Противу други своя

* * *

Касимовский тракт тянулся берегом Оки, прихотливо петляя, следуя её изгибам. Он казался почти вымершим, по зимнему времени движение почти прекратилось, хотя нет-нет да и попадались нам санные поезда, но всего в две-три повозки, не больше. Всадников же кроме нашего отряда не было вовсе. Купцы предпочитали зимой возить товары по речному льду, который к середине января уже был достаточно прочным, чтобы выдержать вес тяжко нагруженный саней, которые тащили ломовые лошади. Нам же встречались крестьяне из окрестных сёл, сворачивающие на тракт и почти сразу нырявшие обратно под сень могучих Муромских лесов. Тех самых, где проживал Соловей-Разбойник, зарубленный потом в Киеве Ильёй Муромцем, если я ничего не путаю в сказках и былинах, которые слышал в детстве и проходил в начальных классах школы. И глядя на эти могучие сосны, окружающие широкий тракт, в которых теряются все другие дороги и тропки, куда сворачивали крестьянские сани, завидев наш отряд, я понимал откуда такой страх перед лесом. Всё страшное, неизвестное, а потому пугающее до одури, скрывается под его сенью. Вся та нежить, которой в детстве боялся князь Скопин, покуда не понял — люди куда страшнее любых страхов, которыми любят сами себя пугать.

Касимовский тракт, наконец, привёл нас под стены Мурома. Древнего русского города, который мне, никогда в прежней жизни там не бывавшему, казался чем-то легендарным и почти мифологическим, вроде греческих Афин или Багдада из сказок «Тысячи и одной ночи».

Муром оказался самым обычным, и тем меня немного разочаровал. Он был меньше Рязани и Владимира, конечно, но куда больше Касимова. Его окружала крепкая стена с башнями, ворота были открыты, когда мы подъезжали, однако городовые стрельцы под предводительством конного дворянина остановили наш отряд. Начались обычные расспросы, главной целью которых было потянуть время, чтобы воевода успел подготовиться к нашему визиту. Само собой, гонца ему отправили, как только узнали, кто собирается въехать в город.

Муромский воевода Андрей Алябьев встретил нас, как водится, хлебом-солью. В тереме его нас уже ждал накрытый стол, и так как час был непоздний, потянуть время не удалось. Мы с князем Мосальским лишь умылись с дороги и воевода тут же усадил нас за стол.

— За людей своих не беспокойтесь, — тут же сообщил он нам. — Они со всем удобством устроены.

— В том сомнения у нас не было, — заверил его князь Мосальский.

Поужинать с дороги и выпить чего-нибудь горячего было прямо очень приятно. Воевода Алябьев, пускай его презрительно звали дьячком, человеком был умным и понимал, что с дороги мы с тепле разомлеем от еды и горячего сбитня да гретого пива со сметаной и разговор вести с нами будет куда проще.

— Долгий путь вы проделали, господа мои, — продолжил Алябьев. — Но для какой цели такой, коли не секрет?

— Не секрет, — кивнул я, опережая Мосальского. — Едем мы в Нижний Новгород, поднимать народ против свеев.

— То дело доброе, — поддержал меня воевода, — они ведь уже в Твери сидят. Говорят, воевода их с Москвой что ни день сносится, письма ему оттуда идут, предлагают на престол русский усадить свейского королевича. Новым Рюриком кличут.

В дороге мы не могли узнавать последние новости, однако те распространялись, как ни странно, быстрее, чем мы успевали миновать тот или иной город. Как это происходит для меня оставалось загадкой, но передаваемые из уст в уста вести, легко опережали наш отряд на несколько дней.

Выходит, Делагарди не спешит занимать Москву, предпочитает переписываться с Боярской думой, а то и принимать оттуда посланцев, обсуждая с ними возможность восхождения на русский престол шведского принца. Не самое глупое решение, заняв Москву самочинно, он стал бы захватчиком, но если его пригласят туда, совсем другое дело. И теперь мой бывший друг, наверное, обсуждает с представителями Боярской думы все детали будущей оккупации столицы, а заодно и приглашение принца Карла Филиппа на русский престол. Он не стал бы принимать такое решение сам, поэтому каждое письмо отсылает в Стокгольм, чтобы там уже король Густав Адольф решал, как поступить.

— Такое дело без настоящего Земского собора обойтись никак не может, — заявил я, — вот мы и придём под Москву всей русской землёй.

— Противу свеев воевать, то дело доброе, — повторил Алябьев, — да только важно знать не только против кого, но и за кого воевать станем.

Он как будто уже решил, что воевать придётся, несмотря ни на что. А ведь именно бывший дьяк Алябьев собрал самое первое ополчение и вышел из Нижнего Новгорода воевать воровских людей и ляхов второго самозванца. Для него не стоял вопрос, надо ли воевать со шведами, ему надо было знать ответ на другой — за кого воевать. Царя на Москве больше нет, да и слабым правителем показал себя мой дядюшка, снова за него воевать как пару лет назад Алябьев уже не станет. А без царя вроде как не за что получается воевать, и это явно смущало муромского воеводу.

— То земля и решит на соборе, — ответил я, заранее заготовленной фразой, которой отговаривался ещё от Ляпунова в Рязани. — Но прежде чем собирать его, надобно врага с наших земель согнать.

— Доброе дело врага с наших земель сгонять, — в третий раз повторил Алябьев. Он как будто поставил себе целью каждую фразу начинать с этих слов. — Да только знаю я, да и вы, князья, поди, тоже знаете, что среди бояр есть и те, кто выкликает на престол свейского королевича Карлушу. А ну как после на соборе его в цари нам и выберут.

Конечно же, ни Алябьев, ни тем более мы с князем Мосальским не верили в то, Земский собор станет выражением воли всей земли на самом деле. Как в польском и литовском сейме, несмотря на все их liberum veto и принцип единосогласия, всё решается группировками самых влиятельных людей, вроде магнатов в Польше и Литве или князей с боярами у нас. Само собой, на соборе будут шуметь, кричать, даже драться, однако к реальному решению вся эта комедия не имеет ровным счётом никакого отношения.

И что отвечать на вопрос Алябьева я не знал. Просто потому, что собор и бояре, которых после победы, если она случится, не выйдет не посадить на колья ни даже имущества лишить и куда-нибудь в Сибирь загнать, будут иметь прежний вес и на Земском соборе вполне могут протолкнуть нам в цари Карла Филиппа. И это разом обесценит все жертвы и сделает пролитую кровь напрасной. А этого тем, кто встанет во главе ополчения, уже сама земля не простит. И гнев её обрушится вовсе не на бояр, те останутся как будто и ни при чём, а именно на лидеров ополчения. Я понимал этот риск и сознательно шёл на него, однако многие, вроде того же Ляпунова, вовсе не желали поступать подобным образом, ибо власть при их жизни уже сколько раз менялась, что порой быть обласканным царём опаснее нежели попасть в опалу.

— Или же лучше пойди воевать за воровского сынка? — продолжал задавать неудобные вопросы Алябьев. — Посадить его, ляшского вылупка, нам на шею? Мать его, Маришка, — тут он добавил непечатное словцо, которым часто награждали вдову сразу двух самозванцев, — уж нашепчет ему на ухо. Мамку-то каждый деть в первую очередь слушать станет. Это нынче она православная и русская царица, а после ещё свою змеиную суть покажет. Понапустит ворёнок на Русь Святую езуитов, и будет у нас тут своя чёртова уния, как у посполитых.

Я мог бы сказать ему, что никаких посполитых моими стараниями больше нет, однако не стал заострять на этом внимания.

— Земля решит, кому царём быть, — выручил меня Мосальский, — и на Земском соборе будет приговор её. Дурно ты о земле русской думаешь, Андрей, коли считаешь, что она может приговорить ворёнка себе на шею посадить или свейского королевича, сколь бы его новым Рюриком не выкликали. Коли придёт под стены московские вся земля, а не одни только дворяне да дети боярские да казаки, коли весь народ поднимется, так и будет у нас такой царь, какого заслужим. И горе Руси Святой, коли заслужит она свейского королевича Карлушу или Ивашку-ворёнка.

Кажется слова князя Мосальского произвели впечатление на воеводу. Тот не нашёлся с ответом и надолго припал к большой чаре с едва тёплым сбитнем, из которой до того не сделал ни глотка.

— Покуда землю не на кого поднимать, — наконец, сменил тему он. — Свеи войско Бутурлина разогнали, но в Москву не идут, стоят в Твери.

— А с Псковом что же? — поинтересовался я. — Говорят, воевода Горн ушёл из-под него, но вряд ли свеи его в покое оставят.

— Ушёл покуда, — кивнул Алябьев, — но вроде в тех письмах, что Делагарди шлёт в Москву боярам, пишет он, что кроме Карелы со всеми землями да Новгорода Великого желает ещё свейский король получить и Псков. Бояре московские и рады бы его отдать, да только там новый вор объявился и Маришку к себе требует.

Из уроков истории в школе я помнил, что самозванцев было двое, о третьем и слыхом не слыхивал, даже интересно, он и в той истории, что я проходил в детстве, был или это результат моего в неё вмешательства.

— Видишь, как оно выходит, — заметил я, — свейский король и своего брата нам в цари прочит, и старается побольше откусить от его будущего царства. Пасть у него широкая, много проглотить сумеет. Есть противу кого ополчение поднимать.

Алябьев надолго задумался. Сам себе — беседу мы вели без слуг — налил ещё сбитня, выпил всю чарку.

— А как мыслите воевать-то? — спросил у меня. — Коли настоящей войны и не будет?

— А вот соберём людей, откуда сможем, — ответил я. — Смоленск с нами да Владимир, а коли Господь даст так и Рязань, и касимовские татары, да нижегородцы, да рать посошная, да Муром, коли и ты решишь с нами быть, да и пойдём тем войском к Москве.

— Для чего же? — тут же спросил Алябьев. — Для какой-такой надобности, коли войны настоящей со свеями и не будет?

— А на Земский собор пойдём все, — ответил я. — Он ведь всей земли собор, вот и пойдём всей землёй. И князья, и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и чёрный люди. На Земском соборе ведь все царя выбирать станут.

— А доброе то дело! — хлопнул себя по ляжке Алябьев, которого развеселили мои слова. — Ох и повытянутся рожи у бояр московских, когда мы придём к ним всей землёй!

Развеселившись он хохотал так, что едва не перевернул свою чару с остатками сбитня. Успокоившись же, кивнул нам.

— Коли Смоленск с тобой, князь Михаил, — сказал, как будто обратившись по имени сразу к нам с Мосальским одновременно, — да Владимир, так и Муром будет с тобой, потому как от земли отставать нельзя. Только всей землёй идти к Москве. Кликните, и соберу людей муромских, и дворян да детей боярских, и чёрных людей в посоху, да поведу туда, откуда клич прилетит.

— Из Нижнего Новгорода будет клич, — ответил я.

Нет смысла скрывать куда мы едем. Воевода Алябьев достаточно умный человек и понимает, где лучше всего собирать ополчение. Ведь без денег воевать уже никто не станет — навоевались все за идею, слишком уж много тех идей было, крови не хватит, ежели за все хоть по капле пролить.

В Муроме тоже не задержались, и с сильным отрядом детей боярских, проводивших нас до самого Павлова Острога, выехали из города на следующее утро. Как князь Урусов воевода Алябьев проехался с нами покуда не пропали за горизонтом муромские стены. Как и я он предпочитал верховую езду саням и дорогой норовил поговорить со мной, но я уклонялся от беседы. Заметивший это Зенбулатов постоянно старался поставить своего коня между моим и воеводским и сам заводил беседу то о Касимове, то о князе Урусове, то ещё о чём-то, лишь бы отвадить Алябьева. Без князя Мосальского я говорить с муромским воеводой не хотел.

После ночёвки в Павловом Остроге мы ближе к вечеру прибыли-таки в Нижний Новгород. Разговоры закончились, теперь начинается война, самая настоящая, пускай и вестись она будет вовсе не силой оружия, но словами и перьями по бумаге. Победой в ней для меня станут деньги, без которых не то что победа, а сама война со шведами просто невозможна. Знаю, приехал туда, где эти деньги есть, осталась самая малость, заставить нижегородских купцов ими поделиться.