Блич: Целитель

Глава 33. Исчезнувший отряд

Сейрейтей дышал ровно.

Солнце вставало, окрашивая белые стены в мягкий янтарный свет, будто кто-то только что прошёлся по ним кистью и оставил след тепла. Ветер двигался неторопливо, колыша флаги отрядов и заставляя бамбуковые створки окон тихо постукивать друг о друга. На крышах сидели воробьи, лениво перебирая перья, и казалось, что даже воздух не спешит.

Главная улица была чиста до нелепости. Каменные плиты блестели после ночной росы, и в каждой из них отражалось небо — чистое, до боли ровное. Проходившие мимо шинигами шагали размеренно: кто с кипой бумаг под мышкой, кто с чашкой утреннего чая. Слышались отрывки разговоров — короткие, бытовые, незначительные. О ком-то, кто опоздал на патруль. О том, что на кухне 4-го отряда опять переварили рис. Мир стоял на привычных рельсах, и в этом было что-то неестественное — слишком правильно, слишком спокойно.

У 1-го отряда стояла тишина, прерываемая только шелестом кистей по свиткам. В кабинете Ямамото шёл привычный ритуал — чай остывает, кисть царапает бумагу, на пол падает капля чернил. За окном пробегает ученик, спотыкаясь, и его крик мгновенно тонет в стенах, будто Сейрейтей не хочет слышать ничего лишнего.

У ворот 5-го отряда двое офицеров перекидываются фразами о погоде. Один зевает, другой лениво поправляет повязку на руке. Между ними пролетает лист бумаги — просто клочок, подхваченный ветром, но оба невольно следят за ним взглядом, пока он не исчезает за углом. После этого оба долго молчат. Пустяковая сцена, но в воздухе уже есть что-то липкое, тревожное, как перед дождём.

На тренировочной площадке 9-го отряда всё кажется живее.

Гул ударов, звяканье клинков, запах пыли и пота. Маширо крутится на месте, как всегда шумно.

— Эй, капитан, ты вообще смотришь?! — кричит она через всю площадку, отмахиваясь от волос, прилипших к лицу.

Кенсей стоит чуть поодаль, руки скрещены, взгляд холодный, будто высматривает ошибки, но уголки губ слегка дрогнули — почти улыбка.

— Смотрю, — отвечает он сухо. — И вижу, что ты опять занимаешься ерундой.

— Это не ерунда! Это тактика! — возмущается она и, потеряв равновесие, падает прямо на спину.

Солдаты вокруг сдерживают смех. Кенсей делает шаг вперёд, протягивает руку.

— Тактика принята. Только следующего раза может не быть.

— Да ну тебя, — бурчит Маширо, поднимаясь, — с таким лицом у тебя и солнечное утро пахнет дисциплиной.

Отряд смеётся. На секунду Сейрейтей кажется живым, простым, обычным.

Кенсей делает пару шагов вдоль площадки, взглядом оценивая своих людей. Всё привычно: блеск клинков, ровные линии формы, дыхание синхронное.

Он собирается уже дать следующую команду, когда в ворота вбегает курьер — молодой шинигами, в форме, но с пылью на плечах, будто бежал без остановки.

Он резко кланяется, тяжело дышит.

— Капитан Мугурма! Сообщение из штаба!

Кенсей поднимает взгляд.

— Докладывай.

— Отряд патруля, район северных окраин Руконгая. Связь… прервалась. Уже сутки, капитан. Никто не вернулся.

Воздух будто сжался. Маширо перестала двигаться, солдаты замерли, а где-то на дальнем краю площадки птицы сорвались с веток и улетели, оставив за собой пустоту.

Солнце всё ещё светило — ровно, спокойно. Но свет этот вдруг стал холодным.

Кенсей рассматривал свиток, держа его на вытянутой ладони так, будто от этого зависела его жизнь. Бумага шуршала тихо, словно старая кожа. Чернила были тёмные, но кое-где разводы от дождя делали буквы небрежными, будто кто-то писал в спешке под открытым небом. Он проводил по строкам пальцем, как по карте, и каждый раз казалось, что откуда-то с краю виднеется ещё одна пометка — цифры, координаты, короткая приписка: «три патруля, связь отсутствует — сутки».

За спиной шумели люди: кто-то поправлял воротник, кто-то смазывал петли на бамбуковых доспехах. Ветер ворочал листья в канавке, и этот шорох, повторяясь, начинал действовать на нервы — монотонный метр, который в обычный день успокаивал, а сейчас лишь усиливал ощущение ожидания. На столе рядом стояла миска с недопитым чаем; в ней плавали два опавших лепестка и тонкая масляная плёнка. Кенсей взял чашку, отпил — напиток был горьким, горячим и, казалось, отражал всё, что он чувствовал: терпкость, концентрацию.

— Сколько времени прошло? — голос Маширо прозвенел с такой резкостью, что все их звуки затихли и слушали его, как удар барабана.

— Примерно сутки, — ровно ответил курьер, и его слова рассыпались по двору, как мелкие камешки. — Последний сигнал был по… по северной границе Руконгая. После — тишина.

Кенсей снова посмотрел на свиток. Он скользил пальцем по разорванной кромке бумаги, по линии, где кто-то пытался стереть следы. Нити бумаги были выпуклыми, как рубцы. Он прижался лбом к тексту, словно прислушиваясь к звуку слов. В уголке свитка была печать — круглая, с двумя штрихами посередине, отпечатанная небрежно.

— Выдвигаемся, — сказал он тихо, и в этой простоте решения не было никакой показной спешки. В его голосе не было паники, была только та самая дисциплина, что сглаживает тревогу.

— Капитан, — Маширо шагнула вперёд, пальцы сжались вокруг рукояти меча, — не стоит рисковать, можно послать разведку, пару человек, пройтись по следам аккуратно. Мы не знаем, с чем имеем дело.

Кенсей поднял голову. Его взгляд был ровным, но глаза сверкнули так, что Маширо на мгновение промолчала.

— Ты говоришь это, потому что боишься потерять людей, — сказал он ровно. — Но если отложить расследование на завтра, то завтра мы можем не найти и следов. Я иду лично.

В отряде повисла пауза, которая была ощутима как вес. Парни обменивались взглядами — быстрые блики: кто-то кивал, кто-то морщил лоб. Один из офицеров, низкий и коренастый, почёсал затылок и облокотился на стол. Его грубый голос, привычный и чуть хриплый, разрезал молчание:

— Ладно, капитан, если вы говорите — мы идём. Только скажите, кого берём.

— Полный боевой комплект, — ответил Кенсей, — и двое знающих местность: Ран и Хэда.

Ран, высокий, с длинной косой, кивнул, не произнося лишних слов. Хэда поправил заплатку на щеке и проверил клинок, как будто именно сейчас его острота имела значение самого большого порядка. Маширо постукивала пальцами по эфесу, считая в уме, кого из младших оставить в штабе.

Сбор занял время — слишком много и одновременно достаточно. Каждый боец провёл ритуал проверки: подтянул ремень, поправил шнурки на сандалиях. Всё это выглядело обыденно, но в этих обыденных движениях было какое-то прощальное тщеславие: последний раз завязать, последний раз проверить, последний вдох перед уходом в неизвестность. Один из ребят стянул с плеча сумку и начал укладывать внутрь сухари, которых, казалось, наготовили накануне. Хруст плотной корки, запах теста — такой обычный запах побеждал тревогу на секунду, но она возвращалась, как дождь, который не хочет прекращаться.

Маширо подошла к Кенсею вплотную, их тени пересеклись. Её рука — тёплая, с грубыми ладонями — сжала его запястье на долю секунды.

— Если что, — её голос стал неожиданно мягким, — не теряй меня из виду.

Он ответил тем же — коротким кивком. Это было похоже на сделку: не слова, просто обещание.

Ворота Готей были открыты. Дерево столбов пахло солнцем и смолой. За ними широкая улица, которая обычно казалась просто дорогой для шагов и событий, сейчас выглядела как граница — последняя видимая линия спокойствия. Свет падал ровно, и в дальних арках мелькали тени торговцев, уже распахивающих лавки.

Последний момент тишины растянулся, как натянутая струна. Солдаты сделали шаг вперёд, и этот шаг был одновременно лёгким и тяжким. Кенсей прошёл первым, и его шаги оставляли на камне не глубокие следы, но достаточно, чтобы кто-то, возможно, мог по ним пройти потом и узнать, что здесь когда-то прошёл человек. Маширо смотрела вслед ещё секунд пять, потом повернулась и, как всегда, слишком громко засмеялась, чтобы скрыть то, что внутри — нервный, маленький трепет. Ее смех звучал ярче, чем обычно, как будто хотела выжечь страх огнём. За воротами, где дорога заворачивала в сторону северных окраин, воздух был чуть холоднее. И всё же, в этот последний светлый миг перед походом, мир держал обычную форму: люди, шум лавок, запах хлеба и мокрого камня.

Дорога вела на север, туда, где Руконгай терял очертания. Чем дальше от Сейрейтей, тем плотнее становился воздух — будто само пространство сжималось, не желая пропускать посторонних. Дома, стоявшие вдоль пути, были похожи на скорлупу: стены целы, но внутри — пусто. В некоторых окнах качались ставни, издавая сухой, деревянный стон при каждом порыве ветра, в других — стекло было выбито, и сквозь дыры тянуло холодом. На пыльных подоконниках виднелись отпечатки рук, старые, вдавленные в слой пыли, как тени тех, кто когда-то жил здесь.

Шаги звучали глухо. Пыль под ногами не поднималась, даже когда кто-то наступал на сухие ветки. Она будто не желала двигаться, осела намертво, смешавшись с серым песком. Улица шла прямо, потом сворачивала, и за каждым поворотом всё становилось тише. Даже ветер, который тянулся с востока, здесь будто вяз в воздухе и глох, не имея сил колыхнуть обрывки ткани на старых вывесках. В одной из дверей висела табличка, покрытая плесенью; на ней ещё можно было разобрать два символа — “чай” и “дом”. Маширо провела пальцем по ним, оставив чистую полосу.

— Слишком тихо, — сказала она, оборачиваясь. — Такое чувство, будто нас здесь уже кто-то похоронил.

Хэда, идущий следом, нервно усмехнулся:

— Может, мы просто привыкли к шуму Готей. Здесь и в лучшие времена не было весело.

— Нет, — ответила она, медленно глядя по сторонам, — это другая тишина. Не та, когда всё спокойно. Та, когда что-то слушает.

Кенсей шёл впереди, взгляд прямой, руки за спиной. Его шаги были чёткие, почти ритмичные — единственный постоянный звук в этой мёртвой улице. Иногда он останавливался, вдыхал воздух, словно пытался почувствовать, что именно не так. Реяцу вокруг не чувствовалось — пусто. Только где-то глубоко под этим слоем безмолвия, внизу, теплилось что-то тонкое, будто чья-то память. Он не сказал ничего, лишь чуть сильнее сжал рукоять меча.

Дома становились ниже, улицы — уже. Мостовая сменилась грязной дорогой, по которой давно никто не проходил. На обочине стояла тележка без колеса; рядом валялся обломанный меч, ржавый, с отломанным кончиком. Над ним летал одинокий мотылёк — белый, как соль, — и то, что он тут вообще был, выглядело неправильно. Он кружил над клинком, потом сел на острие и замер.

Ран остановился, склонился, провёл рукой по воздуху.

— Чувствуете? — тихо сказал он. — Тут есть след. Слабый, будто выжатый. Реяцу, но не чистое. Смешано с чем-то…

Он не договорил. Кенсей подошёл ближе, почувствовал то же: неровный след, похожий на дыхание, которое кто-то пытался спрятать. Ни холод, ни тепло — просто присутствие, скользкое и без формы.

Маширо наклонилась, рассматривая землю. Под ногами темнело пятно — не совсем тень, но и не грязь. Словно кто-то стоял здесь долго, пока земля не пропиталась чем-то невидимым. Она тронула пальцем край, потом отдёрнула руку: кожа покрылась мурашками, будто её обожгло холодом.

— Это не нормально, — пробормотала она, — даже воздух на вкус как старый металл.

Дальше — поворот, за которым дорога резко обрывалась в низину. Оттуда тянуло сыростью и пеплом. На самом спуске, прямо у края, лежала чья-то форма. Тёмная, местами выцветшая, но ещё пахнущая дымом и потом. На ней не было крови. Не было и тела. Ткань аккуратно сложена, как будто человек просто… исчез, оставив одежду в порядке. Возле воротника формы лежала повязка с гербом — символ 3-го отряда. Маширо присела, подняла её. Материя была сухой, но тяжёлой, словно напиталась чем-то невидимым.

Никто не говорил. Даже Ран, обычно не молчавший и секунды, просто стоял с опущенным взглядом. Ветер с долины дышал прерывисто, будто сам задыхался.

Кенсей поднял глаза. В небе ничего не было — ни птиц, ни облаков. Но чувство было ясным: кто-то смотрит. Не сверху, не сбоку — отовсюду. Взгляд без источника, будто сама тьма под кожей следила за каждым их шагом.

Маширо машинально схватилась за меч.

— Ты тоже чувствуешь, да?

Кенсей не ответил.

Он просто кивнул — коротко, почти незаметно.

Солнце медленно уходило за холм, и тени домов начали вытягиваться, соединяясь в одну длинную, единую тьму. В ней будто что-то шевельнулось.

Спуск начинался сразу за обломанным мостом — узкий, заросший мхом склон, по которому когда-то, возможно, ходили жители этой части Руконгая. Сейчас он выглядел так, будто сама земля устала держать свой вес. Камни крошились под ногами, обнажая влажную, тёмную почву. На склоне местами виднелись следы старых ступеней, но они давно осыпались, и приходилось двигаться медленно, по одному, удерживая равновесие руками.

Внизу виднелась долина. Низкая, вдавленная в землю, как след от тяжёлого удара. Когда-то там, судя по обломкам крыш и перекошенным каркасам домов, был жилой район — маленький, но плотный. Теперь всё это выглядело как выгоревший муравейник: стены без крыш, оконные проёмы, куда не заглядывает свет, перекошенные балки, утыканные чёрными пятнами, будто кто-то обуглил их изнутри. В одном месте сквозь провал фундамента текла тонкая струя воды — мутная, серая. Её звук едва слышался, но именно он разрезал тишину, не давая месту окончательно застыть.

Кенсей стоял впереди, подняв руку.

— Разделяемся на две пары, — сказал он, голосом ровным, будто вымеренным. — Осмотреть периметр. Без импровизаций. Всё, что почувствуете — сразу доклад. Маширо — за мной.

Солдаты ответили короткими кивками. Никто не говорил лишнего: воздух не располагал к разговорам.

Они двинулись дальше. Каждый шаг отдавался приглушённым эхом, которое не возвращалось — звук как будто проваливался под землю. В одном месте валялись пустые глиняные кувшины. Один из них был цел, на нём сохранился отпечаток ладони — не отполированный, не засохший, а будто свежий, но без запаха. Маширо тронула его пальцами и вздрогнула.

— Он холодный. Как лёд. Хотя тут не должно быть холодно.

Кенсей не ответил. Он стоял чуть впереди, взглядом скользя по полуразрушенным стенам.

Реяцу чувствовалось. Но не так, как обычно. Не потоком, не давлением — наоборот, как будто его втянули в себя. Оно не заполняло пространство, а собиралось в одну точку, сворачиваясь, будто пытаясь спрятаться. Когда Кенсей попытался сосредоточиться, у него закружилась голова — словно пространство под ногами шевельнулось.

— Стоп, — произнёс он, чуть тише, чем обычно, — не углубляться. Что-то с самим слоем духовной материи. Оно… прячется.

Маширо нахмурилась.

— Прячется?

— Словно… Присутствие шинигами с… Смешанное с чем-то ещё… Похоже не пустого.

Она криво усмехнулась, пытаясь скрыть беспокойство:

— Звучит мерзко.

— Именно, — сказал он.

Сквозь облака медленно просочился солнечный луч, упал на одну из стен и отразился чем-то металлическим. Маширо щурится, прикрывает глаза.

— Что это? — спрашивает она, но уже делает шаг вперёд.

Кенсей успевает только поднять руку:

— Стой.

Но она не останавливается — свет мелькает ещё раз, сильнее, белее, и на мгновение кажется, будто он зовёт. Маширо поворачивает голову — и исчезает за поворотом.

— Маширо! — голос Кенсея рвётся резко, будто выстрел.

Он бросается за ней, перепрыгивая через обломки, скользя по глине. Ветер поднимает пыль, и та заполняет пространство между домами, делая всё вокруг мутным, серым. Где-то справа скрипит доска, потом звук глохнет.

Он добегает до поворота. Там — пусто. Ни Маширо, ни света. Только дрожь воздуха, будто здесь только что что-то было и ушло. Кенсей вытаскивает меч, острие блеснуло коротко, как дыхание.

Сзади слышится глухой удар. Потом ещё один. Вдалеке — будто стук по камню, ровный, с паузами. Ветер тянет с долины запах — не гнили, не крови, а чего-то электрического, сухого, будто воздух прожгли.

Тишина нависает. Она не похожа на покой. Это тишина, которая ждёт, когда кто-то первый нарушит её.

Реяцу висело в воздухе плотными слоями — не давлением, не волной, а туманом. Оно двигалось медленно, переливаясь от серого к чернильному, иногда становясь почти прозрачным, а потом снова густеющим, как дым, который не рассеивается. Каждый вдох давался с усилием — лёгкие словно наполнялись пеплом.

Кенсей стоял в центре узкой улицы, вокруг него полукругом офицеры. Где-то вдалеке падает камень — тихо, без эха. Все мгновенно оборачиваются, но там ничего, только провал в стене и колышущаяся трава.

— Стойте ближе, — коротко бросает Кенсей. Его голос звучит глухо, будто он говорит через воду. — Без команд не расходиться.

Реяцу вокруг зашевелилось. Не вспышкой, а как дыхание чего-то большого. Оно не двигалось к ним — оно просто… было. Невидимое, но ощутимое, словно кто-то протянул ладонь к их лицам.

Первый звук был почти неслышен — будто кто-то шепнул прямо в ухо. Потом — резкий щелчок, как ломается кость.

И всё. Мир взорвался.

Чёрная пыль пошла стеной, ударила во все стороны. Её вкус — железо и гарь. Кто-то вскрикнул, но голос тут же утонул. Вспышка света прорезала мглу — хадо, выпущенное наугад. Ещё одна вспышка, ослепляющая, выжгла в темноте силуэт — руку, тянущуюся откуда-то сбоку. Потом — крик, короткий, рваный, и тьма снова сомкнулась.

Кенсей выдернул меч. Металл блеснул, но свет сразу потух.

— Бежать не вздумайте! — выкрикнул он, перекрывая шум. — Держать круг!

Но ответов не последовало. Только шорохи — быстрые, беспорядочные, будто кто-то пробегает мимо, не касаясь земли.

Капитан видит вспышку — короткую, зеленоватую. Рефлекторно отскакивает, клинок высекает искру, но удар проходит мимо, скользя по воздуху. Что-то задевает его плечо, холодное, как металл. Он оборачивается, но позади — пустота.

Кенсей делает шаг вперёд, вскидывает меч.

— Сдуй его, Тачиказе! — глухо произносит он.

Мгновение — и воздух рвётся. Меч становится ножом, а лезвие покрывается вихрем, острым как бритва. Резкий свист, удар — вспышка света выхватывает из темноты искажённые фигуры. На миг они видны: длинные конечности, изломанные тела, лица, где черты растянулись, будто их тянули изнутри. Кенсей делает второй удар — вихрь сносит стену, оставляя прорезь до основания. Но когда пыль рассеивается, там снова пусто. Ни тел, ни крови. Только воздух дрожит, как струна.

— Чёрт… — он выдыхает. Его дыхание — пар, хотя вокруг не холодно. Он чувствует, что удары не касаются живого — будто сражается с отражениями. Каждый взмах оставляет след в воздухе, но этот след не причиняет вреда.

Внезапно он почувствовал знакомое присутствие. Маширо где-то сбоку, за дымом. Её реяцу колышется неравномерно — резкие всплески, потом провалы.

— Кенсей! — её голос рвётся из темноты, хриплый, надломленный.

Он разворачивается на звук — только успевает увидеть белое пятно..

— Маширо!

Она кричит снова, но звук мгновенно обрывается, будто кто-то выключил его.

Тьма надвигается. Не из-за света — он всё ещё где-то есть, но его не видно. Всё вокруг становится вязким, как жидкость. Меч Кенсея гудит, воздух режет уши. Он чувствует — рядом движение, дыхание, почти касание плеча. Замах — и пустота. Удар — и ничего.

Пыль оседает. Мир замирает.

Где-то в глубине слышится одинокий удар — глухой, равномерный, как сердце под землёй. Потом второй. Третий.

И всё стихает.

Рассвет пришёл тихо, без цвета. Солнце не поднималось, а словно проступало сквозь слой серого воздуха, как пятно под кожей. Свет не грел. Он лишь медленно выталкивал из тьмы очертания — куски стен, изломанные балки, перекошенные столбы, чёрные следы на земле. Долина лежала мёртво. Никаких криков, никаких движений — только редкие хлопки пепла, падающего на камень.

Ветер шёл снизу, из провала, где ночью было слышно шорохи. Теперь там было пусто. Воздух пах гарью и железом, а под ногами шуршал слой серой пыли — мягкий, как мука. Если провести пальцем, под ним открывалась обожжённая земля. Местами виднелись отпечатки подошв — неясные, едва заметные, словно их не давили, а выжигали изнутри.

Первым, что можно было заметить, были мечи. Они лежали беспорядочно, но не хаотично — будто кто-то разложил их в круг и потом ушёл. Рукояти покрыты пеплом, клинки матовые, потускневшие. На одном из них висел кусок ткани — остаток перевязи, выцветший до белого. Рядом валялся обломок нагрудной пластины, расплавленный по краям, с вдавленным отпечатком ладони. Металл был ещё тёплым.

В траве, которой почти не осталось, застряли обрывки формы — полосы белой материи, местами чернеющие от копоти. Один кусок висел на обломанном заборе, и ветер медленно водил им туда-сюда, будто флагом, который уже никому не принадлежит. Каждый порыв поднимал облачко пепла, и оно летело вдоль улицы, оседая на пустые стены.

Выше, на склоне, где ещё недавно стоял отряд, земля почернела кольцом. Не просто след от огня — будто слой почвы выжгли изнутри. Круг был ровный, правильный, и издали мог напоминать след от чего-то огромного, прошедшего через долину и исчезнувшего. Внутри этого круга ничего не росло: ни травы, ни сорняков, ни даже мха. Только тонкий слой чёрной пыли, которая при малейшем движении воздуха взлетала, закручиваясь в спирали и тут же распадаясь.

Над всем этим стояла тишина. Та, что не ждёт продолжения. Птиц не было. Даже насекомые не летали. Лишь лёгкий, протяжный свист ветра, проходящий между остатками домов, звучал как дыхание огромного, но уже мёртвого существа.

Когда солнце поднялось чуть выше, свет ударил прямо в центр выжженного круга. Пепел на мгновение блеснул, будто ответил, и снова потускнел.

С высоты долина выглядела как шрам. Ровный, аккуратный, врезанный в землю. Никаких тел, никаких следов борьбы — только обугленные точки, где когда-то стояли живые. Ветер медленно разглаживал их, стирая всё, что ещё напоминало о ночи.

В тот день Сейрейтей потерял шестнадцать голосов.

А воздух впервые запах смертью.