Противу други своя

Глава пятнадцатая Заграница нам поможет

Нижегородские воеводы ошибались, считая, что Джон Меррик отправится прямиком в Ивангород, где засел третий самозванец и куда направились казаки Заруцкого и санный поезд стрелецких приказов Трубецкого. У него были кандидатуры поближе, чтобы так далеко ехать. Ещё в Нижнем Новгороде он узнал, кто стал главным противником выдвижения упрямого князя Скопина-Шуйского в большие воеводы ополчения. И радости его не было предела, когда им оказался никто иной, как вологодский воевода, князь Григорий Борисович Долгоруков, прозванием Роща.

После Долгорукова часто обвиняли в том, что он с аглицких рук ел, но это было совсем не так. Хотя Меррик и был принят в его доме, одном и самых богатых в Насон-городе, каменном Кремле Вологды, однако без своего патрона, лорда Рамсея там не появлялся, слишком уж невеликой птицей был аглицкий дворянин, чтобы самому к князю Долгорукову в гости заявляться. Но теперь дело выходило такое, что князь уж точно не побрезгует им, как не побрезговали князья в Нижнем Новгороде. Нужно лишь правильно подготовить почву, а уж делать это Джон Меррик, давно уже писавшийся в московитских грамотах Иваном Ульяновым, умел как никто другой.

Вернувшись в Вологду, Меррик тут же с помощью слуг принялся распускать слухи о корабле, полном английского серебра и солдат, который прибудет едва ли не сразу после Светлой Пасхи.[1] И что английский король тех солдат выделяет для охраны канатного двора в Вологде и складов купеческих в Архангельском остроге. Однако велел говорить, что воеводы нижегородского ополчения отказались от королевской помощи, и более того обещали привести в Вологду своих ратных людей и учинить бой с аглицкими солдатами. Причём одним велел говорить, что бой будет прямо в Архангельском остроге, другим же, что в самой Вологде. Слухи, конечно же, должны в чём-то противоречить друг другу, им верить не будут, когда они слишком слажено звучат.

Конечно же, приглашение в воеводскую избу — домой аглицкого дворянина князь Долгоруков бы не позвал никогда — пришло вместе с двумя городовыми стрельцами под командой десятника. Меррик пригласил их к себе, налил по чарке, а сам поспешил одеться получше и вместе с теми же стрельцами отправился воеводскую избу.

— И что же за корабь такой прибудет в архангельскую гавань по весне? — тут же взялся не слишком-то ласково расспрашивать его князь Долгоруков. — Отчего в тайне держал ты его, Иван?

Как и почти все в Вологде, воевода звал Меррика на русский лад, слишком уж тот не походил на аглицких немцев, что не были такой уж диковинкой на её улицах. Особенно в богатом Насон-городе, где проживали виднейшие вологодские купцы, которым по карману вести дела в Англией.

— Вовсе не держал я его в тайне, князь, — показно удивился Меррик. — Всякому в Вологде известно, что после Светлой Пасхи, как вскроется лёд на Двинской губе, так приходит в Архангельский острог первый корабль Московской кампании.

— И корабь тот всегда гружён серебром и воинскими людьми⁈ — хлопнул ладонью по столу Долгоруков. — Да за такое тебя на дыбу надо!

— Серебро то, — спокойно, не обратив внимания на угрозу, отвечал Меррик, — и английские солдаты нужны для обороны Вологды и самого Архангельского острога от шведов. Их король, Густав Адольф, как лев, которым он так любит чтобы его называли, пасть свою разевает широко и рёв его слышен далеко, и те земли, где слышен его рёв, он, как лев, считает своими.

— Так говорят, — стоял на своём Долгоруков, — что ты недавно только из Нижнего вернулся. Князю Скопину серебро аглицкое предлагал.

В последней фразе князя не было ни малейших вопросительных интонаций. Он сперва велел разузнать всё о том, чем нынче живёт и дышит этот аглицкий Иван Ульянов, и лишь после отправил за ним стрельцов.

— Предлагал, — каким-то почти повинным тоном согласился Меррик, — да только вижу, что не впрок оно пойдёт, потому как князь Скопин как будто и не собирается воевать со шведами. Сколько уже ополчение его сиднем сидит в Нижнем Новгороде, и явно до самого мая месяца не двинется оттуда.

— Опасаешься, душа торговая, — рассмеялся Долгоруков, подумав, что поймал этого Меррика за живое, — что свеи доберутся до вашей торговлишки да и перекроют её.

— Московская кампания, — с достоинством проговорил в ответ Меррик, — создавалась для получения прибыли, и потому заинтересована в продолжении торговли. Чему весьма сильно помешало вторжение Густава Адольфа. Он не враг Англии, но его военные действия на севере Московского царства мешают торговле, а потому вредны для Компании, и это делает шведского короля её врагом.

Долгоруков какое-то время обдумывал его слова, слишком уж хитро завернул всё этот аглицкий немец. Однако к определённым выводам пришёл, как ему самому показалось, выводам правильным.

— И кому же ты то серебро предложишь теперь? — поинтересовался он у Меррика, а у того уже был готов ответ.

— Тому, что будет вести войну с Густавом Адольфом, — сказал он, — и не когда-нибудь в будущем, но здесь и сейчас.

Быть может, князь Долгоруков и хотел бы схлестнуться с самим свейским королём, да только дураком он не был и понимал — не потянет он такую войну. Не собрать ему, даже с аглицким серебром и поддержкой купчин вологодских здесь собственного ополчения. Как бы ни богатела Вологда на торговле с Московской компанией, а противу Нижнего Новгорода и Сибири, чьими богатствами сейчас самовольно распоряжались купцы Строгановы, поддержавшие князя Скопина, ей не тягаться.

— Ты мне, душа аглицкая, что же, — перегнулся через стол Долгоруков, едва не хватая Меррика за грудки, — предлагаешь крест целовать третьему уже вору, что на московский престол лезет? Поклониться ему вашим серебром, а в Вологду да Архангельский острог допустить ваших ратных людей.

— Князь Трубецкой уже обновил свою присягу царю Дмитрию в Ивангороде, — ничуть не смутившись воеводского гнева заметил Меррик, — а с ним и атаман донских казаков Заруцкий, который привёз в Ивангород Марину Мнишек с её сыном.

— Да воры они, — вспылил уже по-настоящему, разъяряясь, что его ровняют с воровским боярином и казацким атаманом, Долгоруков, — клейма ставить некуда. И ты меня с ними за ровню почитаешь!

Меррик по достоинству оценил пудовые кулаки князя, правда, вряд ли тот сам станет бить его, скорее уж стрельцов кликнет и те отделают англичанина так, что мать родная не узнает. А потому заговорил он как можно быстрее, чтобы опередить гнев воеводы.

— А и что с того, — быстро говорил он, едва не путаясь в словах, — время нынче такое. Смутное. Кто вор, кто царь — не поймёшь. В войске у царя Дмитрия казаки да стрельцы есть, а дворян-то, почитай, и нет вовсе. Потому как некому их за собой повести, нет воеводы дворянского. А ежели ты, князь, с нашими деньгами, того царя на московский престол возведёшь, кому больше почёта будет тогда? Трубецкому с его стрельцами, Заруцкому с казаками или тебе, с дворянами?

Рухнул обратно на лавку свою воевода Роща Долгоруков и крепко задумался над словами Ульянова-Меррика.

— А за тыл не беспокойся, — добавил тот, развивая успех, — станут в Вологде да Архангельском остроге английские ратные люди, так и шведы туда трижды подумают прежде чем соваться.

Разжались тут пудовые кулаки Долгорукова, долго глядел он на Ульянова-Меррика, а после велел подать тёплого мёду стоялого.

— Стыло в костях, Иван, — выдал он. — Вроде и великий пост уже, весна скоро, а холод и стылость в костях. Только мёдом и спасаюсь. И ты угостись, не побрезгуй.

— За тебя, князь-воевода, — выдал первую здравицу на правах гостя, а был он уже гостем, а не вызванным к воеводе не пойми кем, — за твою удачу и крепость руки твоей.

И они выпили тёплого стоялого мёда, прогоняя из костей стылость и наполняя души радостью. Ведь впереди весна и война, а с таким союзником, да с вологодскими и аглицкими деньгами, Григорий Долгоруков, прозванием Роща, таких дел наворотить может, что только держись. С каждым глотком мёда дела те представлялись ему всё яснее и вот он уже посрамил выскочку Скопина, припомнил ему вторую часть фамилии, а уж там, на Земском соборе… Высоко воспарила мысль князя, в горним высям и едва ли не дальше.

Меррик же прикидывал про себя, как бы взять денег у вологодских купцов, пускай и уступающих богатством нижегородским, однако всё же далеко не бедных людей. Деньги в Вологде, Холмогорах и Архангельском остроге крутились немалые. Взять под ручательство Московской компании, да под вексель её в счёт тех, что привезёт «Благодарение Господне» вместе с солдатами. Князю, который после мёда весьма натурально живописал Меррику военные перспективы, деньги будут нужны здесь и сейчас, а не в мае, когда прибудет корабль. Тогда, быть может, всё уже решено будет, и поздно станет вмешиваться ещё одной силе в этот конфликт, не получится к Долгорукова на равных войти в коалицию Трубецкого с Заруцким, образовав прямо-так триумвират. Так и останется он на вторых ролях. И если сам Долгоруков с этим ещё и мог бы примириться, то уж Меррик — точно нет. Он собирался править князем, сделав для него золотую узду, вот только золото для неё надо прямо сейчас вытрясать из вологодских купцов, и тут-то придётся очень сильно постараться.

[1] 12 апреля