Противу други своя

* * *

Как только большие пушки начали палить по воровскому гуляй-городу, мы с князем Пожарским и Ляпуновым отправились на разведку, чтобы поглядеть на них. С собой взяли, конечно же, и Валуева, командовавшего в ополчении пушкарским приказом и Славу Паулинова. Посадить вредного пушкаря на коня оказалось сложнее всего, он отпирался, говоря, что первым делом свалится с «этакой скотинины» и костей после не соберёт.

— Ну тогда коляску для тебя заложим, — в сердцах выпалил Валуев. — Поедешь боярином, только без шубы да шапки.

Только такие почти оскорбительные слова привели Паулинова в чувство, и он сел таки на самую смирную кобылку, какую смогли подобрать для него конюхи. Из-за Паулинова ехали небыстро, рысью он скакать не умел, плюхался на седло, отбив себе весь зад. О чём не преминул всем сообщить. Что вокруг него князья да бояре беспоместного сына боярского ничуть не смущало.

Однако когда мы подъехали-таки к тому месту, откуда можно было разглядеть шведский лагерь и большие пушки, палившие по воровскому гуляй-городу, Паулинов оказался незаменим. Мы все вглядывались в зрительные трубы, пытаясь понять, что за пушки вывез из Москвы в Новгород по приказу своего короля Делагарди. Но Паулинову хватило пяти минут рассматривания, он как будто вовсе на слух все орудия опознал.

— Из самых больших там или Инрог или Онагр, — заявил он, опуская зрительную трубу и прислушиваясь к выстрелам вражеских пушек. — И три поменьше будут, но тоже большого наряда, наверное, Скоропея, Сердитая и Злая, очень уж похоже бьют, одну от другой не отличишь даже.

Я не мог отличить друг от друга выстрелы разных пушек, поэтому доверился уху опытного пушкаря.

— И скоро свеи разберут по брёвнышку гуляй-город? — спросил я у Паулинова.

На самом деле, целью нашей разведки был ответ на этот вопрос. Какие пушки у шведов не так уж важно, тем более что стреляют они пока не по нам.

— Вряд ли совсем уж разнесут, — пожал плечами тот. — Это ж проломные бомбарды, их ядра против крепостных стен, камень ломать. А тут дерево да земля, в них ядро вязнет. Вот были б свеи поумней так взяли пару больших мортир, Егупа старого или ту, что Чохов с Проней Фёдоровым для первого вора Гришки сделали. Так закидали бы гуляй-город из них, и делу конец, воровские стрельцы с казаками сами бы в поле выбежали, теряя портки.

Да уж, выдержать огонь тяжёлых мортир, сидя в крепости со стенами из возов, было невозможно. Они ведь прямо на голову падать будут. А уж с какой выдумкой подходят к мортирной стрельбе в этом столетии я знал не понаслышке. Одни калёные ядра чего стоят, или хуже того, смердючие, полые ядра, начинённые такой отборной дрянью, что даже Паулинов, признавшийся, что по молодости снаряжал их, не стал рассказывать. Да его и не пытали особо, никому таких подробностей знать не хотелось.

— Но не может же гуляй-город выдержать обстрел пушек большого наряда, — удивился Пожарский, глянув на Паулинова с явным недоверием.

Князь, вопреки образу, сложившемуся по советским ещё учебникам истории и старому фильму, который смотрел как-то раз по телеку, не был так уж снисходителен даже к однодворцам вроде Паулинова, не говоря уж о простых ратниках из посохи. Конечно, никакой заносчивости или презрения в нём не было, однако и запанибрата он ни с кем не держался, как показывали в чёрно-белом кино.

— Конечно, не выдержит, княже, — согласился с ним Паулинов, — да только по брёвнышку его даже такими пищалями, — как старый артиллерист Паулинов часто называл пищалями длинноствольные пушки, именно так они записывались в книгах пушкарского приказа, — не разнести. Разобьют несколько возов, может, даже с десяток, а после останется свеям только на удачу ядра внутрь гуляй-города кидать. Валу земляному все ядра нипочём, в нём застрять их и десяток может.

И всё же что бы ни говорил Паулинов, но тяжёлые пушки, те ли, что он опознал на слух или иные, нанесли очень большой ущерб гуляй-городу. Не прошло и часа как вбитые в землю колья и рогатки были переломаны, щиты, прикрывающие сцепленные возы, разбиты, многие возы перевёрнуты, а иные скатились с вала, открывая бреши в обороне. Ещё час и картина стала совсем плачевной. Не был гуляй-город рассчитан на мощь по-настоящему тяжёлых пушек, предназначенных, чтобы сокрушать городские стены.

Наконец, пушки замолчали, и мы вернулись в наш стан.

— Теперь ясно, отчего не стал ты его укреплять, — кивнул мне по дороге обратно Пожарский. — С пищалями большого государева наряда не поспоришь, ежели таких же нет.

А у нас, к сожалению, не было настолько мощных пушек.

В стане я первым делом велел выходить на позиции пехоте, коннице же отдан был приказ седлать боевых коней, но в сёдла не садиться, ждать. Конечно, загоны давно ушли во все стороны, ожидая начала сражения, а скорее всего уже сталкиваясь в коротких, но предельно жестоких кавалерийских рубках со шведскими и казацкими отрядами.

Я успел вывести пехоту вовремя. Шведы как раз покидали свой лагерь под гром барабанов и слышные даже сюда пронзительные трели флейт. Пешие ратники ополчения сумели выстроиться прямо как на учении в Нижнем Новгороде. Ровные квадраты пикинеров, прикрытые на флангах стрельцами. Небольшие отряды поместной конницы в основном из рязанских и смоленских людей прикрывали общие фланги войска. Между квадратами пехоты катили полковые пушки, вроде и смешные с ядрами в четверть фунта всего, да только как начнут палить, швыряя свои невеликого размера снаряды, смешно никому не будет.

— Знамёна! — велел я.

И над ровными квадратами пехоты развернулись полотнища больших знамён. Их шили в Нижнем Новгороде специально для ополчения, и не вынимали из чехлов до сегодняшнего дня. И вот над головами ратников словно по небу поплыл суровый лик Спаса Нерукотворного, и Исус Навин с Архистратигом Михаилом, и лев с единорогом, подарок Строгановых. Это были стяги нашего ополчения, под которыми нам погибать и побеждать всем вместе.