Блич: Целитель

Глава 80. Против бога

Тишина, наступившая после пророческих слов Айзена, была не мирной. Она была предгрозовой, насыщенной невысвобожденной энергией, как туго натянутая тетива гигантского лука. И эту тишину разорвал не крик, не заклинание. Её разорвал шаг. Всего один шаг Генрюусая Ямамото.

Он не побежал. Он не воспользовался Шунпо. Он просто шагнул вперёд. Но в этом шаге была сконцентрирована тяжесть тысячелетий, ярость солнца и неумолимость тектонического сдвига. Земля под его ногой не треснула — она испарилась в радиусе метра, оставив после себя идеально гладкую, оплавленную воронку. Хигаши: Кёкудзитсу дзин — Меч Восходящего Солнца — уже работал. Чёрное, обугленное лезвие Занка но Тачи даже не светилось. Оно было воплощённой пустотой, куда было втиснуто всё пламя мира. И всё, к чему оно прикасалось, просто переставало существовать.

Айзен, ещё секунду назад аналитически наблюдавший, среагировал с присущей ему сверхчеловеческой скоростью. Он отпрыгнул назад, его тело растворилось в вспышке перемещения. Но Ямамото даже не стал его преследовать. Он просто продолжил идти. Его вторым шагом он настиг точку, где только что был Айзен. И там, где ступила его нога, не осталось ничего. Ни пыли, ни молекулы воздуха — лишь идеальная пустота, затягивающаяся с шипением из окружающего пространства.

Айзен материализовался в двадцати метрах, его лицо было бесстрастно, но в его глазах промелькнула тень переоценки. Он поднял руку, и пространство перед ним исказилось, сгустившись в полупрозрачный, дрожащий барьер — попытка манипуляции реальностью, чтобы остановить неостановимое.

Ямамото не стал рубить барьер. Он просто поднял своё чёрное лезвие и опустил его остриём в землю перед собой. Не для удара. Для заявления.

Клинок вошёл в землю беззвучно. И от точки соприкосновения во все стороны, на сотни метров, поползла волна… ничего. Пласт земли, бетона, обломков зданий, глубиной в десятки метров, просто растворился, как рисунок на песке, смытый волной. Образовался гигантский, идеально ровный котлован с зеркально-гладкими, оплавленными стенками. Айзен, стоявший на краю, вынужден был отступить ещё дальше, его барьер треснул и рассыпался, не выдержав контакта с абсолютным уничтожением.

— Ты думаешь, пространство спасёт тебя? — прогремел голос Ямамото. Он выдернул лезвие из земли. — Пространство — тоже материя. А материя перед этим пламенем — ничто.

В этот момент Айзен контратаковал. Он не стал метать энергию. Он сам стал оружием. Его тело вспыхнуло ослепительным светом, и он ринулся вперёд со скоростью, сравнимой со скоростью мысли, его рука, держащая клинок сконцентрированного рэяцу, нацелилась прямо в сердце Ямамото. Это была атака, способная пронзить гору.

Она не достигла цели. За сантиметр до тела Ямамото она уперлась во что-то невидимое. Воздух вокруг старого командующего закипел. Не метафорически. Он буквально всколыхнулся, заплавал волнами нестерпимого жара, и на миг стала видима аура, окутывавшая Ямамото, как одеяние. Ниси: Дзандзицу Гокуи — Адское Одеяние Заката. Пламя его духовной силы, сжатое до температуры в пятнадцать миллионов градусов, облекало его, делая любое приближение смертельным. Даже на расстоянии в десятки метров Айзен почувствовал, как его собственная духовная защита начала кипеть под этим жаром. Его атака рассыпалась, не достигнув цели, как снежинка в доменной печи.

Ямамото даже не пошевельнулся. Он просто повернул голову и посмотрел на Айзена, и в его взгляде читалось: «Попробуй ещё».

Айзен отскочил, его одежда на руке обуглилась и осыпалась. На его лице впервые за всю битву появилось выражение не расчёта, а напряжения. Он оказался в позиции жука, которого пытается раздавить сапог гиганта. Его манипуляции пространством были бесполезны против пламени, уничтожающего саму материю. Его скорость — бесполезна против защиты, испаряющей всё на подходе. Его превосходный интеллект впервые не находил решения.

И тут, высоко в небе, сияющее голубое солнце — Масато в форме Тэнсэй Хоко — сделало своё движение. Оно не атаковало. Один из его огненных «перьев» отделился от крыла и, подобно падающей звезде, спикировал вниз. Но не в Айзена. Он вонзился в спину Ямамото, прямо между лопаток.

Это не было ударом. Это было вливанием. Струя голубого, целительного пламени проникла в тело старого командующего. И Ямамото, чьё лицо до этого было искажено яростным напряжением от удержания двух чудовищных техник банкая и адского одеяния, на мгновение расслабился. Глубокие морщины вокруг его глаз сгладились. Его дыхание, ставшее тяжёлым от невероятной концентрации, выровнялось. Даже его духовное давление, и так колоссальное, стало казаться более… устойчивым. Масато не лечил раны — их не было. Он лечил усталость. Он подпитывал сам источник силы Ямамото, давая ему возможность дольше выдерживать непосильную даже для него ношу собственного банкая.

Ямамото не обернулся. Не кивнул. Он просто сделал ещё один шаг вперёд, и в этом шаге появилась новая, страшная уверенность. Теперь он мог позволить себе не просто защищаться. Он мог наступать.

Он снова занёс Занка но Тачи. Айзен, видя это, приготовился к ещё одному прыжку, рассчитывая траекторию. Но в этот момент Масато-феникс действовал. Из его сияющего ядра вырвался не перо, а сгусток голубого пламени, сформированный в подобие гигантского копья. Оно не летело с бешеной скоростью. Оно летело медленно, но по траектории, которая перекрывала Айзену наиболее логичный путь отступления. Это была не атака на поражение. Это была помеха. Вынужденный выбор: либо принять на себя удар этого странного, целительного, но оттого не менее мощного пламени, либо изменить траекторию и попасть под готовый удар Ямамото.

Айзен выбрал третье. Он остановился на месте и выбросил вперёд руку, создав перед собой многослойный, искрящийся барьер, чтобы блокировать голубое копьё. На долю секунды его внимание, его рэяцу, было приковано к угрозе сверху.

Этой доли секунды хватило.

Ямамото был уже рядом. Его чёрное лезвие описало короткую, невероятно быструю дугу. Айзен, почувствовав опасность в последний миг, попытался уклониться, но Хигаши: Кёкудзитсу дзин не оставлял места для ошибок. Лезвие не задело его тело. Оно прошло в миллиметре от его плеча. Но этого миллиметра хватило.

Часть белого рукава Айзена, его кожа под ним и, что важнее, тонкий слой его духовной защиты в этой точке — просто исчезли. Не было крови, не было крика боли. Была лишь идеально гладкая, словно отполированная поверхность на его плече, на месте которой секунду назад была плоть и ткань. Айзен отпрыгнул на огромное расстояние, его глаза впервые за всю битву широко раскрылись от чисто физиологического шока и боли. Он посмотрел на своё плечо, на эту пустоту, которую не могла заполнить даже его чудовищная регенерация, ибо там нечего было регенерировать — материя была стёрта из реальности.

Он поднял взгляд. На него смотрели двое. С земли — старый бог войны в облаке испаряющего всё жара, с лезвием абсолютного конца в руке. С неба — сияющий феникс-целитель, чьё пламя давало старому богу второе дыхание и чьи атаки вынуждали его, Айзена, делать ошибки.

Впервые за бессчётные века Айзен Сосуке почувствовал не угрозу. Он почувствовал давление. Давление непредвиденного альянса, который его собственная гордыня и эксперименты помогли создать. Он стоял не перед врагом, а перед последствиями. И эти последствия шагали на него с шагом, испаряющим землю, и парили над ним с крыльями, дарующими жизнь.

Воздух над опустошённой землёй уже не был просто средой. Он стал ареной для двух титанических противоречий. С одной стороны — ничто, абсолютный вакуум и испепеляющий жар, исходящие от Ямамото, стоящего в своём Ниси: Дзандзицу Гокуи, Адском Одеянии Заката. С другой — плотная, тягучая, искажённая воля, излучаемая Айзеном, который теперь держал дистанцию, его раненое плечо дымилось странным, холодным паром, но его глаза снова стали холодными и расчётливыми. Боль была лишь новым входным параметром в его уравнение боя.

Ямамото больше не шёл. Он стоял, как скала посреди бушующего моря его собственного пламени. Его чёрное лезвие Занка но Тачи было опущено. Но напряжение в его старой, мощной фигуре говорило о том, что это затишье — лишь подготовка. Он дышал глубоко и ровно, и с каждым вдохом адское одеяние вокруг него пульсировало, как живое, выбрасывая в окружающее пространство волны невидимого жара, от которых воздух дрожал, как марево в знойный день.

— Ты прячешься за пространством, — прогремел голос Ямамото. Звук шёл не из его горла, а, казалось, из самой раскалённой атмосферы вокруг него. — Прячешься за иллюзиями. За хитростью. Но против этого пламени хитрость — лишь бумага.

Айзен не ответил. Его рука, неповреждённая, медленно потянулась к бедру, где в ножнах покоился его собственный дзанпакто. Он не произнёс команды освобождения. Он просто вынул его. Обычную, на первый взгляд, катану с прямой гардой. Но в его руке этот клинок казался не оружием, а инструментом. Продолжением его воли, а не души. Он принял классическую стойку, лезвие направлено вперёд, остриём — прямо на Ямамото. Это был жест не фехтовальщика, готовящегося к дуэли, а хирурга, выбирающего точку для разреза.

— Сила без разума, Ямамото-сан, — наконец произнёс Айзен, его голос был спокоен, но в нём теперь не было снисходительности. Была лишь холодная констатация. — Это именно то, что отделяет нас. Ты — олицетворение слепой, необузданной мощи. Я же — её режиссёр.

Ямамото ответил действием. Он не стал спорить. Он взмахнул своим чёрным лезвием. Но не для удара вперёд. Он описал им широкую горизонтальную дугу прямо перед собой, слева направо. Движение было плавным, почти медленным, как движение косы.

И мир перед ним взорвался. Нет, не взорвался. Он исчез. От взмаха лезвия отделилась и понеслась вперёд гигантская, невидимая глазу волна. Не огня в привычном смысле. Волна концентрированной пустоты, наполненной абсолютной жаждой уничтожения. Кита: Тенчи Каидзин — Мир, Обращённый в Пепел. Она не горела, не сверкала. Она просто стирала. Всё, что было на её пути, — обломки, пыль, сам воздух, — бесследно растворялось, оставляя за собой полосу идеально чистого, мёртвого пространства. Волна неслась прямо на Айзена, расширяясь, чтобы накрыть все возможные пути отступления.

Айзен не стал отступать. Он даже не попытался уклониться с помощью Шунпо. Он стоял на месте. Его неповреждённая рука с мечом оставалась в стойке. Но за его спиной, в воздухе на уровне затылка, вспыхнуло едва заметное свечение. Сложный, шестигранный узор, похожий на пчелиные соты, проявился на долю секунды и тут же стал невидимым. Но его присутствие ощущалось — как стальная плита, внезапно возникшая в пустоте.

Волна Тенчи Каидзин достигла его. Она обрушилась не на него, а на ту невидимую точку в воздухе за его спиной. И случилось невероятное. Шестигранный узор вырос. Он мгновенно расширился, превратившись из точки в огромный, полупрозрачный, переливающийся всеми цветами радуги щит, который полностью прикрыл спину Айзена, а затем, изгибаясь, начал обтекать его бока, пытаясь сомкнуться спереди. Миллион Щитов. Каждый шестигранник в этом барьере вибрировал с чудовищной частотой, рассеивая, поглощая и перенаправляя чудовищную энергию атаки. Волна уничтожения билась о него, как цунами о скалу. Она не могла пробить — она разбивалась на миллионы ручейков энергии, которые растекались по поверхности щита и рассеивались в пространстве, не причинив Айзену вреда. Земля под ним и на несколько метров позади была стёрта в ничто, но он сам стоял невредимым в маленьком островке уцелевшей реальности.

Даже Ямамото, обычно невозмутимый, слегка приподнял бровь. Его атака, способная бесследно стереть с лица земли целый район, была остановлена… щитом.

И в этот момент, пока щит поглощал остатки атаки, Айзен атаковал сам. Он не стал двигаться. Он просто исчез с места и появился уже в двух метрах от Ямамото, сбоку, вне прямой видимости чёрного лезвия. Его обычная катана в его руке вспыхнула холодным, серебристым светом. Это не было иллюзией Кёка Суйгэцу. Это была чистая, сконцентрированная духовная энергия, закалённая его волей до остроты, способной резать пространство. Он нанёс удар — быстрый, точный, молниеносный, прямо в бок Ямамото, туда, где, как он рассчитал, Адское Одеяние могло быть чуть тоньше под давлением поддержания двух техник банкая.

Клинок Айзена встретился с невидимым пламенем Дзандзицу Гокуи. Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в ледяную воду. Клинок не сломался. Он даже не расплавился сразу. Он вонзился в слой сконцентрированного жара, преодолевая его с чудовищным усилием. Ямамото почувствовал удар — не физический, а духовный. Это было как если бы иглой холодного разума ткнули прямо в его пылающую душу. Адское Одеяние выдержало, но Ямамото непроизвольно сделал шаг в сторону, нарушив свою идеальную стойку. На его боку, в месте удара, на миг проступило красное пятно — не рана, а знак того, что защита была продавлена, хоть и не пробита.

Высоко в небе Масато-феникс отреагировал мгновенно. От его сияющего тела отделился не сгусток, а целый дождь голубых искр. Они устремились вниз, но не в Айзена. Они обрушились на Ямамото, впитываясь в его тело, особенно концентрируясь вокруг того места, где пылало красное пятно. Целительное пламя работало на упреждение, гася вторжение чужеродной, холодной энергии Айзена и восстанавливая целостность духовного барьера Адского Одеяния. Ямамото выпрямился. Его взгляд, полный новой, ледяной ярости, снова нашёл Айзена.

Айзен, видя, что удар не достиг цели, уже отступил, его щит Эскудо, выполнив свою задачу, снова свернулся в невидимую точку у него за спиной. Он смотрел на свой клинок. Его кончик был раскалён докрасна и слегка деформирован. Он коснулся пламени в пятнадцать миллионов градусов и выжил. Это было достижение. Но недостаточное.

— Твоя защита… интересна, — произнёс Айзен, изучающе глядя на Ямамото. — Но всё, что имеет структуру, можно разобрать. Всё, что имеет ритм, можно нарушить. Твоё пламя — не исключение. Оно просто… требует более тонкого инструмента.

Ямамото не слушал. Он снова поднял Занка но Тачи. На этот раз он не стал размахивать им. Он просто направил остриё прямо на Айзена.

Воздух застыл, будто сама ткань реальности замедлила своё дыхание в ожидании развязки. Над обугленным, гладким полем, оставшимся после Тенчи Кайдзин, словно чёрное солнце, стоял Генрюусай Ямамото. Его голос, рождённый не в лёгких, а в самом грохоте умирающей вселенной, произнёс первое слово приговора.

— Минами…

Оно прозвучало как удар колокола, отлитого из ада. Земля под ногами Айзена, та самая, что чудом уцелела за щитом Миллион Эскудо, вздрогнула. Не физически — она уже была гладкой, как стекло, — но духовно. От этого слова по ней пробежала рябь, похожая на зыбь от брошенного в стоячую воду камня.

Ямамото не стал ждать ответа. Он повернул Занка но Тачи в своих руках, чёрное лезвие на миг отразило тусклый свет его собственного одеяния, и с силой, от которой даже его могучие мышцы напряглись, вонзил меч в землю перед собой.

Звук был негромким, но окончательным. Туким. Лезвие вошло в расплавленный грунт, как в масло, почти по самую гарду.

И наступила тишина. На секунду.

Потом жар, исходивший от Ямамото, словно бы втянулся внутрь. Адское одеяние вокруг него сжалось, стало плотнее, темнее. А из-под земли, из самой глубины того места, где его меч коснулся почвы, пошёл другой жар. Не испепеляющий, а тлеющий. Запах гари, пепла и древней кости внезапно наполнил выжженный воздух. Это был запах могилы, вскрытой огнём.

Земля вокруг Ямамото — нет, не земля, а пепелище на многие метры — начала шевелиться. Сначала едва заметно, будто под ней копошатся кроты. Потом сильнее. Из чёрной, спекшейся массы начали выпирать острые, угловатые формы. Пальцы. Кости. Черепа. Они были обугленными, чёрными, местами покрытыми трещинами, из которых сочился багровый, тусклый свет, словно раскалённые угли. Они выползали на поверхность не поодиночке, а десятками, сотнями, тысячами.

«Минами: Кака Дзюманокуси Дайсодзин» — мысль Масато, кружившего высоко над этим кошмаром, была холодной и чёткой. «Великое шествие… Он поднимает прах всех, кого испепелил за тысячелетия. Не души. Отзвуки. Тени, запечатанные в его собственном пламени».

Скелеты поднимались. Они не были целыми — у многих не хватало рёбер, кости рук были обломаны, челюсти беззубыми. Но в каждой пустой глазнице горела та самая угольная искра. Они вставали на ноги, сотрясаясь, с сухим треском трущихся костей. Их движения были резкими, роботичными, лишёнными какой-либо воли, кроме одной — воли того, чей меч воткнут в землю. Они поворачивали черепа в сторону Айзена. Тихий, сухой шелест — скрип тысяч костяных ступней по стекловидной поверхности — стал единственным звуком. Армия мёртвых, рождённая из пепла, молча смотрела на своего единственного живого врага.

Айзен наблюдал за этим, не двигаясь. Его лицо было бесстрастным. Он видел, как из земли вылезает очередной скелет, чей череп был расколот пополам, а в трещине пылал огонь. Он видел, как они строились в некое подобие строя, заполняя пространство между ним и Ямамото. Его раненое плечо всё ещё дымилось, но его разум уже просканировал феномен.

— Интересно, — сказал он наконец, его голос прозвучал странно громко в этой леденящей тишине. — Не ожидал от тебя некромантии, Ямамото-сан. Это что, новое увлечение в твои годы? Или просто признание того, что живых союзников у тебя не осталось?

Ямамото, стоящий за стеной своих восставших мертвецов, не ответил на насмешку. Он просто медленно поднял правую руку, сжатую в кулак. И разжал палец, указывая вперёд.

Армия тронулась с места. Не с рёвом, а с тем же сухим, кошмарным шелестом. Они пошли не бегом, а мерным, неумолимым шагом. Тысячи скелетов, держа перед собой обугленные костяные руки, будто когти, или с обломками мечей, спекшимися с их фалангами. Они шли на Айзена стеной.

Айзен вздохнул. Звук был почти сожалеющим.

— Жаль тратить на это энергию, — пробормотал он себе под нос. — Но раз уж ты настаиваешь на театре теней…

Он отбросил свою обычную катану. Она воткнулась в землю рядом с ним и тут же начала покрываться инеем от концентрированного холода его реяцу. Вместо этого он сложил руки перед грудью в сложную мудру. Пальцы сплелись с неестественной, почти механической точностью. Его губы не шевельнулись, но в воздухе вокруг него зазвучали слова. Не голосом, а самим давлением духовной энергии, вырывающейся наружу и формирующей речитатив.

Воздух затрепетал. Не от жара, а от сгущающейся, чужеродной плотности. Реяцу Айзена, обычно невидимое и всепроникающее, начало проявляться. Оно вилось вокруг него тёмно-фиолетовыми, почти чёрными клубами. Масато, наблюдая сверху, почувствовал, как его что-то тянет. Не атакует. Всасывает. Как водоворот.

Пять точек вокруг Айзена, расположенных как вершины пентаграммы, вспыхнули алым светом. Из каждой точки в землю ударил луч энергии, и из этих точек начали вырываться наружу вихри. Сначала это были просто смерчи пыли и остаточной духовной энергии. Но с каждым произнесённым слогом они становились плотнее, выше, обретали форму.

И Айзен прокричал, на этот раз своим обычным, ледяным голосом, но с металлическим отзвуком вселенской силы:

— ХАДО № 99: ГОРЬЮУ ТЕММЕЦУ!

Вихри взметнулись в небо, с грохотом разрывая пространство. И из их сердцевин родились драконы. Не мифические, красивые существа. Чудовища, сотканные из чистой, ненасытной энергии разрушения. Их тела были длинными, змеевидными, без чётких чешуй, больше похожими на сгустки бушующей, фиолетово-чёрной тучи с проблесками молний внутри. Головы — без глаз, лишь разинутые пасти, полные вращающейся, поглощающей пустоты. Их было пять. Они ревели звуком, от которого трескался воздух — низким, гудящим, похожим на голод чёрной дыры.

«Пять… Полное прочтение» — мысль Масато была мгновенной. «Он не экономит. Он хочет свести на нет не только скелетов, но и само пламя Ямамото-тайчо. Эти твари… они питаются реяцу. Всеми видами».

Драконы не стали ждать. Они ринулись навстречу армии скелетов. Первый, самый крупный, пронёсся над землёй, и его туловище, даже не касаясь костяных воинов, начало втягивать их в себя. Скелеты не ломались — они рассыпались в прах, и этот прах, вместе с тлеющими в нём искрами пламени Ямамото, всасывался в пасть дракона, делая её светлее, а тело — плотнее, массивнее.

— Они укрепляются за счёт вашей же силы! — крикнул Масато вниз, его голос, усиленный энергией феникса, прорвался сквозь рёв драконов.

Ямамото видел это. Его старые глаза, пылающие из-под нависших бровей, сузились. Он видел, как его «Великое шествие» тает, поглощаемое хаотичной энергией кидо. Но он не отозвал атаку. Он знал, что Айзен сосредоточен. Убрать скелетов, которые были живым щитом, было не лучшей идеей.

Именно в этот момент Масато решил действовать.

Высоко в небе гигантский феникс из голубого пламени сложил свои огненные крылья. Не для атаки. Он сконцентрировал всё своё существо, всю свою суть целителя, не разрушителя. Из его груди, из самого ядра его банкая, вырвался не луч, а целый поток сияющего, лазурного пламени. Но поток этот не устремился к Айзену или драконам. Он обрушился вниз, как водопад, и не рассеялся. Он начал вращаться вокруг фигуры Ямамото, сжимаясь, уплотняясь, формируя стену.

— Главнокомандующий! — голос Масато был напряжённым, в нём слышалось усилие. — Держите строй! Я прикрою вас!

Пламя сгущалось, образуя вокруг Ямамото и его воткнутого в землю меча огромный, полупрозрачный купол. Он не был сплошным — сквозь его сияющую, мерцающую текстуру было видно искажённое изображение старого капитана. Но плотность рэяцу в нём была чудовищной. Это была не броня, предназначенная остановить лезвие. Это был фильтр, живой щит, созданный чтобы поглощать, рассеивать и нейтрализовать чужеродную духовную энергию. «Как мембрана… Должна пропустить физический удар, но выжечь кидо, ослабить его».

Айзен, управляя драконами одним лишь движением бровей, заметил это. Его взгляд скользнул вверх, к Масато, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного интереса.

— Два банкая, — произнёс он, и его голос, странным образом, был слышен даже внутри рёва его созданий. — Один — чтобы жечь мир. Другой — чтобы латать его. Поэтично. Но бессмысленно. Мои драконы жаждут именно такой, плотной, упорядоченной энергии. Ты не защищаешь его, целитель. Ты подаёшь им обед.

И, словно подтверждая его слова, один из драконов, насытившись скелетами, развернулся. Его безглазая морда уставилась на сияющий голубой купол вокруг Ямамото. Он издал низкое, жадное урчание и ринулся вперёд.

Он не ударил. Он врезался в купол и начал… обвивать его. Его туловище из энергии обхватило сияющую сферу, сжимая. И там, где тёмная, фиолетовая энергия дракона соприкасалась с голубым пламенем Масато, началась реакция. Не взрыв. Тихий, шипящий звук растворения. Пламя феникса не гасло, но тускнело, будто вытягивалось из него питание. Дракон же, наоборот, начинал светиться изнутри голубоватыми прожилками, его форма становилась ещё более чудовищной и реальной.

Внутри купола Ямамото почувствовал давление. Не физическое — духовное. Как будто силу его собственного пламени, силу пламени его союзника, выкачивают наружу, чтобы обратить против них же.

— Лейтенант! — его голос прогремел из-под щита. — Не трать силы зря! Эта тварь пожирает твою энергию!

— Я знаю! — отозвался Масато, и в его голосе послышалась не боль, а чистое напряжение. — Но пока он занят мной… он не поглощает ваше пламя напрямую! Это даёт время!

— Время для чего? — раздался спокойный голос Айзена. Он стоял в стороне, наблюдая, как его дракон душит голубой купол, а остальные четыре методично уничтожают последних скелетов. — Для того, чтобы я приготовил что-то ещё? Ты прав, лейтенант Шинджи. Это даёт мне время.

Он медленно поднял руку — ту самую, что держала меч, которую он ранил, пытаясь проткнуть одеяние Ямамото. Теперь она была вытянута в сторону дракона, душившего купол Масато.

— Ты создал идеальный концентратор энергии, — сказал Айзен почти учтиво. — Мои драконы становятся сильнее, поглощая смесь ваших сил. Но зачем ждать, пока они всё переварят?

Его пальцы сжались в горсть.

— Соль. Давай добавим им в еду чуть-чуть соли.

Дракон, обвивавший купол, вдруг замер. Потом его тело, уже пронизанное голубыми нитями пламени Масато, резко сжалось. Оно не оторвалось от щита — оно схлопнулось внутрь себя, в ту точку, куда была направлена рука Айзена. Вся поглощённая энергия — и тёмная сила кидо, и голубое пламя феникса — сконцентрировалась в сферу размером с человеческую голову. Сферу нестабильную, бьющуюся, переливающуюся фиолетовым и синим.

— Время обеда прошло, — холодно констатировал Айзен. — Теперь — демонстрация.

И он швырнул эту сферу. Не в купол. Не в Ямамото. Прямо в землю у самого края того места, где стоял главнокомандующий. Сфера коснулась грунта — и мир исчез в немом, ослепительном свете. Свет был не просто ярким. Он был окончательным. Он не освещал — он заменял собой реальность, заливая выжженное поле и небо над ним абсолютной, беззвучной белизной. Это была не вспышка, а мгновенная, жестокая фотография конца света.

Потом свет схлопнулся. И звук, которого не было, обрушился на мир. Не грохот, а тяжёлый, густой удар по самой ткани пространства, от которого даже воздух на мгновение стал твёрдым, как стекло. Ударная волна понеслась во все стороны, но ей почти нечего было крушить — всё в радиусе километра уже было превращено в идеально гладкое, дымящееся плато из чёрного стекла.

В эпицентре, где секунду назад сконцентрированная сфера коснулась земли, теперь зияла глубокая воронка. Её края были оплавлены, гладки, а на дне, в раскалённой докрасна яме, клубился ядовитый, разноцветный пар — остатки нестабильной духовной алхимии.

На краю этой воронки, как древний утёс, высилась фигура Ямамото. Его Адское Одеяние дымилось, по его чёрной поверхности пробегали трещины алого света, но оно держалось. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, опираясь на Занка но Тачи, воткнутый в землю перед ним. Он тяжело дышал, и с каждым выдохом из его одеяния вырывались клубы дыма и искр. Он был жив. Почти невредим.

Причина этого висела в воздухе перед ним, между ним и воронкой.

Тэнсэй Хоко— гигантская, сияющая птица из голубого пламени — больше не парил грациозно. Он стоял на земле, опустив крылья, его форма была искажена, а сияние — тусклым и неровным. И не только потому, что он принял на себя основную энергию взрыва. По всему его телу, поверх голубого пламени, наросла броня. Но это была не сталь и не камень. Это были костяные пластины, рогатые наросты, шипы и выступы причудливой, асимметричной формы. Они были цвета слоновой кости, но испещрены сетью тёмных, пульсирующих прожилок, словно по ним текла не кровь, а сама тень. Эта броня была покрыта глубокими трещинами и сколами, из которых сочился дым, и на груди феникса зияла огромная вмятина, где костяные пластины были раздроблены почти в пыль, обнажая клубящееся под ними голубое пламя.

«Костяная броня… Инстинкт Пустого сработал», — пронеслось в сознании Масато, чья воля всё ещё была едина с аватаром. «Она впитала кинетику, духовный удар… но едва выдержала. Ещё один такой удар — и она рассыплется, а за ней и я».

Из-под повреждённой костяной маски, скрывавшей теперь голову феникса, его глаза — два сгустка оранжево-золотого огня — искали Айзена.

Тот стоял в двадцати метрах, по другую сторону воронки. Его белое кимоно было цело, лишь подол слегка опалён. Его лицо было спокойным, аналитичным. Он смотрел не на Ямамото, а на повреждённого феникса. Его взгляд скользнул по костяной броне, по дымящимся трещинам, и в его глазах вспыхнуло холодное понимание.

— Любопытно, — произнёс Айзен, его голос, спокойный и размеренный, странно контрастировал с апокалиптическим пейзажем. — Защитный механизм… но не шинигами. Это что-то иное. Грязное. Первобытное. Так вот как ты выжил в бою с Зараки Кенпачи в Обществе Душ, лейтенант Шинджи. Ты не просто носишь маску. Ты носишь в себе целую экосистему уродства.

Масато не ответил. Аватар феникса выпрямился, костяные пластины на его спине с хрустом встали на место. Он издал низкий, гортанный звук, больше похожий на рычание, чем на птичий клич.

— Ты, — продолжил Айзен, медленно начиная складывать пальцы в знакомую, сложную мудру, — превратился из незначительной помехи в главный раздражающий фактор. Целитель. Восстановитель. Ты нарушаешь баланс эксперимента. Ты даёшь этому старому пню надежду, что он сможет продержаться ещё один раунд. Этого я допустить не могу.

Ямамото, отдышавшись, поднял голову. Его голос прозвучал хрипло, но не сломлено:

— Твои слова — лишь фон для твоего страха, Айзен. Ты боишься, что даже твои расчёты не учитывают силу, рождённую не из холодного разума, а из долга.

— Страх? — Айзен почти улыбнулся, не отрывая пальцев от формирования мудры. — Нет, Ямамото-сан. Это рациональное упреждение. Сорняк нужно вырвать с корнем, пока он не опутал весь сад.

Его пальцы замкнулись в финальное положение. Воздух вокруг него не дрогнул — он застыл. Застыл и потемнел, будто свет перестал попадать в эту область. Тень, холодная и тяжёлая, стала материальной.

— «Вершина помутнения, просочившаяся наружу…»

Слова понеслись не из его губ. Они возникли в самом воздухе, шёпотом, который был слышен в костях. Масато почувствовал, как пространство сжимается. «Не физически. Духовно. Как будто меня заключают в скорлупу до того, как я вылуплюсь».

— «Сосуд, наполненный безумием. Вскипающая, отрицающая, немеющая, мерцающая, сдавливающая дремота…»

Тёмная область перед Айзеном начала кристаллизоваться. Сначала это были просто грани в воздухе, как у невидимого геометрического тела. Потом они проступили чётче — чёрные, идеально гладкие, не отражающие свет, а поглощающие его. Они формировали куб. Куб, который рос с каждым произнесённым слогом, устремляясь ввысь и вширь.

«Курохитсуги. Чёрный гроб», — узнал Масато. Холодный ужас, острый и ясный, пронзил его сознание. «Полное прочтение. Он не просто хочет убить. Он хочет стереть. Исказить саму природу того, что внутри».

Аватар феникса рванулся в сторону, пытаясь вырваться из зоны формирующегося куба. Костяные крылья с грохотом расправились, голубое пламя взметнулось, пытаясь оттолкнуть его от земли. Но было поздно. Грани чёрного куба сомкнулись вокруг него со скоростью падающей гильотины.

— «Стальная ползающая принцесса. Безумная дезинтегрирующая кукла. Объединяйся! Противодействуй! Наполни землю бессилием, которое знаешь лишь ты!» — голос Айзена стал громче, металлическим, наполненным резонирующей силой.

И он крикнул:

— ХАДО № 90: КУРОХИТСУГИ!

Чёрный куб завершил своё формирование. Он был огромен, в несколько раз выше феникса, идеальное геометрическое чудовище, стоящее посреди хаоса. Он не издавал звуков. Он просто был. Абсолютная тьма, заключённая в форму.

Внутри куба, в полной, всепоглощающей тишине и темноте, Масато ощутил себя не в ловушке, а в могиле, высеченной за пределами реальности. А потом из внутренних стен куба, абсолютно бесшумно, начали вырастать копья. Десятки, сотни. Они были из того же чёрного, невещественного материала, что и стены, но их остриё светилось тусклым, больным багровым светом. Они росли медленно, неотвратимо, со всех сторон, целясь в центр — в него.

«Нельзя коснуться. Они не проткнут броню — они растворят её. Растворят душу», — пронеслась мысль, чистая и быстрая. Аватар феникса сгруппировался, костяная броня сомкнулась плотнее. Голубое пламя внутри него вспыхнуло ярче, пытаясь создать буфер. Но копья продолжали расти, сокращая пространство для манёвра.

Вне куба Ямамото видел это. Его кулаки сжались так, что кости затрещали. Он видел, как его союзник, его щит и целитель, пойман в ловушку высшего кидо. И он видел, как четыре оставшихся дракона Айзена, закончив со скелетами, развернулись. Два поползли, извиваясь, к чёрному кубу, словно страж, готовый добить того, кто вырвется. Другой, вместе со своим собратом, устремился к нему самому, их безглазые морды разинуты в немом рёве.

— Освободи его, Айзен! — прогремел Ямамото, поднимая свой чёрный меч. — Или я разнесу этот гроб и всё, что внутри, вместе с твоей сущностью!

— Попробуй, — парировал Айзен, наблюдая за драконами. — Но твои новые друзья уже здесь.

Два дракона, поглотившие остатки армии скелетов и насыщенные их энергией, были больше и плотнее. Они неслись на Ямамото, не пытаясь поглотить его пламя издалека — они рвались в ближний бой, чтобы вцепиться в само Адское Одеяние и высасывать силу напрямую.

Ямамото знал, что не может позволить им этого. Он знал, что должен помочь Масато, но сначала нужно очистить поле.

Старый воин принял стойку. Его одеяние забилось яростнее. Он вгляделся в несущихся на него чудовищ из энергии, вычислил траекторию, расстояние. Ему не нужны были громкие имена. Ему нужен был результат.

— Север… — прошипел он, и в этом слове был весь холод ледяной пустоши.

Он взмахнул Занка но Тачи. Не широко. Коротко, резко, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Но от лезвия отделилась и понеслась вперёд тонкая, почти невидимая полоска искажённого воздуха. Она не была похожа на предыдущую гигантскую волну. Она была сконцентрированной, заострённой, как лезвие бритвы, растянутое до размеров дракона.

Это была Кита: Тенчи Кайдзин, но в её самой утончённой, сфокусированной форме. Волна абсолютного уничтожения, сжатая в луч.

Она пронзила первого дракона насквозь, даже не замедлившись. Чудовище из энергии не взорвалось. Оно просто… перестало быть. Его форма рассыпалась, как рисунок на песке, смытый невидимой волной. Поглощённая им энергия скелетов высвободилась в виде короткой, беззвучной вспышки и рассеялась.

Второй дракон, летевший следом, не успел среагировать. Луч, чуть рассеявшись после первого «убийства», всё ещё нёс в себе достаточную силу. Он врезался в грудь второго чудовища. Дракон завизжал — высоко, пронзительно, звуком рвущейся материи. Его тело начало распадаться с точки удара, разбегаясь чёрно-фиолетовыми клочьями. Но оно не исчезло полностью сразу. Оно, агонизируя, из последних сил рвануло в сторону чёрного куба, за которым скрывался Айзен, словно ища защиты у своего создателя.

Ямамото, видя, что одна угроза нейтрализована, а вторая доживает последние секунды, повернулся к чёрному кубу. Его глаза горели решимостью. Теперь он мог сосредоточиться на освобождении Масато.

Но внутри Курохитсуги уже происходило своё, тихое противостояние.

Тишина внутри Чёрного Гроба была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией — густой, давящей, впитывающей в себя даже мысленный шепот. Сотни багровых копий, растущих из чёрных стен, уже находились в сантиметрах от костяных пластин феникса. Масато чувствовал, как холодная, разъедающая пустота исходит от них, заставляя голубое пламя под его бронёй мерцать неровно, словно свеча на сквозняке.

«Не сдвинуться. Не увернуться. Пространство спрессовано. Эта клетка не для тела — для духа», — анализировал он, заставляя аватар сжиматься ещё больше, пытаясь найти слабое место в геометрии надвигающейся смерти.

И тогда из глубины, из того тёмного уголка сознания, который он старательно запирал, послышался голос. Не его. Чужой. Скрипучий, полный презрения и дикой, необузданной ярости.

— Слабак.

Мысль пронзила сознание Масато как обломок кости. Она была грубой, примитивной и невыносимо правдивой.

— Ты сжимаешься. Прячешься. Ждёшь, когда старик придёт тебя выковыривать. Ты даже умереть как воин не можешь.

«Молчи», — мысленно рявкнул Масато, пытаясь сосредоточиться на поиске выхода. Но голос Пустого был уже здесь, внутри общего пространства их слившегося сознания в этой духовной темнице.

— Он хочет растворить нас. Превратить в ничто. В чистый, бесполезный пепел. Ты позволишь? — голос звучал ближе, навязчивее. Твоё пламя — оно мягкое. Оно для латания дыр. Для того, чтобы гладить по головке. У меня есть огонь другого сорта. Огонь, который сначала сжигает клетку, а потом думает, что в ней было.

Костяная броня на аватаре феникса внезапно затрещала. Не от давления копий, а изнутри. Тёмные прожилки на пластинах вспыхнули алым, болезненным светом. Контроль над левой «рукой» аватара — лапой, покрытой костяными шипами, — внезапно уплыл. Лапа дёрнулась сама по себе, с силой ударив по одному из приближающихся копий. Кость встретилась с духовным остриём. Раздался не звон, а противный хруст, и кончик копья раскололся, но сама костяная пластина покрылась сетью чёрных трещин.

— Видишь? — прошипел голос. — Он боится грубой силы. Боится того, что нельзя контролировать расчётами. Дай мне управление. Всего на миг.

«Нет. Ты уничтожишь всё. Ты…»

— Я уничтожу КЛЕТКУ! — рёв в его сознании заглушил все остальные мысли. — Ты хочешь жить или хочешь остаться чистеньким? Выбирай!

Остриё одного из копий, наконец, коснулось брони на груди феникса. Не проткнуло, а начало впиваться, с противным шипением растворяя кость и заставляя голубое пламя под ней брызгать искрами. Боль была не физической. Это было чувство разложения, стирания самой сути.

И в этот миг Масато отступил. Не из страха. Из отчаяния и холодного расчёта. «Прав. Он прав. Изящество здесь не сработает. Нужен хаос».

Он ослабил хватку. Всего на долю секунды. Но этого было достаточно.

Контроль над аватаром перехватила чужая, хищная воля. Глаза феникса, прежде оранжево-золотые, вспыхнули ядовито-алым. Вся костяная броня, покрывавшая его тело, вздыбилась. Пластины приподнялись, как шерсть на загнанном звере, а из стыков между ними повалил густой, чёрный дым. Аватар издал звук, который уже никак нельзя было назвать птичьим, — низкое, гортанное рычание, полное нечеловеческой ненависти.

— ХВАТИТ ПРЯТАТЬСЯ! — проревело существо, и это был уже голос Пустого, звучащий на весь внутренний объём Гроба.

И костяная броня взорвалась.

Это не был взрыв в привычном смысле. Это был направленный внутрь распад, мгновенная детонация всей духовной массы, из которой состояла эта броня. Тысячи костяных осколков, каждый из которых нёс в себе сконцентрированную, искажённую энергию Пустого, разлетелись во все стороны с чудовищной скоростью.

Они не просто ударили в копья и стены. Они вступили с ними в реакцию. Чёрный материал Гроба, созданный для поглощения упорядоченной энергии, столкнулся с чем-то принципиально иным — с дикой, самоуничтожительной силой, которой было плевать на законы и структуры. Копья, пронзённые осколками, не ломались — они начинали кристаллизоваться, чернеть ещё сильнее и рассыпаться в пыль. Стены куба, куда врезались самые крупные обломки, затрещали. По идеально гладкой чёрной поверхности поползли паутины трещин, из которых бил ослепительный алый свет.

Изнутри куба донёсся оглушительный грохот — первый звук, прорвавший его тишину. Затем второй. Третий. Чёрный Гроб затрясся, как стеклянный колокол, в который бьют молотом.

Снаружи Айзен, наблюдавший за схваткой своего оставшегося дракона с Ямамото, резко повернул голову. На его бесстрастном лице промелькнуло лёгкое удивление, почти досада. «Неожиданный вектор. Саморазрушение как метод эвакуации. Как… неэлегантно».

Ямамото, только что рассеявший второго дракона сконцентрированным лучом Тенчи Кайдзин, тоже увидел это. Его глаза сузились. Он почувствовал всплеск чужеродной, хаотичной энергии, вырывающейся из куба. «Шинджи… Что ты делаешь?»

Чёрный куб не выдержал. Трещины сошлись в одной точке, и с оглушительным, сухим хлопком, похожим на лопнувший огромный мыльный пузырь, Курохитсуги разлетелся на куски. Но эти куски не падали на землю. Они испарялись, превращаясь в клубы чёрного дыма, которые тут же рассеивались.

Из дыма и праха, на месте, где секунду назад был куб, вывалилась фигура. Это был уже не величественный феникс. Это было искажённое, полуразрушенное существо. Голубое пламя едва теплилось, обнажая «тело» аватара, покрытое глубокими, дымящимися ранами. Костяной брони не было — лишь обломки и щепки, торчащие из пламени. Голова была почти лишена сияния, и в глазницах горел не ровный золотой, а неровный, мигающий алый свет. Аватар тяжело «дышал», его форма дрожала, пытаясь удержаться.

И в этот момент, едва Масато (снова оттеснивший Пустого на задний план, но обескровленный и оглушённый) успел осознать, что он свободен, на него набросились.

Два оставшихся дракона Айзена, которые до этого кружили на почтительном расстоянии, словно ждали команды, ринулись в атаку. Один, более крупный, устремился прямо на него, разинув пасть, полную поглощающей пустоты. Второй сделал крюк, пытаясь зайти сбоку.

«Нет времени… нет сил на уклонение…» — промелькнула мысль, замедленная усталостью и болью.

Аватар феникса инстинктивно рванулся навстречу первому дракону. Не для того, чтобы атаковать. Чтобы схватиться. Огненная лапа вцепилась в туловище чудовища из энергии, когда его пасть уже была в сантиметрах от того, что осталось от головы феникса. Началась титаническая, немая борьба. Дракон, обвиваясь вокруг аватара, пытался втянуть его пламя в себя, а феникс, цепляясь из последних сил, пытался разорвать его, но его собственное пламя было слишком слабым, а костяных когтей больше не было. Они замерли в мерзкой, близкой схватке, медленно падая к земле, клубок из двух умирающих чудовищ.

Ямамото увидел это. Увидел, как второй дракон заходит для удара по беспомощной спине его союзника. Старый воин не произнёс ни слова. Даже имени техники. Он просто действовал.

Он повернулся к тому дракону, что угрожал Масато, бросив взгляд на Айзена, который наблюдал, сложив руки на груди. В глазах Ямамото горело холодное, беспощадное понимание. Пока этот целитель жив, Айзен будет вынужден тратить силы, чтобы уничтожить его. Пока этот целитель жив, есть шанс.

Он вскинул Занка но Тачи. Движение было выверенным, смертоносным, отточенным тысячелетиями. Лезвие описало короткую, резкую дугу.

«Кита: Тенчи Кайдзин».

Тонкая, невидимая полоска искажённой реальности, несущая абсолютное уничтожение, прочертила воздух. Она прошла сквозь тело второго дракона, который уже готовился вцепиться в спину феникса, по диагонали, от головы к хвосту.

Дракон замер. Его движение прекратилось. Потом его форма, состоящая из бушующей энергии, будто бы «расплылась» по линии разреза. Он не взорвался и не исчез в вспышке. Он просто перестал существовать, рассыпавшись на миллионы безвредных частиц реяцу, которые рассеялись, как дым на ветру. Угроза со спины была ликвидирована одним, чистым ударом.

Теперь Ямамото стоял, дымясь, лицом к лицу с Айзеном. А позади него, на земле, феникс и последний дракон, слившись в агонизирующих объятиях, с грохотом рухнули на раскалённое стекло плато, подняв клубы пепла и искр.

Айзен медленно хлопнул в ладоши. Один раз. Два. Звук был сухим, саркастическим.

— Браво, Ямамото-сан, — сказал он. — Прямо как в старые времена. Один взмах — и проблема решена. Ну, почти. — Он кивнул в сторону клубящейся груды, где бились феникс и дракон. — Ваш маленький феникс всё ещё подаёт признаки жизни. Или что там у него теперь подаёт. Жалкое зрелище, не правда ли? Гибрид, разрывающийся между стремлением исцелить и желанием просто выжить любой ценой. В его случае цена, кажется, — его же собственная сущность.

Ямамото не отвечал. Он слышал хриплое, шипящее бормотание, доносящееся из груды обломков. Он видел, как слабые голубые всполохи время от времени пробиваются сквозь чёрно-фиолетовое туловище дракона. Масато ещё боролся. Но долго ли он продержится?

— Он держится дольше, чем ты рассчитывал, предатель, — хрипло произнёс Ямамото, поднимая свой чёрный меч и указывая им на Айзена. — И пока он дышит, твоя победа не гарантирована. Потому что я ещё не начал по-настоящему.

Тишина после рассеянного дракона была обманчивой. Воздух над выжженным плато не затихал — он гудел от остаточной энергии, от столкновений двух чудовищных рэяцу. Прах от сгоревших скелетов и рассеянных кидо медленно оседал, покрывая чёрное стекло земли тонким, серым саваном.

Ямамото и Айзен стояли друг против друга на расстоянии, которое для таких существ было дистанцией броска. Старый капитан дышал глубоко и ровно, но из-под его Адского Одеяния струйками поднимался пар. Банкай, два разрушительных силовых поля, постоянные атаки и защита — всё это отнимало силы, даже у него. Но в его глазах не было усталости. Только стальная, закалённая в тысячах битв решимость.

Айзен, напротив, казался почти невозмутимым. Его белое одеяние было безупречно, если не считать опалённого подола. Его левое плечо, раненое ранее, больше не дымилось — казалось, плоть под тканью просто застыла в неестественном, но стабильном состоянии. Он смотрел на Ямамото не как на смертельного врага, а как на сложную, но решаемую задачу. Его взгляд скользнул к той груде дымящихся обломков, где феникс боролся с драконом, и вернулся к старику.

— Твоя угроза звучит громко, Ямамото-сан, — произнёс Айзен, его голос был ровным, беззлобным. — Но основана на одном неверном предположении. Ты думаешь, что пока этот гибрид подаёт признаки жизни, у меня есть причина отвлекаться. Ошибаешься. Его судьба решена. Теперь он лишь фон, шум, мешающий нашей… приватной беседе.

Он сделал шаг вперёд. Не быстрый. Уверенный. Его правая рука опустилась к рукояти обычной катаны, всё ещё воткнутой в землю неподалёку.

— Ты говорил о настоящем начале, — продолжил Айзен, выдёргивая клинок из спекшегося грунта с лёгким шипящим звуком. — Позволь же мне показать тебе, как выглядит настоящее окончание.

И он исчез.

Не с помощью иллюзий Кёка Суйгэцу. С помощью чистого, немыслимого для обычного глаза Шунпо. Он переместился так быстро, что воздух даже не хлопнул — он просто перестал существовать в одной точке и появился в другой, уже внутри дистанции удара мечом от Ямамото. Его катана, за секунду до этого обычная, теперь была окутана едва видимым, переливающимся сиянием — сконцентрированной духовной энергией, заточенной до остроты, способной резать саму пустоту.

Он нанёс удар. Простой, прямой, без изысков. Укол в горло.

Ямамото не отшатнулся. Он не стал уворачиваться. Он встретил удар своим чёрным лезвием Занка но Тачи. Движение старого капитана было экономичным до безобразия. Он просто поднял меч и подставил плоскую сторону клинка под остриё катаны Айзена.

Столкновение не вызвало звонкого грохота. Раздался глухой, тяжёлый удар, как будто два массивных куска гранита стукнулись друг о друга. В точке соприкосновения вспыхнуло ослепительное белое сияние, и волна жара, способная испарить сталь, рванула во все стороны, подняв новую бурю пепла.

— Хорошо! — прорычал Ямамото, и в его голосе впервые за этот бой прозвучало нечто, похожее на азарт. Он оттолкнул клинок Айзена в сторону и тут же нанёс ответный удар — широкий, сокрушительный горизонтальный взмах, нацеленный в талию.

Айзен не блокировал. Он отклонился назад, позволив чёрному лезвию пройти в сантиметрах от своей груди. Жар от меча опалил ткань его одеяние, оставив на нём чёрный подпалин. Но Айзен уже контратаковал, его катана описала короткую дугу, целясь в запястье Ямамото.

Так начался их ближний бой.

Это не было изящным фехтованием. Это была рубка. Два титана, чьи скорости превышали возможности восприятия, сошлись в ядре бури. Их движения были видны лишь как смазанные вспышки — чёрная и белая — в облаке пепла и искажённого жаром воздуха. Звуки их ударов сливались в один непрерывный, оглушительный грохот, похожий на раскаты грома внутри железной бочки.

Ямамото доминировал. Его стиль был грубым, подавляющим, основанным на чудовищной силе и непоколебимой стойке. Каждый его взмах заставлял Айзена отступать, уворачиваться, использовать всё своё мастерство и скорость, чтобы избежать прямого контакта. Чёрное лезвие Ямамото ревело, рассекая пространство, и после каждого его прохода в воздухе оставалась полоса дрожащего, перегретого марева.

Айзен же был как тень. Он не пытался пересилить. Он использовал однорукий стиль фехтования с невероятной, почти машинной эффективностью. Его катана парировала, отводила, скользила по чёрному лезвию, пытаясь найти слабое место в обороне, брешь в Адском Одеянии. Его удары были быстрыми, точными, смертоносными — но против всесокрушающей мощи Ямамото они казались укусами осы против медведя.

— Ты отступаешь, Айзен! — прогремел Ямамото, оттесняя противника ещё на шаг. Его меч со свистом прошёл мимо головы Айзена, и тот, отклонившись, едва успел подставить свой клинок под следующий, опускающийся сверху удар. — Твои хитрости бесполезны против чистого огня! Где твоя уверенность? Где твой план?!

Клинки сцепились. На миг они замерли, давя друг на друга. Лицо Айзена, обычно бесстрастное, было искажено усилием. На его лбу выступила тонкая сеточка пота, которая тут же испарилась от исходящего от Ямамото жара.

— Уверенность… — выдохнул Айзен, его голос звучал с напряжением, — …не в силе удара, Ямамото-сан. А в знании того, куда его направить. Твоя сила — это молот. А я уже нашёл трещину в наковальне.

Он неожиданно ослабил давление, позволив Ямамото с силой опустить свой меч вниз. Но вместо того чтобы отпрыгнуть, Айзен сделал шаг вперёд, внутрь дистанции, где длинное лезвие Занка но Тачи было бесполезно. Его пальцы, всё ещё держа клинок, сложились в странную, неестественную мудру прямо перед животом Ямамото.

Ямамото почувствовал, как духовное давление в точке перед его телом резко изменилось. Сжалось. Сгустилось до состояния чёрной дыры. «Кидо? На таком расстоянии? Безумие!»

Он инстинктивно рванулся назад, отбрасывая Айзена мощным движением плеча. Но тот уже отскочил сам, его катана снова оказалась наготове.

— Довольно игр! — заревел Ямамото, и в его голосе зазвучала неконтролируемая ярость. Он устал от уворотов, от расчётов, от этого холодного, аналитичного противника. Он был воином. Он жаждал решающего удара.

Он вскинул Занка но Тачи над головой, игнорируя открывшуюся на мгновение защиту. Вся мощь его банкая, всё пламя, сконцентрированное в Адском Одеянии, хлынуло в клинок. Чёрное лезвие на мгновение стало белым от перегрева, искажая пространство вокруг себя.

— ИСЧЕЗНИ!

Ямамото нанёс удар. Не горизонтальный. Не вертикальный. Диагональный, сокрушительный взмах, траектория которого шла от правого плеча к левому бедру Айзена. Это был удар, не оставляющий места для уклонения или парирования. Удар, предназначенный не просто убить, а рассечь пополам.

Айзен увидел его. Его глаза расширились. Он попытался отпрыгнуть, но скорость и размах атаки были чудовищны. Он поднял свою катану в последнее, отчаянное блокирование.

Чёрное лезвие встретило серебристое сияние катаны Айзена. И на этот раз хрупкий клинок не выдержал. Он сломался с треском. Он просто… треснул на множество осколков, соприкоснувшись с пламенем в десятки миллионов градусов. Занка но Тачи, почти не замедлившись, продолжила свой путь.

Оно прошло сквозь Айзена.

Не было звука разрезаемой плоти. Был резкий, сухой звук, похожий на то, как раскалённый нож разрезает воск. Белое одеяние в области диагонального разреза на мгновение почернело, затем рассыпалось в пепел. Тело Айзена по линии удара на миг стало прозрачным, и стало видно, как внутренности, кости, всё — мгновенно превращается в уголь, а затем в ничто под воздействием абсолютного жара.

Верхняя часть туловища Айзена медленно, почти грациозно, съехала с нижней и рухнула на чёрное стекло земли с глухим стуком. Нижняя часть ещё секунду постояла, прежде чем также обрушилась. От тела не осталось ничего, кроме двух обугленных, дымящихся половин, лежащих в небольшой лужице расплавленного песка.

Ямамото тяжело дышал, опустив свой дымящийся меч. Пар валил от его тела клубами. Он смотрел на то, что осталось от его бывшего капитана. В его глазах не было триумфа. Была лишь пустота усталости и холодное удовлетворение от выполненного долга.

— Всё кончено, Айзен, — прохрипел он, больше себе, чем кому-либо ещё.

Он повернулся спиной к дымящимся останкам. Его взгляд устремился туда, где на земле всё ещё клубилась груда обломков, и слабые голубые вспышки становились всё реже. Масато. Ему нужно было помочь. Сейчас. Пока ещё не поздно.

Он сделал шаг в ту сторону. И остановился.

Потому что сзади, оттуда, где лежали обугленные половинки Айзена, на него обрушилось духовное давление. Но не то, которое он чувствовал до сих пор — холодное, расчётливое, всепроникающее. Это было нечто иное.

Оно было… плотным. Невероятно плотным. Как будто само пространство за его спиной сжалось в точку бесконечно малого размера и бесконечно большой массы. Оно не жарило, как его собственное пламя. Оно давило. Давило на разум, на душу, на саму волю к существованию. Это было давление чистого, безраздельного господства.

Ямамото медленно, с трудом поворачивая голову, словно против невидимой вязкой массы, оглянулся через плечо.

Там, где секунду назад лежали останки, теперь висело в воздухе нечто. Не тело. Сгусток. Сгусток переливающейся, неестественной материи. Он был размером с человека, но форма его постоянно менялась, пульсировала. То это была грубо вылепленная человеческая фигура, то — клубок щупалец, то — идеальная сфера. Цвета на его поверхности играли и перетекали — от цвета вороновой стали до ядовито-розового, от угольно-чёрного до мерцающего перламутрового. В самом центре этого сгустка, словно пульсирующее сердце, виднелся маленький, кристаллический осколок, излучавший тусклый, многоцветный свет — Хогёку.

И из этого сгустка исходил голос. Голос Айзена, но искажённый, наложенный на себя, будто говорили десятки существ одновременно. В нём не было ни боли, ни злости. Было лишь всепоглощающее, безразличное любопытство.

— Кончено, Ямамото-сан? — проскрежетал тот голос. — Как наивно. Это… только начало нового уравнения.

_____________***______________

Смертельная схватка на земле подходила к концу с тихим, шипящим хрипом. Дракон, обвившийся вокруг аватара феникса, уже не пытался поглотить его. Его форма стала нестабильной, расплывчатой, как клякса чернил в воде. Голубое пламя Масато, слабое и прерывистое, всё же делало своё дело — оно не горело, а разъедало чужеродную энергию изнутри, медленно растворяя структуру дракона.

«Ещё… немного…» — мысль Масато была обрывком, едва удерживаемым на грани потери сознания. Аватар был почти уничтожен. Огненное тело просвечивало, сквозь него были видны искажённые очертания ландшафта. Костяной брони не осталось — только дымящиеся шрамы. Но он держался. Он вцепился «когтями» — вернее, тем, что от них осталось, — в туманное тело дракона и сжимал.

Последним усилием воли Масато заставил пламя феникса вспыхнуть в последний раз. Не ярко. Короткой, резкой вспышкой, сконцентрированной в точке, где должна была быть голова дракона. Раздался звук, похожий на лопнувший пузырь, наполненный песком. Духовная ткань дракона порвалась. Его остатки разлетелись в виде холодных, фиолетовых искр, которые тут же погасли в раскалённом воздухе.

Аватар феникса, более не сдерживаемый, рухнул на спину. Его форма быстро таяла, испаряясь, как лёд на раскалённой плите. Через секунду от гигантской птицы из пламени не осталось ничего, кроме потухающего голубого сияния, клубящегося над землёй. В центре этого сияния, на обугленном стекле, лежал Масато Шинджи в своей обычной, человеческой форме. Его одежда была обгорелой и разорванной, тело покрыто ожогами и глубокими, дымящимися царапинами. Он лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух, который обжигал лёгкие. Его глаза, обычные серые, тупо смотрели в пепельное небо.

Он был жив. Едва. Но жив.

С трудом перевернувшись на спину, он поднял голову, опираясь на локоть. Мир вокруг плыл, но он заставил глаза сфокусироваться. Он увидел фигуру Ямамото, стоящую поодаль. Увидел, как старый капитан опускает свой чёрный меч. Услышал его хриплые слова: «Всё кончено».

И сначала в Масато мелькнула слабая, почти детская надежда. «Победил?.. Кончено?»

Потом он увидел, как Ямамото поворачивается к нему. И в тот же миг почувствовал это.

Давление.

Оно пришло не волной. Оно возникло сразу, везде, заполнив собой всё пространство, как вода, мгновенно заливающая комнату. Оно было тяжёлым, густым, липким. Оно давило не на тело — на саму душу. На желание жить. На способность мыслить. В нём не было злобы, ненависти, даже высокомерия. В нём было лишь абсолютное, безразличное превосходство. Как будто сам закон физики изменился и теперь гласил: «Я существую, а вы — нет».

Масато, через боль и туман в сознании, повернул голову туда, откуда исходил эпицентр этого давления. То, что он увидел, на секунду заставило его забыть о собственных ранах. На месте, где должны были лежать останки Айзена, висел в воздухе странный, переливающийся сгусток. Но он уже менялся. Менялся быстро. Мягкие, текучие формы начали твердеть, вытягиваться. Поверхность сгустка покрылась твёрдой, блестящей оболочкой, цветом напоминающей смесь стали и перламутра. Оболочка росла, наслаивалась, формируя овальную, вытянутую форму, примерно в два человеческих роста. Она была покрыта странными, геометрическими узорами, которые слабо светились изнутри тем же многоцветным светом, что и кристалл Хогёку, теперь скрытый где-то в центре этой… конструкции.

Это был кокон. Идеально гладкий, без единой щели, без признаков того, что внутри что-то есть. Он просто висел в метре от земли, неподвижный, как инопланетный артефакт, занесённый в самый ад.

Ямамото уже стоял к нему лицом. Его спина была напряжена. Масато видел, как дым от его доспехов стал гуще, как пламя вокруг него вспыхнуло ярче в ответ на невидимую угрозу. Но даже могучий старец казался теперь меньше перед этой безмолвной, совершенной формой.

— Что за колдовство… — прохрипел Ямамото, но в его голосе не было страха. Было отвращение. Отвращение к чему-то, нарушающему все естественные порядки.

И тогда кокон «заговорил». Голос исходил не из него — он возникал прямо в воздухе, в голове, вибрируя в костях.

— Колдовство? — прозвучало то самое наложенное эхо десятков голосов, но теперь более чёткое, собранное. — Нет, Ямамото-сан. Это не колдовство. Это… упрощение. Сброс ненужных оболочек. Ты уничтожил шинигами Сосуке Айзена. И за это я должен поблагодарить тебя. Он был ограничен. Слишком привязан к форме, к логике, к своему прошлому. Теперь… теперь эти ограничения сняты.

Ямамото не ответил. Он действовал. Его тело, несмотря на усталость, рванулось вперёд. Занка но Тачи, всё ещё раскалённое докрасна, описало в воздухе сокрушительную дугу и со всей силой обрушилось на гладкую поверхность кокона.

Удар был таким, что земля под ними содрогнулась. Волна жара и света окатила всё вокруг, заставив Масато зажмуриться. Когда он открыл глаза, он увидел, что кокон… не пострадал. На его поверхности, в точке удара, виднелась едва заметная паутинка трещин, не глубже миллиметра. Они светились изнутри на секунду и тут же исчезли, будто затянулись.

— Хадо, способное уничтожить районы. Физическая мощь, равная стихийному бедствию, — раздался голос из кокона, и в нём впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на удовлетворение. — И этого едва хватает, чтобы оставить царапину. Твоя сила, Ямамото-сан, была идеальным точильным камнем. Ты отшлифовал меня до состояния, когда обычные средства… уже не работают.

Ямамото отступил на шаг. Его глаза, горящие, широко раскрылись от невероятного. Он видел, как его лезвие, только что разрезавшее Айзена пополам, оказалось бесполезным.

— Это бессмысленно! — прогремел он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее отчаяние. Он занёс меч для нового удара, более мощного.

Но кокон среагировал первым. Он не стал атаковать. Он… двинулся. Не полетел. Просто переместился в пространстве, исчезнув с места и появившись прямо перед Ямамото. Движение было настолько плавным и быстрым, что не оставило после себя даже возмущения воздуха.

Из нижней части кокона вытянулось нечто, напоминающее конечность. Не руку. Скорее, вырост, сформированный из того же перламутрово-стального материала. Он не был острым. Он был просто твёрдым и массивным. И этот вырост со спокойной, неотвратимой силой толкнул Ямамото в грудь.

Это не был удар в обычном понимании. Это было похоже на то, как движущаяся скала натыкается на дерево. Раздался глухой, кошмарный удар. Адское Одеяние Ямамото выдержало — оно не проломлено. Но сила удара была чудовищной. Старый капитан, весивший в своих огненных доспехах несколько тонн, был отброшен, как щепка. Он пролетел двадцать метров спиной вперёд, врезался в землю, подняв фонтаны расплавленного стекла и пепла, и откатился ещё несколько метров, прежде чем замер.

Он лежал на спине. Его меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал рядом. Пламя Адского Одеяния погасло не сразу — оно потускнело, замигало, как умирающая лампочка. Со лба потекла струйка тёмной, почти чёрной крови, смешиваясь с пеплом на его лице. Он попытался приподнять голову, но его тело не слушалось. Только грудь судорожно вздымалась, хватая воздух.

— Ты устал, — произнёс голос из кокона. Кокон медленно, не спеша, поплыл по воздуху к лежащему Ямамото. — Ты отдал всё, что мог. И этого оказалось недостаточно. Не вини себя. Ты столкнулся не с врагом. Ты столкнулся с эволюцией. А эволюция… безжалостна к тем, кто остался позади.

Кокон завис над распростёртым телом капитана. Из него снова вытянулся вырост, на этот раз заострённый на конце, как стилет. Он нацелился прямо в горло Ямамото.

— Твой огонь гаснет. Пора и тебе отдохнуть. Навсегда.

Масато, лежащий в стороне, видел это. Видел, как самый сильный шинигами, столп мира, повержен. Видел, как над ним нависла холодная, бездушная смерть. В его груди что-то оборвалось. Не страх. Не ярость. Чистое, леденящее отчаяние.

И тогда, не думая, действуя на чистом, животном инстинкте выживания и долга, он закричал. Крик вышел хриплым, разорванным, но он прозвучал:

— СТОЙ!

Вырост-стилет замер в сантиметре от кожи Ямамото. Кокон медленно, очень медленно развернулся в воздухе. Казалось, он «посмотрел» на Масато.

— А… — прозвучал голос. — Целитель. Ты ещё здесь. Я почти забыл о тебе. Шум. Помеха. Ты должен был исчезнуть вместе с драконом.

Масато, стиснув зубы от боли, поднялся на колени. Его тело протестовало, каждая клетка кричала, но он заставил себя встать. Он шатался, как пьяный, но стоял.

— Не тронь… старика, — выдохнул он, и его голос был тихим, но в нём дрожала стальная жила.

Из кокона донёсся звук, похожий на тихий, механический смешок.

— Трогать? О, нет. Я не буду его «трогать». Я просто завершу процесс. А ты… — кокон снова начал медленно плыть, но теперь в сторону Масато. — Ты мешаешь. Ты вносишь неопределённость. А я не люблю неопределённости. Особенно в конце.

Кокон плавно повернулся от лежащего Ямамото, оставив стилет-вырост висеть в воздухе. Казалось, смерть самого могучего шинигами могла подождать — теперь это была рутинная задача, которую можно завершить позже. Вместо этого перламутрово-стальная оболочка поплыла в сторону Масато.

Масато стоял на коленях, всё ещё шатаясь. Он смотрел на приближающуюся угрозу, и разум его, затуманенный болью и истощением, лихорадочно работал. «Он игнорирует Ямамото-тайчо. Считает его неопасным. Сосредоточился на мне. Почему? Потому что я… стал для него непредсказуем? Потому что моя сила другая?» Но на размышления не было времени.

Кокон завис в метре от него. Его поверхность снова заструилась, начала перестраиваться. Геометрические узоры поплыли, сплавляясь друг с другом. Оболочка не растаяла — она словно втянулась внутрь, уступая место новой форме. Исчезла идеальная овальная гладкость. Появились… очертания. Плечи. Торс. Длинные, стройные ноги. Из массы материала вытянулись две руки, пальцы на которых сначала были сросшимися, а потом разделились с лёгким щелчком, подобным раскалывающемуся льду.

Форма стала человеческой. Или, по крайней мере, гуманоидной. На месте «головы» сформировалось нечто, отдалённо напоминающее лицо, но без носа, рта, ушей. Только два углубления, из которых пробивался холодный, фиолетовый свет, похожий на свет далёких, мёртвых звёзд. Вся фигура была облачена во что-то, напоминающее старое белое одеяние Айзена. Оно было белым, но не тканевым — больше похожим на застывшее молоко или фарфор. Оно облегало новое тело, образуя нечто среднее между плащом и разорванным в клочья платьем, края которого медленно колыхались, как будто в невидимом ветру. В правой руке этой фигуры, сложенной из той же белой материи, медленно материализовался клинок. Это был Кёка Суйгэцу. Простая, прямая катана, но сделанная не из металла, а из того же перламутрово-белого материала, что и тело, с лезвием, которое казалось вырезанным из лунного света.

Это был Айзен. Но не тот Айзен, которого знал Масато. Это было воплощение идеи, лишённое всего человеческого, кроме формы. Существо, вылупившееся из кокона эволюции.

Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Масато своими фиолетовыми глазницами. Взгляд был пустым, аналитичным, изучающим, как учёный смотрит на редкий, но опасный образец под стеклом.

Потом он взмахнул своей белой катаной. Движение было не быстрым. Оно было… неизбежным. Как движение лезвия гильотины.

Масато попытался отпрыгнуть. Его ноги, избитые и почти не слушающиеся, дрогнули. Он откатился в сторону, но недалеко. Волна духовного давления, исходящая от взмаха, ударила в него, как физическая стена. Она подхватила его и швырнула назад, как тряпичную куклу.

Он пролетел через всё выжженное плато, над трещинами и оплавленными воронками, и врезался в то, что осталось от одного из полуразрушенных зданий на окраине зоны боя. Стена, и без того треснувшая и обугленная, не выдержала. Кирпичи, бетон, арматура — всё сложилось под ударом его тела, поглотив его в облако пыли и обломков с оглушительным грохотом. Облако медленно поднялось в раскалённый воздух, и наступила тишина.

Айзен медленно опустил свой белый клинок. Он сделал шаг по направлению к груде обломков, намереваясь закончить начатое.

И тогда пространство рядом с ним исказилось.

Исказилось двумя разными способами.

Справа от него воздух потемнел, загустел и начал сыпаться. Не пеплом, а чем-то более существенным — крошечными, чёрными частичками, похожими на песок времени. Из этого облака праха и тьмы поднялась фигура. Гигантская, величественная, ужасающая. Скелет. Но не хрупкий, как те, что вызывал Ямамото. Могучий, царственный скелет в плаще, с огромной костяной короной на черепе. В одной руке он сжимал массивный топор на цепи, в другой — ничего, только костяные фаланги, от которых исходила та же тёмная, сыплющаяся аура. Пустые глазницы горели алым, неумолимым огнём. Это был Барраган Луизенбарн в своей истинной, окончательной форме — Арроганте, Великий Император Черепов. От него веяло древностью, тленом и абсолютной, безраздельной властью над концом всего сущего.

Слева от Айзена воздух не потемнел, а… застыл. Он стал чистым, холодным, безвибрационным. И из этой тишины материализовался Улькиорра Сифер. Он не преобразился. Он выглядел так же, как всегда: белоый костюм, чёрные волосы, бесстрастное лицо, зелёные глаза, лишённые эмоций. Но само его присутствие теперь было подобно лезвию бритвы, приложенному к горлу реальности. Он стоял, спокойно наблюдая, одна рука лежала на рукояти своего меча.

Айзен остановился. Его фигура, лишённая лица, тем не менее, выразила некое подобие реакции. Он медленно повернул голову сначала к Баррагану, потом к Улькиорре. Фиолетовые глазницы замерцали.

— Так вот где вы были, — прозвучал его голос, всё тот же многоголосый, но теперь в нём отчётливо слышались нотки… удовлетворения. Как у учёного, чей эксперимент дал именно тот побочный эффект, который он предсказывал. — Явление внутреннего распада. Предсказуемо. Система, достигшая пика сложности, неизбежно порождает в себе элементы самоуничтожения. Вы — эти элементы. Вы — подтверждение моей теории.

Барраган ответил не словами. Он ответил действием. Его челюстная кость раздвинулась, и из пустой грудной клетки, из самой сути его существа, вырвалось облако. Но не дыма. Тёмной, почти чёрной, тягучей субстанции, которая не падала, а расползалась по воздуху с ужасающей скоростью. Это было Респира — Дыхание Смерти. Оно не горело, не резало. Оно просто… старило. Воздух, через который оно проходило, становился тяжелее, застывал. Частицы пепла на земле, попав под его лёгкое касание, мгновенно рассыпались в ещё более мелкую пыль, а затем и та исчезала. Камень, сталь, сама духовная ткань пространства — всё начинало стремительно распадаться, ветшать, превращаться в ничто под неумолимым напором ускоренного времени. Барраган направил эту волну высочайшей концентрации прямо на Айзена. Он не целился в какую-то точку. Он накрывал площадь, зону, где время текло со скоростью тысячелетий в секунду.

В тот же миг Улькиорра исчез. Не с помощью сюнпо. С помощью сонидо — шага арранкаров. Он появился не рядом с Айзеном, а у той груды обломков, где лежал Масато. Он возник из пустоты беззвучно, его зелёные глаза холодно оглядели ситуацию.

Из-под груды камней с хрипом выполз Масато. Он был в ужасном состоянии: лицо в крови и пыли, одна рука неестественно вывернута, но в его глазах горел странный, спокойный огонь. Он увидел Улькиорру.

— Улькиорра… — прохрипел он, с трудом выплюнув кровь. — Баррагана… и ты… Заберите Ямамото-тайчо… и уходите. Сейчас же.

Улькиорра не двинулся с места. Его взгляд скользнул к эпицентру, где чёрное облако Респиры уже накрывало белую фигуру Айзена, заставляя его одеяние трескаться и осыпаться, как древний пергамент.

— Ты серьёзно думаешь, что можешь его остановить в таком состоянии, Шинджи? — спросил Улькиорра, его голос был ровным, без осуждения или сомнения. Просто вопрос. — Или ты собираешься использовать «это»?

Масато, опираясь на уцелевшую руку, кивнул. Один раз. Твёрдо.

— Да. Я сотру его. Вместе с этим местом. Он не выйдет отсюда.

В глазах Улькиорра, всегда таких пустых, что-то промелькнуло. Не эмоция. Мгновенный, сверхбыстрый анализ данных. Взвешивание переменных: шанс на успех Масато, ценность данных о текущей эволюции Айзена, вероятность сохранения капитана Ямамото как образца силы, необходимость собственного выживания для дальнейших наблюдений.

Он кивнул в ответ. Так же односложно.

— Понимаю.

Он повернулся, готовясь использовать сонидо, чтобы достичь тела Ямамото. Но бросил последний взгляд на Масато. — Твоё самоуничтожение будет включено в отчёт. Как и его результаты.

И он исчез в короткой, резкой вспышке зелёного света. Через мгновение такая же вспышка сверкнула у тела Ямамото. Когда свет рассеялся, ни Улькиорры, ни капитана-командующего на месте не было. Только вмятины в земле да лужица запёкшейся крови.

Тем временем Барраган, видя, что его Респира, хоть и наносит видимый урон, не останавливает Айзена (белая фигура медленно, но верно шла сквозь облако распада, её тело регенерировало так же быстро, как старилось), издал гортанный, костяной рык ярости. Он занёс свой топор на цепи для нового удара.

— Барраган! — крикнул Масато, заставляя свой голос звучать громче, чем позволяли силы. — Всё! Уходи!

Костяной король повернул свой череп. Алый огонь в глазницах мерцал, в нём читалось нежелание отступать, древняя гордость, не позволяющая повернуть спину врагу.

Но он увидел лицо Масато. Увидел не боль, не страх, а странную, почти безмятежную решимость. Решимость того, кто уже сделал выбор и теперь просто ждёт, чтобы его выполнить. Это был не взгляд воина, идущего на смерть. Это был взгляд хирурга, готовящегося к последнему, отчаянному разрезу.

Барраган замер. На миг. Потом он, не произнеся ни слова, резким движением втянул обратно расползающуюся Респиру. Он бросил последний, полный древнего презрения взгляд на Айзена, который уже почти вышел из облака распада, его форма снова была безупречной.

— Тлен ждёт и тебя, узурпатор, — проскрежетал голос, исходящий, казалось, из самых костей. — Он лишь откладывается.

И с этим Барраган резко рванулся вверх, его костяная форма растворилась в клубящейся тьме, которая тут же схлопнулась, оставив после себя лишь горсть чёрного песка, медленно оседающего на землю.

Айзен, наконец вышедший из зоны Респиры, остановился. Его белое одеяние было слегка посечено, как старый холст, но быстро восстанавливалось. Он посмотрел туда, где секунду назад были его предавшие Эспада, потом на пустое место, где лежал Ямамото, и, наконец, на Масато, который, опираясь на обломок стены, медленно поднимался на ноги.

Фиолетовые глазницы Айзена сузились. Не со злостью. С интересом.

— Ты остался один, — констатировал он. — Они бежали, забрав самый ценный трофея. Оставив тебя. Как расходный материал. И ты… согласился на это. Почему?

Масато, выпрямившись во весь рост, смахнул кровь с подбородка. Он посмотрел прямо в эти фиолетовые огни. В его глазах не было ни страха, ни ненависти. Была лишь холодная, абсолютная ясность.

— Потому что, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было отчётливо слышно в воцарившейся тишине, — теперь мне нечего беречь. И некому мешать.