Противу други своя

* * *

Это была жестокая, кровавая рукопашная схватка, я наблюдал за ней через зрительную трубу, и та выхватывала своей линзой как будто самые отвратительные моменты её. Люди катались по земле, убивали друг друга чем придётся. В ход шло всё, всё могло сойти за оружие, если как следует врезать. Редко кто фехтовал, места мало. Били прикладами пищалей, банниками пушек, мутузили друг друга пудовыми кулаками, в ход часто шли засапожные ножи. Словно обратившись в диких зверей люди убивали друг друга, не обращая внимания на кровь. А её там лилось много, очень много.

Пушки замолчали по всей передовой линии, и приободрившиеся шведы пошли веселей. Как будто громче и задорней забили барабаны, звонче и неприятней запели флейты. Размеренный шаг пикинеров и мушкетёров как будто ускорился. Враг видел, передовым отрядам удалось заткнуть наши пушки и теперь нужно развить успех.

— Не пора бы двинуть наши полки? — спросил у меня Пожарский. Князь как всегда пренебрегал зрительной трубой, говорил, что ему и свои глаза хорошо служат, в стекле нужды нет.

— Рано ещё, — покачал головой я, лишь на мгновение отрываясь от наблюдения за боем в редутах, давая отдых глазу. Не то, чтобы это было так уж нужно, за общей ситуацией я мог следить и так, однако мне важно было видеть последствия принятых решений. Люди — не пешки на шахматной доске, они умирают в мучениях по моему приказу, дерутся и убивают врага, порой из последних сил, платя за это своими жизнями, лишаются навек здоровья, оставаясь калеками. И потому я должен смотреть как они сейчас дерутся, сдерживая шведов.

— Жарко там, — проговорил Пожарский. — Ещё немного и сомнут свеи редуты.

— Там крепкие ратники сидят, — ответил я, — продержатся ещё.

И в самом деле, в редуты первой линии я посадил лучших стрельцов, тех, кто отлично умеет драться в укреплениях, как говорят в это время «в закопях». И не только огненным боем, но и в съёмном труса не спразднуют. Они это доказывали отбиваясь от штурмовавших их шведских рот. В ход не раз шли гранаты, оказывавшие скорее ошеломляющее действие, убитых и даже контуженных вряд ли так уж много. И всё равно взрывы действуют на людей не слишком воодушевляюще. Ведь среди атакующих никто не знал, что гранат нам хватит едва ли на сегодня. Правда, и драться как в Коломенском или под Варшавой, несколько дней, я не собирался.

— Может, хоть рейтар туда кинуть? — подъехал поближе Алябьев. — Или вот конных пищальников? Подскачут, пальнут пару раз — и ходу.

— А давай, — решился я. — Быть может, отобьём первый натиск, а там видно будет.

Алябьев решил сам повести в бой конных самопальщиков. Мои слова он принял как приказ атаковать, и немедленно, покуда вместо него кого другого не отправили, развернул коня и ускакал к позиции, где стояли конные пищальники. И десяти минут не прошло, как они размеренной рысью поскакали к редутам.

Я снова приник к окуляру зрительной трубы, глядя на поле боя.

* * *

Густав Адольф отнял от глаза зрительную трубу. Он так внимательно вглядывался в выехавших на поле московитских всадников, что оба глаза заболели. И правый, который он напрягал, всматриваясь в странных всадников, и зажмуренный левый.

— Это они и есть? — поинтересовался король у Книпхаузена. — Московитские драконы?

— Совершенно верно, государь, — кивнул тот. — Они показали хорошую выучку в сражении на реке Валдай.

— И как вы считаете они могут быть вооружены гранатами? — едким тоном задал ему новый вопрос его величество.

— Не исключено, — ответил генерал, — но не думаю, что они станут метать их с седла. Даже московиты для этого не настолько безрассудны.

Гранаты, которые швыряли московиты в наступавших солдат Лесли, стали неприятным сюрпризом, который стоил шотландскому наёмному генералу первого натиска. Ошеломлённые люди его откатились от московитских редутов, и лишь после того, как офицеры Лесли навели порядок, под огнём из укреплений, атаковали снова.

На вопрос короля отчего об этих гранатах ничего не известно было прежде, Горн поспешил ответить, что в частных беседах офицеры Остготландского полка, особенно кирасиры, говорили о них, вот только никто всерьёз их слова не воспринимал.

— Откуда у московитов взяться гранатам, — развёл руками Горн. — Все посчитали, что остготландцы просто оправдывают свою неудачу небылицами.

— Но с ними же были и хаккапелиты, — удивился де ла Вилль, за что удостоился снисходительного взгляда сразу от короля и Горна. Кто ж будет финнов спрашивать, они и не такого наплетут, дай им только поболтать.

— Этот герцог Скопин оказался достойным противником, — заметил его величество, — пожалуй, единственным достойным в этой стране.

На самом деле, он легко бы обошёлся без противостояния с таким достойным противником, вот только выбора благодаря действиям де ла Гарди и Мансфельда был лишён.

— Отправьте туда Остготландский и Упландский рейтарские полки, — велел его величество, — пускай подкрепят Лесли и не дадут московитским драконам вести огонь.

— Московиты могут отправить свою кавалерию, чтобы прикрыть их, — напомнил его величеству Горн.

— Что ж, — кивнул Густав Адольф, — никогда не был против хорошей кавалерийской рубки.

И вот два сильно потрёпанных конных полка двинулись в атаку на московитских драконов. Остготландские кирасиры остались в тылу, в этот раз для них боевой работы не нашлось. Шли на рысях, чтобы поскорее перехватить врага, и всё равно не успели. Драконы московитов пустили коней галопом, а добравшись до места, остановились и принялись как можно скорее слезать с сёдел, вставая правильными пехотными рядами. Выучке их могли позавидовать иные пехотные полки.

— Прикладывайся! — кричал урядники. — Па-али!

Московиты ехали, конечно же, с заряженными пищалями, и даже с горящими фитилями, чтобы как можно скорее дать залп. Зайдя Лесли с левого фланга они обстреляли готовившихся к новому штурму шотландцев и финнов. И вместо того, чтобы, видя скачущих на них рейтар, тут же вскочить в седло и убраться подальше, безумные московиты принялись перезаряжать свои аркебузы.

— Это же безумие, — отнял окуляр от глаза король, — их же сомнут, растопчут наши рейтары. Они должны отступать!

— Это московиты, ваше величество, — покачал головой генерал Горн. — Они никогда не воюют так, как от них того ждёшь.

Алябьев понимал, что рискует всем. Но он отлично видел, что враг ещё далеко. Рейтары не рискнули пустить коней галопом, обходя позиции отступивших от укреплений своих товарищей, и это давало его самопальщикам время для ещё одного залпа. А уж с пищалями они обращались достаточно ловко, чтобы распорядиться этим временем правильно.

— Заряжай! — кричали урядники, и почти сразу, видя, что уже у всех пищали заряжены и порох на полке, звучит следующая команда. — Фитиль крепи!

Рейтары обошли свою пехоту, и строятся для атаки. Подравнивают ряды, чтобы пройти оставшееся расстояние на быстрой рыси, разрядить во врага пистолеты, и тут же ударить в палаши. Смять, растоптать врага! Расквитаться за позор на Валдае.

— Прикладывайся! — Урядники надрывают глотки, но кричат, чтобы их услышали в грохоте боя. Конные самопальщики люди уже проверенные боем и своё дело знают, под угрозой вражеского натиска не дрогнут. — Па-али!

Разом рявкнули несколько сотен пищалей, плюнув свинцом пуль в строившихся для нового штурма валов свейских солдат. Почти одновременно ударили картечью с укреплений установленные там пушки, их поддержали выжившие стрельцы. И тут случилось страшное — солдаты бригады наёмного шотландского генерала Александра Лесли дрогнули.

— Заряжай! — вместо команды отступать выкрикнул Алябьев. Он видел, что нужно лишь немного дожать врага, и он побежит, а это стоит любого риска. — Начальные люди, не спать! Заряжай!

И урядники принялись командовать, а ошеломлённые, уже готовившиеся кинуться к конями самопальщики, принялись спешно перезаряжать пищали.

— Это уже не безумие, — протянул Густав Адольф, — это — самоубийство.

Однако Алябьев и не думал командовать отступление. Не был муромский воевода ни безумцем ни тем более самоубийцей — он видел шанс, и был готов воспользоваться им. Рискнуть всем, чтобы остановить атаку на передовые укрепления. И на этот риск, вполне осознанный, он был готов идти. Вот только насколько тот окажется оправдан, станет ясно очень скоро.

Конные пищальники не подвели его. Они чётко и уверенно выполняли команды урядников, готовясь к новому залпу. И как только у всех пищали были заряжены, фитили тлели, закреплённые в жаргах, а пороховые полки только и ждали, чтобы их открыли перед залпом, урядники едва не хором проорали команду: «Пали!», растягивая «а», чтобы услышали и поняли её. Тут же строй в третий раз окутался облаком порохового дыма, и несколько сотен пуль ударили в дрогнувших, как говорится, потерявших сердце свеев. Вот тогда стал ясен рискованный замысел Алябьева, потому что он полностью удался.

Строя у шотландских наёмников и финнов уже не было, после отступления от валов и двух залпов московитских драконов, роты приводили в порядок унтера привычными методами — окриками, ругательствами и зуботычинами, потому что нет порой лучшего средства, чтобы привести солдата в чувство, нежели кулак в зубы. Вот только третий залп похоронил все их усилия. Солдаты не выдержали и побежали. Слишком велики оказались потери от трёх залпов московитских драконов. И побежали они прямо на скачущих рейтар Остготландского и Упландского полков, заставляя тех сдерживать коней, натягивать поводья, из-за чего разгорячённые быстрой рысью скакуны нередко вскидывались на дыбы и молотили копытами в воздухе. Иные из рейтар и не подумали останавливаться и на всём скаку врезались в бегущих солдат, сбивая их конями, а кое-кого и затаптывая насмерть. Но прорваться через в беспорядке отступающих шотландцев с финнами не сумели, и вынуждены были останавливаться, чтобы не сильно оторваться от товарищей, решивших не губить пехоту и сдержать коней.

Ну а пока рейтары замешкались, а офицеры их вместе с пехотными наводили хоть какой-то порядок, Алябьев велел своим людям садиться в сёдла. Конные самопальщики сделали своё дело. Дальше оставаться на поле боя им было слишком рискованно, и риск этот уже не был оправдан.