокая, опустошённая ясность.

— Что теперь? — его голос был хриплым шёпотом.

Урахара смотрел на него. В его тёмных глазах бушевала буря расчётов, гипотез, отброшенных вариантов.

— Теперь, — сказал он наконец, и слова его звучали как приговор, — нам придётся искать тех, кто уже слышал подобный голос. Или… нечто достаточно близкое к нему.

Он отвернулся, глядя в тёмный угол подвала, где стояли его стеллажи с приборами и свитками.

— Моих знаний, моих инструментов… недостаточно. Я могу держать стену. Я могу чинить замок, когда он скрипит. Но я не могу понять, что говорит то, что за дверью. А чтобы бороться с чем-то, нужно сначала понять его язык. Его природу.

Он обернулся обратно к Масато, и в его взгляде была странная смесь — сожаление, решимость и та самая, знакомая, искривлённая ухмылка, на этот раз полная горькой иронии.

— Похоже, наше уединение подходит к концу, Масато-сан. Пора выходить в свет. Точнее, в ту его часть, где обитают… специалисты по непонятному. Готовьтесь. Дни тишины, даже такой шумной, как здесь, закончились.

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь, оставив Масато сидеть на холодном камне в подвале, где только что его имя было произнесено чужим голосом, который был его собственным, и где теперь висела тяжёлая, невысказанная угроза: граница пройдена. Впереди — неизвестность, и в этой неизвестности уже говорили на языке, который он начинал ненавидеть.