Противу други своя

Глава пятая Тяжесть на плечах

В Рязань, к Ляпунову, я решил ехать также, как и прежде, монгольским укладом. Никаких саней и рысаков, никакого обоза, всё что имеем носим в перемётных сумах, ровно казаки или монгольские разведчики времён Батыева нашествия на Русь. Зенбулатов прикупил в Суздали несколько хороших, выносливых бахматов, годившихся в зимнюю дорогу куда лучше кровных коней. Те при всех их статях столь долгой дороги под седлом могли и не выдержать в отличие от низкорослых, лохматых и с виду каких-то неказистых бахматиков. Аргамаков пустили без сёдел и сбруи, они послушно скакали следом за нами, словно в табунке, понимая, что в лесах их ничего хорошего не ждёт, только холод, снег да волчьи зубы. Быть может, конь и не самая умная на свете животина, но на подобное соображения ей хватает.

До Владимира добрались ближе к ночи тех же суток, что покинули Суздаль. Купленные за немалые деньги Зенбулатовым бахматы себя полностью оправдали. Только на виду городских стен, мы спешились и подъехали к воротам уже на кровных конях, как и положено князю и его двору.

Ивановские ворота, как и все прочие, были, конечно же, заперты по ночному времени, однако оставаться за стенами я не собирался. Велел Зенбулатову барабанить в них, покуда не отворят. Татарин взял с собой пару дворян покрепче, и подъехав к воротам они обрушили на створки окованные медью приклады съезжих пищалей. Сам Зенбулатов бил булавой, доставшейся ему ещё в Литве.

— Кои бесы барабанят! — наконец, раздалось из надвратной башни. — Вот как влуплю сейчас из пищали враз угомонитесь, окаянные!

— Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский с двором! — проорал в ответ Зенбулатов. — Отворяй немедля, не то тебе назавтра голову воевода оторвёт, что таких дорогих гостей в город не пустил.

— Ну коли князь, — засомневались в надвратной башне. — А чего не сказано было про него?

— То воевода с князем сами решать станут! — крикнул Зенбулатов. — А мы уж замолвим словечко за стрельца, что на морозе нас тут держит!

Видимо, угрозы возымели действие, и вскоре нам отворили малую калитку, куда едва можно было войти спешившись и ведя в поводу коней. По ту сторону валов снова сели в сёдла, как будто и не обратив внимания на окруживших нас городовых стрельцов.

— Зенбулатов, возьми пару человек и едем со мной к воеводе, — принялся раздавать приказы я. — Остальных пускай стрельцы проводят на приличный постоялый двор. Оставь им денег, чтобы было чем заплатить за постой.

Татарин всегда старался все деньги держать при себе, не доверяя никому, выдавал лишь на самые срочные надобности либо если я приказывал. И каждый раз словно от души отрывал.

— Десятник, — не глядя обратился я к стрельцам, выделить среди них командира при свете фонарей не вышло бы, но тот сам отозвался. — Дай надёжных людей в провожатые до воеводской избы.

— Так ведь почивает, поди, воевода-то, — осмелился возразить стрелец. — Рассерчать может.

— То моё с ним дело, — отмахнулся я. — Твои люди только до избы пускай проводят, а там мы уж сами управимся.

Так и поехали мы по тёмным улочкам Владимира к воеводской избе. Впереди шагали стрельцы в фонарями, освещая дорогу, затем мы верхами на кровных конях. Зенбулатов всё зудел, что лучше б на бахматов пересесть, а то кони могут в темнотище такой ноги переломать. Однако Бог миловал, доехали до воеводского подворья, где располагалась и изба и сам дом владимирского воеводы, благополучно.

Я отпустил стрельцов, велев напоследок Зенбулатову одарить их малой денежкой на сугрев после прогулки по морозу. Татарин скривился, будто от боли зубовной, но выдал. А после с удвоенной силой, словно злость его мощи в кулаки добавила, принялся колотить в ворота усадьбы.

— Кто тама⁈ — заорали, наконец, изнутри. — Кого нелёгкая принесла среди ночи⁈ Коли тати, так на вас пищали забиты, уж будьте покойны!

— Тати да воры в ворота не стучат! — не остался в долгу Зенбулатов. — Будите хозяина, к нему князь Скопин-Шуйский в гости пожаловал!

Снова после некоторых сомнений нам отворили ворота, и мы оказались на просторном воеводском подворье. Здесь у нас приняли коней и проводили в дом воеводы. Изба во Владимире, видимо, не как в Смоленске, была только для дела, а жил воевода отдельно.

Дом был ещё холоден по ночному времени, хотя вроде и топили, но не в полную силу. Дворян моих уложили в сенях, выдав вдобавок к одежде ещё войлоков, чтобы не околели. Меня же проводили в покои к самому воеводе. Артемий Васильич Измайлов, владимирский воевода, сидел за столом в роскошной соболиной шубе, наброшенной прямо на рубаху, слегка ещё ошалевший от сна и неожиданного моего визита среди ночи.

— Думал, запорю дворню, коли не ты это будешь, княже, — честно признался он. — Угощайся сбитнем, пока горячий.

Нам налили по полной чарке и я с удовольствием выпил, чувствуя как по телу побежало приятное тепло, выгоняя потихоньку морозную стыль, забравшуюся казалось бы в самые кости.

— Благодарствую, — ответил я. — Как видишь, я перед тобой, Артемий Васильич. Более в Литве не княжу, на Родину возвернулся.

— Отряд твой, князь, мал, — заметил воевода, — да все люди, поди, русские, выходит, не со литовские люди ты пожаловал.

— Сам как есть, — кивнул я. — Вся сила была от царя Василия, да теперь нет её, один, почитай, остался с малым двором.

— И куда путь держишь? — осторожно поинтересовался Измайлов.

— В Рязань, к Прокопу Ляпунову, — честно ответил я.

— Он тебя ещё в том году царём выкликал и грамотки слал, — кивнул будто бы сам себе воевода, — а теперь ты решил-таки до него податься. В цари, стало быть, метишь, княже? — глянул он на меня с прищуром.

— Покуда нет в царя в Отечестве, — вздохнул я. — И надобно на Москве Земской собор собирать, да всем миром решать, кто станет править. Вот еду к Ляпунову, с его дворянами мы славно в том году били ляхов под Смоленском. Захар, брат его, вместе с дядькой моим князем Иваном Пуговкой едва не взяли в полон самого короля ляшского тогда.

— Была бы потеха коли взяли бы, — скривил губы в ухмылке Измайлов, — да не дал Господь тебе такой победы.

— Зато после дал победу в Коломенском, — отрезал я. — И король Жигимонт тогда чудом спасся, бежал до самой Варшавы. Да я и там его достал.

— Крепко ты бил ляхов, княже, — кивнул Измайлов, — да только кого теперь бить станешь? Оно вроде и мир кругом, а смута такая, что не понять ничего.

— Вот вместе с Ляпуновым и станем разбираться, — решительно заявил я. — Михаил Борисыч Шеин уже сказал, что поддержит меня со всем служилыми дворянском смоленским.

— А Заруцкий поддержит? — снова с прищуром глянул на меня воевода. — А князь Трубецкой, коего ещё царь Василий провозгласил победителем в Коломенской битве? Думаешь, княже, из Владимира не видать, как они сговариваются промеж собой, чтоб сынка калужского вора на московский престол посадить.

— Так давай соберём служилый город Владимир, — предложил я, — да двинем вместе на Рязань? Этак проще будет уговорить Ляпунова отказаться от воровского сговора.

— Оно может и так, — потёр пальцами бороду как будто в раздумье Измайлов, — да только прежде порешить надобно за что стоять будем. Коли сам в цари метишь, княже, так и скажи.

Я в цари не метил уж точно. Хватило на литовском престоле нескольких месяцев, чтобы понять, не моё это дело. Воевать могу, а вот править даже великими княжеством как-то боязно, тем более когда вокруг Сапеги, Острожские и могущественные Радзивиллы, так и норовящие подсказать как править Литвой. И весьма обидчивые, коли советам их не спешишь следовать. Русским же царством править во сто крат сложнее, потому и не понимал я ни свейского короля, что желал брата своего на престол московский усадить, ни Марину, самозванцеву жену, той же участи желавшую для своего сынка.

— Пока рано о том думать, — уклонился я от прямого ответа. — То Земской собор порешить должен. А моё дело, мыслю, сделать так, чтоб собран он был, и для того нужны мне и люди владимирские, и люди рязанские, и все и всякие, кто готов постоять за Отчизну и не дать разорвать её на куски, будто кусок красной материи.

— Не полуночный разговор у нас тобой, княже, пошёл, — вздохнул Измайлов. — Давай-ка выспимся, ты с дороги отдохнёшь, а после уже и поговорим.

Спорить с воеводой я не стал, хотя бы потому что устал, признаться, просто смертельно, и больше всего мечтал о ещё одной чарке сбитня и тёплой постели. Отчаянно завидовал своим людям, которые уже спят в просторных сенях, пускай и на войлоках, накрывшись выданными им шкурами.

Уложил меня Измайлов не в своей постели, как Шеин, но покои выделил достойные. Да мне только и нужна была кровать, побольше одеял да шкур, чтобы укрыться да ещё пару чар сбитня, чтобы окончательно выгнать из костей холодную стыль, поселившуюся там после ночной скачки.

Поднялся на следующее утро как оказалось поздно. Из-за усталости, холода и того, наверное, ещё, что небо затянули свинцовые облака, готовый не то дождём пролиться, не то уже снега насыпать по-зимнему, от души. В такую погоду и вовсе нет желания из-под шкур и одеял выбираться, да надо. Жизнь и зимой на месте не стоит.

Воевода Измайлов, покуда я спал, времени даром не терял, и пригласил к себе князя Василия Фёдоровича Литвинова-Мосальского. Тот с небольшим отрядом стоял во Владимире, так же как и сам воевода, да и я тоже, что уж греха таить, не понимая, что теперь делать и как быть дальше.

— Не гневайся, князь Михаил, — обратился ко мне Измайлов, — что стольника Мосальского позвал я на завтрак. Уж больно серьёзные дела на святой Руси творятся, чтоб самим про них разговоры вести.

— Не держу я на тебя сердца за то, — ответил я. — И рад даже, что во Владимире случился князь Мосальский со своими людьми. Ежели пойдём к Рязани, добавит это нам силы пред Ляпуновым.

Рязань была городом крупным и с Владимиром вполне могла поспорить, особенно нынче, когда власть Москвы слабела с каждым днём и мало кто понимал, сохранится ли она, или рассыплется Русское царство, царя лишённое на уделы княжеские, как прежде бывало. А тогда ведь оно пропадёт окончательно, поделенное между более сильными и едиными государствами, вроде Польши, Литвы, Швеции и недавно созданного не без моей помощи Прусского королевства. Допустить этого я никак не мог, просто права не имел, не для этого кто-то или что-то спасло меня от верной гибели на тренировочном полигоне, чтобы я вот так запросто угробил Родину.

Разговор, однако, серьёзный начинаться не спешил. Сперва мы обильно позавтракали, запивая еду горячим сбитнем, каждый позволил себе лишь по кружке гретого пива со сметаной. Напиток для меня странный, непривычный, в голову бьёт ещё как, зато согревает лучше всего. Главное после как следует подкрепиться и ни за что не брать ещё кружку, иначе крепко захмелеешь.

— Ляпунову крепко обломали рога в Москве, — усмехнулся Мосальский, когда с едой было покончено и на столе остались лишь чарки для сбитня и завёрнутый для тепла в одеяло кувшин с ним. — Он-то думал, раз брат его царя самого на постриг тащил, что за спиной меньшого его, Захара, бояре да князья прятались, когда он сапогом двери в царские покои открывал, так и почёт им обоим теперь будет превеликий. Да просчитался. Как был он думный дворянин так и остался, даже окольничим не сделали, где уж там в бояре выбиться. А брату Захарию так и вовсе ничего не досталось. Глядят на него косо, в думе он и голоса подать не может, сразу затыкают его, мол, худородны Ляпуновы, чтоб говорить наравне с боярами. Вот и сидит обиженный в Рязани.

— Но вряд ли ведь сидит сложа руки, верно? — предположил я.

Ляпунова сам я не знал, но память князя Скопина подсказывала, что личность он весьма деятельная и если что-то пошло не так, как он рассчитывал, то тут же примется выдумывать новые каверзы, чтобы самому вознестись, а врагов своих если не извести, так хотя бы лицом в грязь уличную сунуть. Хотя бы и фигурально, ежели на самом деле такого провернуть с ними не выйдет.

— Не станет, конечно, — согласился Измайлов. — Уж я-то его знаю получше многих и скажу так, Прокоп уже нынче что-нибудь измысливает, да только стоит ли вмешиваться в дела его. Так ведь можно и врагом его сделаться. Он ведь на тебя, княже, — так он обращался ко мне, Мосальского, моего тёзку и тоже князя, называя стольником, — мог и обиду за ту грамотку, что ты при всём честном народе изорвал, затаить. Теперь же ты даже не в опале, а Господь единый ведает, кто и как, приедешь к нему с малым отрядом. Он ведь и припомнить старое может, да и выдаст тебя боярам, что на Москве правят. Им такой кус лакомый весьма по вкусу придётся.

— Они с Захаром уже царя боярам выдали, — возразил ему Мосальский, — а получили за этот шиш да кукиш с маслом. От Захара на Москве как он чумного отшатываются, чураются его все, как будто головой он болен и может ещё какую дурость выкинуть. Вроде той, когда он сапогом дверь царёвых покоев вышиб. Нет, — покачал головой князь, — не по пути теперь Ляпуновым с боярами московскими.

— А отчего Захар, — тут же спросил, глянув с прищуром, Измайлов, — до сих пор на Москве торчит, коли от него как он чумного все отшатываются и чураются его?

— Оттого что воли брата старшого воспротивиться не может, — ответил Мосальский, — а Прокоп его на Москву послал, дабы следил там за всем. Нет вернее ока нежели братнее.

— Раз Ляпуновы от бояр московских отпали, — вступил в разговор я, — так вернее всех нам их и надо держаться. Я уж говорил воеводе Артемию, что Смоленск поддержит меня, в том мне порукой слово воеводы Шеина, а против его слова в Смоленской земле никто голоса не подымет. Если к Смоленску Владимир добавится, а также и ты, Василий Фёдорович, примкнёшь, так Ляпунову будет над чем задуматься.

— Будет, — кивнул Мосальский, — ибо сила это буде серьёзная. Да только супротив кого направить её? Врага-то нет каким прежде был Жигимонт Польский.

— А молодой Густав Адольф Шведский чем хуже? — предложил я. — Он ведь брата своего меньшого на престо русский посадить желает.

— То прошлое уже, — усмехнулся Мосальский. — Теперь сам Густав в цари русские метит. Мало его Новгорода да Карельской земли, он всю Русь желает прибрать к рукам, а на Москве есть такие, кто готов ему землю нашу на блюде принести.

И таких бояр понять можно. Править-то из Стокгольма Русским царством даже сложнее нежели из Варшавы, а наместников будут ставить явно из местных, а если и назначат куда шведа познатней, так он опираться-то всё равно будет на отечественную аристократию и никак иначе. Без этой опоры не то что никуда не уедешь, а просто не усидишь.

— Тем более, — кивнул я. — Надо с силой великой двигать на Москву и там на Земском соборе решать, кому править всей землёй русской.

— А коли собор приговорит Густава Шведского над нами царём поставить? — глянул теперь уже на меня Измайлов. — Примешь ли это решение?

— Коли собор будет ото всей земли, — ответил я, — так и приму. Потому как все мы служить должны земле русской и воля её выражение получает на Земском соборе.

— Вот и Густав Шведский, — заметил воевода, — также думает, как и ты. Генерал Делагарди, с которым вместе ты, княже, Москву в том году спасал от ляхов, ведёт к ней полки свейские. Тоже, видать, к Земскому собору готовится.

— Потому и нам поспешать надобно, — настаивал я. — Собрать какие можно служилые города — Смоленск, Владимир, Рязань, северские города, казаков с Дона, и дать отпор свеям.

— И дружка своего не пожалеешь, княже? — ещё хитрее, хотя казалось куда уж дальше-то, глядел на меня Измайлов.

— Ежели ты про генерала Делагарди, воеводу свейского, с которым мы ляха вместе воевали, — уточнил без особой надобности я, — так ещё после Коломенского побоища, как простились мы, оба понимали, года не пройдёт, как встретимся снова. И уже врагами. Горько мне то, — признал я, — да только деваться некуда. У каждого из нас своя отчизна, за которую кровь льём не жалея себя.

— Добро коли так, — кивнул воевода. — Надысь из Москвы гонец прискакивал, требовал денег с меня да дворян послать в войско, что Бутурлин противу свеев поведёт. Да посоху собрать и с подводами следом за конными дворянами отправить. Передал приказ и дале поехал, прямиком в Рязань, к Ляпунову. Большое войско бояре супротив Делагарди собирают.

— Собирать-то могут и большое, — усмехнулся я, — да сколько соберут на самом деле. Сколь дал ты боярам московским денег, Артемий? Сколь дворян? Сколь посохи с телегами да лошадьми собрал да снарядил?

— Шиш да маленько, — рассмеялся Измайлов. — Вот сколько.

— И от Ляпунова они получат столько же, — ответил я. — Вот и всё большое войско, что на Делагарди пойдёт. Ежели вообще пойдёт. А коли всё ж двинется, так будет бито. Свеи люди северные, им и по зиме воевать привычно, холодов не боятся. Побьют они Граню с войском его боярским.

— Тогда никто не помешает Густаву на престол русский сесть, — заявил князь Мосальский. — Будет ему и Земский собор, который решение примет то, что надобно, и присяга от всей земли русской. Потому как сила за ним, а против силы не попрёшь.

— Вот потому, — гнул своё я, — и надо нам объединяться и идти служилыми городами на Москву, чтобы остановить Делагарди, не дать ему захватить её. Чтоб не стал он той силой, бороться противу которой ни у кого в земле русской рука не поднимется.

— Прав ты во всём, княже, — признал Измайлов, — да только одна закавыка есть, и она мне, да и стольнику покоя не даёт.

И я знал о чём он сейчас будет говорить.

— Ведь ежели выступать, — продолжал воевода, — так решить надобно, за кого стоять будем? Царя в монахи постригли, да и не надобен нам такой царь, как твой дядюшка Василий был. Уж прости, княже, на недобром слове, что за родича твоего говорить пришлось.

Я только кивнул ему, давая понять, что зла не держу за слова, и Измайлов почти без паузы заговорил дальше.

— Но за кого стоять-то? — повторил он. — За воровского сынка и мать его Маринку-полячку? За него стоит Заруцкий с казаками, какие остались при нём? Или за свейского королевича, коли он в православие перекрестится? На Москве за то только и разговоров, кому быть царём всей земли русской.

— Но есть же и Рюрикович, — вступил Мосальский, — и сродственник прежнего царя. Коли останешься во Владимире, князь Михаил, да начнёшь рассылать письма по городам и весям, чтоб собирались земства на выборы царя не в Москву, где бояре совсем уж страх божий потеряли, но во Владимире, прежней столице всей земли русской, так кому как не тебе быть над нами царём.

— Фамилией не вышел, — отмахнулся я. — Сам говоришь, прежнему царю сродственник, а уж дядюшка мой наворотил таких делов, такую заварил кашу, что вся земля русская в две ложки хлебает, никак расхлебать не может.

— Фамилию и укоротить всегда можно, — усмехнулся Мосальский. — Кто ж вспомнит, что Скопа Московская из Шуйских будет.

— Кому надо, — покачал головой я, — уж точно припомнят. Да и не желаю я в цари лезть, Василий Фёдорыч. Посидел на литовском престоле, хватило.

— А коли земля сама зовёт, — вполне серьёзно глянул мне в глаза князь Мосальский, — коли нету более у неё заступника. Тогда как быть-то?

И тяжесть великая снова пала мне на плечи, как будто небеса на них опустились, придавливая к земле, словно приговорённого богами титана Атланта.

— Если только другого нет, — ответил я враз осипшим голосом. — Но то решит Земский собор. А пока надобно ехать к Ляпунову, и с ним совет держать. Ежели и он будет с нами, со всеми рязанскими дворянами, с такой силой уже и боярам в Москве и свеям считаться придётся.

— Пойдёшь бить собинного дружка своего, Делагарди? — поинтересовался уже при князе Измайлов.

— Пойду, — кивнул я, ничуть не кривя душой.

Мы с Делагарди, несмотря на завязавшуюся между ним и князем Скопиным дружбу, которая не прекратилась и после того, как место князя занял я, оба отлично понимали, нам придётся скрестить мечи на поле брани. Если не на самом деле, так фигурально уж точно, и оба готовились к этому.

— Вот только с одними дворянами да посохой не побить его, — добавил я. — Нужно всё войско на новый лад перекраивать, потому как не сражались мы прежде с такой армией, как свейская.

— Рано про то говорить, княже, — покачал головой Измайлов. — Надобно ещё хоть какое-то войско собрать, а после уж думать как кроить его.

Тут он был прав, и потому я, глянув ему прямо в глаза, высказался.

— Если так, — сказал я, — то собирай служилых владимирских со всех земель, до коих дотянуться сумеешь, сзывай из во Владимир. И князь Василий Фёдорыч также поступит, верно? — Я глянул на Мосальского, и тот кивнул в ответ. — Покуда же войско собирается, я в до Рязани съезжу, к Ляпунову, чтоб и он во единый кулак дворянство рязанское собирал. А куда тот кулак направить и кого им бить, бог весть тогда и станет ясно.

Вроде бы не заявил своих претензий на русский престол, но сумел заставить по крайней мере владимирского воеводу и князя Мосальского признать себя главным над ними. Если вспомнить о поддержке Шеина и смоленского дворянства, и правда получается неплохо. Осталось только решить, куда и против кого направить эту силу. Пока лучшей целью представлялась Москва, но ударив на неё, я уподоблюсь тушинскому вору, а значит бить придётся шведов Делагарди. И в этом крылась самая серьёзная проблема.

С нынешним русским войском мы едва сумели побить поляков, да и то без помощи опытных солдат Делагарди сделать нам это было бы куда сложнее, если б вообще получилось. Но без настоящей пехоты, которая умеет сражаться в поле, победить шведскую армию не выйдет. Делагарди отлично знает как я воюю, и уж точно сумеет использовать все слабые стороны русского войска. Основной силой нашей остаётся поместная конница, а против отличной шведской и наёмной пехоты она воюет прямо скажем весьма скверно. Даже знаменитым польским крылатым гусарам далеко не всегда удавалось разбить шведов в поле, поместная же конница может победить лишь великой кровью. Такой ценой, что я не готов платить за победу, потому что не желаю становиться воеводой войска мертвецов.

Значит, к войне придётся готовиться куда тщательней, уступая инициативу врагу. Быть может, и Москву придётся отдать шведам, потому что с потерей Москвы не потеряна Россия, и в этом я Кутузовым сейчас вынужден согласиться, пускай и я великой тяжестью на сердце. Нет у нас армии, что могла бы дать достойный отпор и побить шведов Делагарди, и мне, видимо, придётся создавать её снова. Я понимал как это сделать, оставалось лишь решить где взять денег на всё и как не дать собранному войску вступить в настоящую войну со шведами. Уж Делагарди-то точно попытается навязать нам полевое сражение, чтобы поколотить как следует, и потому его нужно всеми силами избегать.

От меня ждут только побед, и первое же поражение заставит многих отвернуться. Придётся вертеться ужом на раскалённой сковороде, но раз уж, как высказался князь Мосальский, сама земля меня зовёт, и нет другого заступника, придётся повертеться и припечь себе бока. Никуда на денешься, раз уж покинул литовский престол да подался на Родину, отрезав себе все пути назад.

Пути-то все, да возможности кое-какие остались, но об этом пока думать рано. Сперва надо добраться-таки до Рязани и переговорить с Прокопием Ляпуновым. От результата этого разговора будет зависеть очень и очень многое.

Поэтому ещё до полудня я покинул Владимир, и отправился со своим отрядом и людьми князя Мосальского на юг, в рязанские земли.