Безумие

СЕМЬДЕСЯТ СЕМЬ

ШАРЛОТТА

Прошла неделя с тех пор, как Хайдин сказал мне, что любит меня, и оставил привязанной к кровати. Неделя сплошных мучений.

Жизнь умеет посмеяться над тобой. Когда он появился в моей кухне в тот вечер, я первым делом подумала, что он затащит меня в «Бойню», посадит в камеру и оставит умирать. Так и случилось, только не совсем так, как я представляла. Я заперта здесь, в «Бойне», а он где-то в другом месте.

Я лежу в его постели и просто смотрю в тёмный потолок, пытаясь вспомнить его прикосновения, его тело, прижимающееся к моему, то, как он трахал меня.

Никогда в жизни я не была так зависима от другого человека, как от Хайдина. Он вошёл в мою жизнь во всех смыслах. А потом просто ушёл и ждёт, что я продолжу жить своей. Как?

«Я люблю тебя, Шарлотта».

Адам забрал у меня телефон. Ему надоело смотреть, как я без конца пересматриваю видео, которое оставил Хайдин. Сказал, что телефон разрядился, и он поставит его на зарядку. Очередная ложь.

Дверь открывается, но я продолжаю смотреть в потолок. Я словно окаменела. У них нет ни единой зацепки о том, где он. Сначала я слушала, как они спорят. Мне даже было жаль Эштин, когда она плакала и умоляла Сента найти его. Теперь я не обращаю на них внимания. Знаю, это эгоистично, но никто в этом аду не любит его так, как я. По крайней мере, я так чувствую. Иначе они бы не бросили его. Если бы у меня был выбор, я бы никогда его не оставила. Никогда бы не выбрала кого-то другого на этой планете вместо Хайдина. А они все в какой-то момент выбрали не его. И Адам был прав: мой муж пожертвовал собой ради каждого из нас.

— Есть что-нибудь? — спрашивает Сент.

Он обращается к Адаму. После своего появления Адам позвонил другому Лорду, чтобы тот забрал Маффин и несколько вещей — моих и его — из дома. С тех пор я нахожусь в комнате Хайдина вместе с ними. Адам не отходит от меня ни на шаг. Думаю, он считает, что я склонна к самоубийству. Честно говоря, это было бы лучше, чем то, что сейчас. Или, может, дело в том, что Сент и Кэштон до сих пор не прониклись ко мне симпатией. Наверняка они хотят меня убить, и я бы даже не сопротивлялась. Я это заслужила.

Я влюбилась в человека, который убил моего отца. Неужели я ужасный человек, потому что это не меняет моих чувств к нему? Скорее всего. Вот почему моя мать держит его у себя — потому что он отнял у неё того, кого она любила. И теперь та наказывает меня за то, что я полюбила его в ответ. Это единственное правдоподобное объяснение, которое я могу придумать, поскольку мне никто ничего не говорит.

— Нет, — отвечает Адам, стуча по клавишам ноутбука.

Сент вздыхает.

— Как она? — спрашивает он так, будто я не могу его слышать.

— Дэвин и Гэвин должны быть здесь с минуты на минуту.

Переворачиваюсь на бок, отворачиваюсь от них и закрываю глаза. Может, они вколют мне успокоительное, усыпят, чтобы я наконец смогла поспать. Хотя бы во сне я смогу оказаться в объятиях Хайдина. Во сне смогу поверить, что принадлежу ему. Что он всё ещё здесь. Что угодно лучше, чем эта пустота внутри.

Всё тело ломит. В груди такая тяжесть, что больно дышать. Я не прикасаюсь к еде, которую приносит Джесси. Потому что знаю, где бы сейчас ни был Хайдин, он тоже не ест. Почему я должна получать то, чего нет у него? Его пытают? Наверняка. Ненавижу то, что мой разум рисует, ведь на самом деле всё наверняка ещё хуже. Что именно моя мать делает с ним?

Дверь снова открывается, и я слышу, как Адам встаёт со стула у двойных дверей, ведущих на балкон. Там он без конца работает за ноутбуком и телефоном. Чтобы выдерживать бессонные ночи и оставаться в тонусе днём, ему нужны энергетические напитки.

— Что тебе нужно? — спрашивает Дэвин.

— Мне нужно знать, какие у меня есть варианты, — говорит Адам.

— Какие варианты? — уточняет Гэвин.

— С ней. — Представляю, как Адам указывает на меня, пока они стоят у меня за спиной. — Она отказывается есть, пить… думаю, она даже не вставала в туалет больше суток. Она уже должна быть обезвожена, — вздыхает Адам.

— Шарлотта? — Рука ложится на плечо, слегка встряхивает, но я не реагирую. — Шарлотта?

Меня переворачивают на спину, и я смотрю в потолок, пока кто-то светит ярким светом прямо в глаза. Не уверена, что смогла бы заговорить, даже если бы попыталась. Горло болит от бесконечных рыданий. Можно ли «исплакаться»? Когда ты столько плачешь, что больше не можешь выдавить ни слезинки?

Думаю, самое страшное — это неизвестность. Прошло семь дней. Даже если они найдут Хайдина, как он теперь будет относиться ко мне? Адам сказал, что Хайдин отдал себя ради меня. Зачем? У нас был шанс, но он не захотел меня слушать. И что теперь мне делать со своей жизнью? Без него она бессмысленна.

— Ничего, — резко бросает Адам. — Я говорю тебе, сделай что-нибудь.

— Хайдин не хотел бы…

— Хайдина здесь, мать твою, нет! — кричит Адам, перебивая Гэвина. — Я говорю, сделай что-нибудь. Она причиняет себе вред.

— А я говорю — пусть делает, что хочет, — в голосе Кэштона слышится усмешка. Я даже не заметила, что он в комнате. — Мы не заставляем заключённых есть. Если она хочет умереть медленной смертью от голода, пусть.

— Кэш, — рычит Адам, произнося его имя как предупреждение. — Ради всего святого, ты её опекун.

Я до сих пор не понимаю, что это значит, и уже не уверена, что хочу знать.

— Я ни хрена не подписывал, — смеётся Кэштон, словно это шутка.

— Мы можем перевести её в больницу, — предлагает Дэвин, пытаясь придумать план.

— Это уже что-то. А дальше что? — понижает голос Адам.

— Зонд для кормления, — предлагает кто-то.

— Она его просто вытащит, — усмехается Сент над этим «пластырем» для смертельно опасной болезни.

Как будто ему вообще есть дело до того, что со мной происходит. Честно говоря, у меня даже нет сил на это.

— Ограничители, — добавляет Гэвин. — Они не дадут ей навредить себе или вытащить зонд.

— Привязать её к кровати? — повторяет Адам, и ему явно нравится эта мысль.

С моих потрескавшихся губ срывается стон при мысли о том, что меня привяжут. Не потому, что мне это возбуждает, а потому, что заставляет вспомнить Хайдина.

«Ты «верёвочный кролик», куколка?» — слышу его голос, задающий этот вопрос. Если они ещё и завяжут мне глаза, я смогу представить, что он в комнате. Просто ведёт себя как обычно, как придурок, и заставляет меня ждать, пока он не решит, что я готова. Заставляя меня использовать свои слова и умолять его.

Он приучил моё тело и разум нуждаться в нём. А потом просто ушёл и ждёт, что я продолжу жить, как будто всё это время он был рядом.

— Ничего из этого не произойдёт, — заявляет женский голос.

— Эш…

— Помоги мне отвести её в ванную, Адам, — перебивает Эштин Сента. — Сейчас же.

— Не думаю…

— Меня не волнует, что ты думаешь, Адам! — кричит она. — Дай мне двадцать четыре часа с ней.

Никто ничего не говорит, и Эштин повторяет:

— Помоги мне отвести её в ванную.

— Пойдём, принцесса, — мягко говорит Адам, прежде чем грубо скользит руками под моё тело. Он поднимает меня, моя голова свисает с его руки, когда он входит в смежную ванную.

Мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Вернее, вижу лишь размытые очертания и яркие блики света. Если он не отведёт меня к Хайдину, это не имеет значения.

Звук бегущей воды заполняет мои уши, и меня ставят на край ванны. Комната кружится, будто я пила несколько дней подряд, но я знаю — это потому, что лишила своё тело необходимого для выживания.

— Даю тебе десять минут, — говорит Адам Эштин. — Если не сработает, сделаем по-моему.

— Ты не можешь просто вернуться из ниоткуда — снова — и раздавать приказы, Адам, — резко смеётся Эштин.

— Хайдин не хотел бы, чтобы она так жила, — возражает Адам.

Я хочу сказать, что он сам оставил меня, но это неважно. Все и так это знают.

— Я также знаю, что Хайдин не хотел бы, чтобы её накачали лекарствами, привязали к больничной койке и кормили через зонд, — резко бросает она. — А теперь убирайся к чёрту.

Эштин толкает Адама в грудь и захлопывает дверь перед его лицом, а затем запирает её.

Эштин берёт моё лицо в ладони, заставляя смотреть на неё. Ненавижу, насколько она красива. И всё, что я вижу, глядя на неё, как сильно Хайдин её любит. Оставил бы он её так, как оставил меня? Почему он не попытался сбежать со мной, как я просила?

— Я пытаюсь тебе помочь. Помоги мне в ответ.

— Не… имеет… значения, — шепчу я. Это первое, что я произнесла за несколько дней.

Вместо того чтобы спорить, Эштин стягивает с меня футболку Хайдина и нижнее бельё. У меня нет сил сопротивляться или переживать из-за того, что она видит меня голой. Все остальные уже видели, так какая разница, если ещё один человек увидит?

Эштин берёт меня за руку и помогает залезть в джакузи, пока оно наполняется тёплой водой. Я опускаюсь в воду, ожидая, когда она поднимется достаточно высоко, чтобы просто утонуть.

— Они найдут его, — мягко говорит Эш. — И тебе нужно выглядеть лучше всех, когда ты снова увидишь своего мужа.

Я склоняю голову набок и смотрю на столешницу в ванной Хайдина. На ней только его одеколон, зубная щётка и мыльница.

— После ванны я попрошу Джесси принести тебе еды, — продолжает Эштин.

При упоминании о еде меня тошнит. Я не ела уже несколько дней. Прижимаю руку ко рту и сглатываю.

Эштин замирает, вспенивая шампунь в руках. Встречается со мной взглядом и спрашивает:

— Ты беременна?

Боль в груди заставляет меня вздрогнуть.

— Нет, — отвечаю я, опуская взгляд на воду, наполняющую ванну.

— Уверена? — настаивает она.

Я стискиваю зубы и рычу:

— Я на уколах. Уже давно, ещё до того, как он впервые меня трахнул.

Эштин опускает взгляд на свои руки и снова принимается вспенивать шампунь, затем моет мне волосы. Закрываю глаза и позволяю ей заботиться обо мне, словно я не способна справиться с такой простой задачей сама.

ХАЙДИН

Я нахожусь в комнате без окон, поэтому не имею ни малейшего представления, сколько уже здесь пробыл. Сначала я отсчитывал дни по режиму освещения как в тюрьме: свет включают и выключают в определённое время. Потом они стали держать его включённым целые сутки напролёт. Затем наоборот, гасили на такой же срок.

То ли они хотят окончательно сбить меня с толку, то ли довести до безумия. В любом случае, это срабатывает.

Я всё ещё чертовски слаб и уже начинаю видеть галлюцинации. Не знаю, виной тому препараты, которые они мне дают, или недостаток пищи и воды.

Они не позволяют мне умереть, но хотят, чтобы я оставался на грани смерти. Это тонкая грань, но мы, братья Пик, привыкли балансировать на ней в «Бойне». Это игра — и физическая, и психологическая. Та же самая дрянь, через которую она и её люди проводили нас во время «обучения».

Мои мысли постоянно возвращаются к Шарлотте. Всё, о чём я могу думать — она в «Бойне». Жива. Мои братья заботятся о ней. Изабелла и Хадсон не могут до неё добраться.

После того как Бенни сумел проникнуть внутрь, мы надёжно заблокировали это место. Мои братья не позволят никому к ней приблизиться. Любой, кто попытается, будет застрелен на месте. Мне неважно, насколько влиятельна Изабелла. Её дочь в безопасности и далеко от неё. К тому же, чем дольше Изабелла забавляется со мной, тем дольше она забывает о Шарлотте.

Но тут в голову закрадывается мысль, которую я стараюсь отогнать — что, если Кэш и Сент узнают, кто Шарлотта на самом деле? Будут ли они по-прежнему защищать её? Поймут ли, что я люблю её? Что я пожертвовал собой, чтобы она могла жить другой жизнью?

Я всего лишь один человек и нуждаюсь в том, кому могу доверять. Знаете, каково это — понимать, что ты не можешь защитить единственного человека, которого любишь?

Кажется, я просто сменил одну форму ада для неё на другую. Какая жизнь стоит того, чтобы её проживать, если ты пленник в «Бойне»? Шарлотте придётся оставаться там до конца своих дней.

Мне всё равно. Всё лучше, чем то, что Изабелла и Хадсон запланировали для неё. Мысль о том, что Шарлотта станет его женой, вызывает у меня физическое отвращение. Осознание того, что я делал с ней… как он вообще об этом узнал? Меня пожирает ярость, которой я никогда прежде не знал.

Шарлотта моя, а они ожидают, что я буду наблюдать за этим? Видеть её каждый день и не убить их? Я знаю свою девушку. Шарлотта не захочет его, значит, Хадсон заставит её. Уверен, он сделает это у меня на глазах.

Или Изабелла удержит её. Я знаю, на что способна эта женщина. Ни на что хорошее. Не имеет значения, что Шарлотта — её ребёнок. Этой женщине ничего недорого.

Металлическая дверь моей комнаты скрипит, открываясь, и я щурюсь от света, хлынувшего из коридора. Входит мужчина и останавливается рядом со мной, пока я лежу на больничной койке. Я прикован к ней после операции. Да и в любом случае не смог бы ходить из-за препаратов, которые они продолжают вводить мне. Мысли путаются, тело налито свинцовой тяжестью.

— Давай, Пик. Время для твоих лекарств, — смеётся он, и я сжимаю челюсти, зная, что сейчас в мою руку вопьётся очередная игла. По крайней мере, я смогу отдохнуть. В прошлый раз, когда принимал «дозу», я почти всё время спал и мог мечтать о жизни, которую хотела для нас Шарлотта. Той, которую она заслужила.