Противу други своя

* * *

Если прежде генерал де ла Гарди не любил Москву, то теперь он её ненавидел. Прежде с этим городом, воплощавшим в себе всё русское, такое чуждое истинному сыну Швеции, каким считал себя де ла Гарди, его примирял неожиданный друг, Михаэль Скопин-Шуйский, но теперь он стал врагом. И это печалило де ла Гарди, отчего он ещё сильнее злился на весь этот проклятый город, превратившийся в ловушку для его войска.

Люди Колвина и Таубе патрулируют улицы вместе со стрельцами, потому что самим стрельцам больше доверия нет. Де ла Гарди отлично помнил, как нынешний командир их, герцог Трубецкой, вовремя переметнулся на сторону защищавших Москву войск под Коломенским. В верности — а точнее в полном её отсутствии — у этого человека генерал ничуть не сомневался. Ещё нужно было что-то делать с казаками атамана Заруцкого, сидевшими в Коломне, всего в десяти милях[1] от стен Кремля. Туда стоило бы послать всадников де ла Вилля, да тот крепко засел в Ладоге и ведёт постоянную борьбу с местными дворянами, которые никак не желают успокаиваться. Он сам постоянно подкреплений требует, а слать из Москвы некого. Все хаккапелиты Горном отозваны в Новгород, усмирять тамошнюю округу. Английские рейтары Краули нужны самому де ла Гарди, но их слишком мало, чтобы слать в Коломну. Казаки, быть может, и сильно уступают рейтарам, однако их там слишком много, чтобы невеликий числом отряд Краули смог бы с ними справиться. На московские же войска в этом вообще положиться нельзя, они вполне могут и на сторону Заруцкого перебежать, порубив рейтар. А таких потерь де ла Гарди себе позволить уж точно не может.

Генерал слал одно письмо за другим в Стокгольм, молодому королю Густаву Адольфу, просил подкреплений, верных людей из Швеции, на кого он мог бы опереться здесь. Но прежде всего просил де ла Гарди, чтобы в Москву прибыл принц Карл Филипп, которого московские нобили-бояре царём признали.

— Как нам всей земле царя нового являть? — настаивал в разговорах с де ла Гарди глава правительства, руководившего (или только делавшего вид, что руководит) не то всей страной не то только Москвой. На деле же власть бояр не сильно далеко от стен Кремля заканчивалась, и это понимали все. — Как же крест целовать ему, избранному царю русскому, коли нет его? Кому присягать, Якоб?

Князь Мстиславский был немолод, бородат, одевался в бобровую шубу и высокую шапку, и в целом выглядел прямо как боярин с летучих листков, какие распространяются по всей Европе и в Швеции их, само собой, тоже печатают.[2] С ним для представительности на встречах с де ла Гарди всегда были ещё двое бояр из думы.

— Я писал своему королю, — отвечал де ла Гарди. Русским он владел не слишком хорошо, хотя давно уже научился понимать этот язык ради дружбы с князем Скопиным, но говорить предпочитал короткими фразами. Особенно с боярами, которые цеплялись порой к каждому слову. — Ответа пока нет.

— А когда же будет-то? — настаивал Мстиславский.

— Когда его величество решит дать ответ, — отрезал де ла Гарди, и по его мнению этого было вполне достаточно для прекращения разговора. Вот только у русских, конечно же, на сей счёт было своё мнение и неприятная беседа длилась и длилась.

После каждого такого разговора, когда они с Мстиславским и сопровождавшими его боярами из думы переливали из пустого в порожнее, генералу отчаянно хотелось бросить всё, наплевать на приказы из Стокгольма, и вернуться в Новгород. Там хотя бы всё понятно. Город и дворянство приняли шведское подданство, осталось их только нормально организовать и можно захватывать всю округу, а после и на Псков замахнуться. Велика вражда между этими городами, и её нужно использовать в своих целях. Де ла Гарди собирался сделать это, если бы не королевский приказ, заставивший покинуть Новгород и двигаться к Москве. И это была очень и очень серьёзная ошибка. Но осознал это сам генерал здесь, в той самой Москве, а не те, кто отдавал ему приказы из Стокгольма. Достучаться до них он никак не мог.

Рейнгольд Таубе за прошедшие с битвы при Клушине полтора с лишним года приобрёл привычки своего прежнего командира, покойного Иоганна Конрада Линка фон Тунбурга. Стал такими же основательным и неторопливым, отчего казался молодым увальнем. Но в армии знали ему цену, как командиру, и не обманывались внешностью и манерами. Вот и сейчас он вошёл в занимаемые де ла Гарди комнаты после доклада слуги со всей основательностью. Прежде чем заговорить поправил колет и тяжёлую шпагу, пристёгнутую к поясу.

— Скверные новости, генерал, — произнёс он по-немецки. — Стрельцы московского полка не вышли с нами патрулировать улицы. Сидят в слободе, и как будто говорятся покинуть город. Туда стягивают сани, грузят на них ящики и бочки, скорее всего, с провиантом. В городе скверные настроения, население смотрит волком, некоторые сбиваются в банды, как будто готовятся нападать на патрули.

— Благодарю, полковник, — кивнул ему да ла Гарди, и отпустил, но тут же вызвал адъютанта. — Вернуть в город рейтар, — начал отдавать распоряжения генерал. — Мушкетёрам Колвина усилить патрули вместо стрельцов. Всем соблюдать полную боевую готовность. Считайте, что с сегодняшнего дня мы на осадном положении.

Тот быстро записал всё и отправился передавать приказы. Но как только вернулся, у генерала нашлось для него новое поручение, причём куда сложнее первого.

— Найти герцога Трубецкого, — велел де ла Гарди, — Деметриуса, который командует стрелецкими полками, пускай явится ко мне и объяснит, что происходит. Заодно позвать ко мне его родственника, боярина Генриха, Деметриусу сообщить, что Генрих уже у меня в гостях, чтобы был посговорчивей.

Уж что-что, а сидеть сложа руки, находясь посреди враждебного и чужого города, генерал де ла Гарди не собирался.

Вот только ни один из Трубецких к де ла Гарди не явился, правда, генерал и не ждал, что придёт боярин — слишком уж велика шишка, а вот командира стрельцов, наоборот, ожидал. Но не явились ни тот ни другой. Причём с боярского двора посланцев де ла Гарди погнали, натравив на них собак, а из стрелецкого приказа они и вовсе едва живыми ушли.

— С боем прорываться пришлось, — заявил отправленный туда унтер. — Троих из моего десятка положили, с остальными вырвались. Подоспел на помощь патруль, а так всех бы к Сатане в котёл отправили, ей-богу.

Весь вид говорил о том, что унтер не врёт. Колет порван, на лице запеклась кровь, не понять его ли или вражеская, хотя вроде и умылся, прежде чем на доклад к генералу идти. На эфесе шпаги свежие засечки, она явно только что побывала в деле.

— Ступай, — велел ему де ла Гарди, — приведи себя в порядок. Солдатам отдых, — обернулся он к адъютанту, — и по чарке водки, унтеру — две.

Адъютант сделал пару заметок и проводил унтера. Вернулся тут же, перепоручив приказ слугам, не самому же ему заниматься выдачей водки.

— Раз эти русские так гонят моих людей, — кивнул больше самому себе генерал, — значит, точно замыслили что-то, и с этим надо что-то делать. — Он кивнул ещё раз и взглянул на адъютанта. — Полковников ко мне, — велел он, ничего больше не поясняя.

Колвин с Таубе пришли быстро, словно ждали вызова. Да скорее всего так оно и было, оба были достаточно опытными вояками и понимали, московская земля вот-вот загорится у них под ногами.

— Вернуть всех солдат с улиц в Кремль, — принялся отдавать приказы де ла Гарди. — Никаких больше патрулей.

— Московиты примут это за нашу слабость, — решился всё же возразить педантичный Таубе.

— Они посчитают это своей победой, — поддержал его более решительным тоном Колвин. Англичанин был человеком более порывистым, и рассудительному немцу частенько приходилось сдерживать его пыл.

— Пускай считают, — кивнул обоим де ла Гарди.

— Вы этого и добиваетесь? — понял, хотя и задал-таки вопрос, Таубе. — Чтобы московиты устроили восстание, и мы смогли подавить его, — во второй фразе уже не было вопросительных интонаций.

— Я не настолько глуп, полковник, — отрезал де ла Гарди. — Мы рискуем утонуть в крови, если вся Москва восстанет против нас.

— Тогда для чего нужно уводить наших людей с улиц? — удивился Колвин. — Вы же только сегодня отдали приказ вывести в помощь солдатам мистера Таубе моих мушкетёров.

— Стрельцы не просто так ушли с улиц, — объяснил им де ла Гарди. — Если бы готовились к бунту, то не стали бы тащить к себе в слободы провиант и телеги. Они как будто не бунтовать, но покинуть Москву хотят. И если наши люди будут рассеяны по всему городу, с ними легко справятся. Но как только стрельцы покинут свои слободы, мы выйдем из Кремля и ударим по ним. Единым кулаком против рассеянных сил.

Полковники отправились к себе возвращать солдат с улиц и готовить их к решительному удару. Де ла Гарди же оставалось самое неприятное, ждать. А этого порывистый, молодой генерал не любил больше всего. Сидя в своих покоях, он думал, будь под его командой превосходная кавалерия, как у поляков, да с великолепной шведской и немецкой пехотой, он давно бы кинул к ногам его величества всю Московию, и даже такой талантливый полководец, как его друг князь Скопин-Шуйский ничего не смог бы поделать. Жаль, очень жаль, что покойный король решил восстать против своего племенника, занявшего польский престол. Быть может, тогда получилось бы выстроить империю на востоке, куда более мощную нежели дышащая на ладан Священная Римская. Но это только мечты, а пока они сидят в Кремле, в окружении весьма недобро глядящего на них города, готового вспыхнуть от одной искры. И уход стрельцов вполне может такой искрою стать. Да ещё эти казаки в Коломне, будь они неладны…

Как будто мысли о казаках привлекли их к на голову де ла Гарди, двери в его покои открылись и мимо адъютанта протопал по ковру, оставляя на нём мокрые следы сапог капитан Краули. После того, как де ла Вилль, человек обходительный и весьма приятный, да ещё и отчасти соотечественник самого де ла Гарди,[3] отправился на покорение северных земель, у генерала в распоряжении остались лишь английские рейтары Краули. А уж тот не был ни обходительным, ни приятным в общении человеком, скорее уж грубияном с хамоватыми привычками, однако офицер он был толковый и де ла Гарди приходилось мириться с его скверным характером.

— Ваш приказ слегка запоздал, генерал, — выдал он первым делом. — Я уже вернул всех рейтар в Москву. Они не слишком подходят для разъездов. Но дело не в этом.

— А в чём же? — поинтересовался де ла Гарди, удивлённый таким быстрым появлением Краули.

— Мои люди столкнулись с казаками, — ответил тот. — Те сразу нападали, если имели численное преимущество. Если же нет, спешили скрыться.

— Потери? — быстро спросил де ла Гарди о самом важном.

— Трое раненных, — рапортовал Краули, — и один пропал. Под ним была убита лошадь, а товарищей оттеснили казаки. Когда их удалось рассеять, безлошадного не нашли.

— Спишем в потери, — кивнул де ла Гарди. — Устраивайтесь на отдых, скоро в вас снова возникнет нужда.

— Я хотел бы напомнить, что мои рейтары плохо подходят для разъездов, — с напором произнёс Краули. — Особенно в зимнее время. Для этого куда лучше подошли бы хаккапелиты, которых вы оставили Горну.

Конечно, Краули хотелось не торчать в Москве, а вместе с де ла Виллем предавать огню и мечу и захватывать мелкие северные города. Добычу там, конечно, вряд ли возьмёшь богатую, но здесь-то её и вовсе нет.

— Скоро вы и ваши люди понадобитесь мне, — повторил де ла Гарди, — и использовать вас, уверяю, буду по прямому назначению.

Краули кивнул и вышел, топча дорогой ковёр мокрыми сапогами. Теперь ковёр вряд ли вычистишь, придётся новый стелить.

[1] Делагарди по всей видимости мерит расстояние в онгерманладских милях, равных 11 875 м

[2]Летучие листки — печатное издание небольшого объёма, содержащее одну или несколько актуальных новостей политического, военного, религиозного или сенсационного характера. Выпускались массовыми тиражами и продавались в местах скопления людей — чаще всего на площадях и базарах. Передавались из рук в руки. Способствовали распространению информации среди различных слоёв населения, что повышало уровень грамотности и информированности. Также они использовались для пропаганды и политической агитации, особенно во время конфликтов и революций

[3] Отец Якоба Понтус де ла Гарди был французским офицером на службе шведского короля