Противу други своя

Глава четвертая Князь Пуговка

Мне известных усилий стоило слушать доклад Зенбулатова, который явился ко мне вечером того же дня, когда я навещал маму и жену с дочкой в монастыре. Наверное, стоило бы напиться, чтобы хоть как-то заглушить тоску по родным, но жизнь в Литве с обильными возлияниями по поводу и без, что присущи тамошней знати, прямо-таки отбила всё желание пить спиртное, даже вино или пиво. Хотя, грешен, частенько употреблял гретое пиво вместо сбитня, когда тот окончательно надоедал.

Дела в лишённом царя Русском царстве шли всё хуже и хуже. Страна катилась под откос, других слов не подобрать. Единственной хорошей новостью была та, что князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, нашёлся быстро и недалеко. Он проживал не то трудником не то просто насельником в старинном Васильевском монастыре, не особенно и скрываясь.

— Говорят, к игумену уже приезжали из Москвы, — сообщил мне Зенбулатов, — требовали выдать князя, но игумен отказался. Уехали ни с чем.

— А кто приезжал? — с трудом сосредоточившись на его словах, спросил я.

— То ли кто из Ляпуновых, то ли Бутурлины, — развёл руками Зенбулатов. — Говорят, о богатых боярах в красных кафтанах, при коих не то стрельцы, не то казаки числом до сотни.

— Завтра поутру навестим монастырь, — кивнул я. — А что говорят в городе? Какие слухи люди принесли?

— Кто ещё языком ворочает, — Зенбулатов пьянства не одобрял, однако в город отправил самых склонных к этому делу дворян, потому что иного способа разговорить людей, кроме как пить с ними, нет, — те лучше бы его за зубами держали.

— Настолько худо? — вздохнул я.

— Да ещё похужей, чем худо, — честно ответил татарин. — Семь царей на Москве никак не договорятся, кого на престол посадить. Ссорятся в думе, чуть не посохами друг друга по шапкам лупят, а согласья среди них нет.

Прав был не родившийся ещё классик, а вы ж, друзья, как ни садитесь, всё же музыканты не годитесь…

— На свеев собрали войско и поведёт его Василий Бутурлин, — продолжал Зенбулатов. — Не то Новгород освобождать, не то встать на пути Делагарди, который вроде как снял осаду с Пскова и идёт к Москве, сажать на престол приглашённого кем-то из бояр королевича Карла.

— Это все напасти или есть ещё что? — без особой надежды продолжил расспрашивать я.

— Вторая напасть, — ответил Зенбулатов, — это Марина-полячка с сыном. Сидит в Коломне с казаками Заруцкого, но к ним, якобы, из Москвы что ни день ездят люди, а оттуда в Москву уходят подмётные письма. И приезжали в Коломну даже знатные бояре, которые не желают на престоле московском свейского королевича, и потому согласны на воровского сынка.

Если сына второго Лжедмитрия, который уж точно никак не мог быть дважды чудом спасшимся царевичем, посадят на престол, то на Русском царстве можно ставить жирный крест. Родина станет просто посмешищем для остальных держав и ни о каких серьёзных дипломатических отношениях можно не задумываться, не то что с кесарем или султаном или с европейскими королями, но даже новый великий князь литовский не станет принимать послов от такого с позволения сказать царя. И всё же есть в Москве бояре, и далеко не худые родом, кто в подлости своей всё понимают, однако и на подобное готовы, лишь бы власти кусок урвать. А Родина — гори она синим пламенем, главное, что тебе хорошо и сытно. Станет похуже, можно и в Литву сбежать, дорожка-то проторенная ещё со времён Грозного.

— В Коломне, — добавил Зенбулатов, — тоже войско собирается, вроде как тоже на свеев, но куда оно двинется, бог весть. Многие уверены, что прямо к Москве. И потому Бутурлина с приказами московских стрельцов и поместной конницей держат не то в Коломенском не то в Тушине, в бывшем стане самозванца. Боятся, что как уйдут те воинские люди с ним, тут же нагрянет Заруцкий с казаками, а Москву от них оборонять и некому.

Все всего боятся, а пуще прочего друг друга. Вот такая власть нынче в Москве, да даже не в Москве, а только в Кремле, потому что вряд ли дальше его стен распространяется. А как живёт остальная страна, я себе даже не представлял, как не представляли этого, скорее всего, и бояре в Кремле, якобы чем-то правившие и что-то решавшие у себя в думе. Вот только решения их ничего не стоили.

Отпустив Зенбулатова, я весь остаток вечера и большую часть ночи раздумывал, куда мне податься. На Москву слишком опасно, там и при царственном дядюшке было то ещё кубло, даже если забыть о моём персональном недоброжелателе, которым был князь Дмитрий Шуйский. Там меня запросто не отравить, а под суд боярский отдать могут. Людей моих явно не хватит, чтобы оборониться от врагов, даже если запрусь на подворье в Белом городе. Остаётся Коломна, где сидит Марина, вдова двух самозванцев и мать воровского царевича, а при ней Заруцкий с казаками, который не то чтобы сильно любит меня, но если туда наезжают из Москвы бояре, не желающие сговариваться со свеями, то можно узнать хотя бы кто находится в оппозиции желающим посадить на московский престол нового Рюрика. Выбор вроде очевиден, да только и в Коломне меня могут схватить и на кол посадить так же быстро, как в Москве. Всем из нынешних властями предержащих я не угодил. Но если не соваться в эти осиные гнёзда, можно отсидеться у себя в поместье, благо оно неблизко от Москвы, в Кохомской волости. Вот только я точно также мог бы и в Вильно или в том же Смоленске у Шеина отсиживаться. Не могу сидеть сложа руки, когда вокруг такое творится. Если не лезть в самый центр того безумия, что стало настоящей смутой, в который превратилась Москва и ещё ближайшие окрестности, то остаются либо Смоленск, либо Рязань. И раз уж я уже уехал от Шеина, возвращаться к нему не стоит, тогда путь мне только в Рязань, к Ляпунову. Тот пускай и хитрый лис, но слишком уж недавно случилась история с грамоткой его, что едва не стоила воеводства князю Скопину, несмотря на то, что он разорвал его при всём честном народе, чтоб никто ничего не подумал.

И всё же окончательное решение я приму лишь после встречи с Иваном Пуговкой, последним из братьев Шуйских. Возможно, единственным среди них хотя бы относительно приличным человеком.

К воротам Васильевского монастыря мы приехали также к первому часу. Снова повторилась история с беседой одного из дворян с привратником. Но на сей раз нас всех пустили на подворье, приняли коней, и уже внутри монастырских стен отряд разделился. Моих дворян проводили в гостиницу, чтобы подкрепили силы и не шатались по монастырю, я же отправился следом за монахом в просторные палаты, где меня ожидали скромно одетый князь Иван Шуйский в сопровождении игумена. Я поклонился игумену, тот ответил, но в разговор наш предпочитал не вмешиваться.

— Некрепко ты тут укрылся, Иван, — покачал головой я, — раз так легко найти. Говорят, до тебя уже приходили. Расскажешь, кто?

— Не секрет, — пожал плечами князь Иван. — Сперва митрополит Ростовский, раскаявшийся воровской патриарх Филарет. Речь вёл о том, чтоб я сына его поддержал в Москве, потому как на престол одни желают усадить свейского королевича, а другие вовсе воровского сынка. После Захарий Ляпунов был, сманивал в Рязань, к старшому брату его, обещал чуть не шапку Мономаха, потому как я царю брат.

— И обоим ты отказал, — без вопросительных интонаций произнёс я.

— Обоим, — кивнул князь Иван. — Не желаю Романовых поддерживать, они брату враги были, палки в колёса вставляли постоянно. Да ты и сам помнить должен.

Да уж, Романовы во главе с Филаретом были одними из самых последовательных противников моего царственного дядюшки. Он сетовал на них по поводу и без, и всё грозился пересажать на колья всё их предательское племя.

— Ляпунов же, — продолжил князь Иван, — недолго увещевал, почти сразу в угрозы скатился. Уехал, но сказал, что вернётся с отрядом посильней, чтобы выкурить меня из монастыря.

— И вы тут всерьёз желаете ему отпор давать? — глянул я на игумена.

— Отчего нет, — пожал плечами тот. — Господь с нами, а монастырь наш государева крепость, пущай попробует взять её. Не Троице-Сергиев, конечно, что ты, князь, освободил от осады, за что тебе хвала вечная и поминовение наше, но и нашу обитель так просто не взять. И пушки имеются, и те, кто с ними обращаться может.

— Ежели Ляпунов решит обитель осадить, — покачал головой князь Иван, — противу него весь Суздаль поднимется, а коли бумагой какой прикрываться вздумает, так и того хуже.

— Ты и дальше тут сидеть намерен, Иван? — спросил я у него.

— А куда мне податься? — пожал плечами князь. — Разве к Шеину, в Смоленск, он меня примет. Да только нужен ли я ему, вот какое дело.

— А ежели со мной, — предложил я, — податься всё же в Рязань, к Ляпунову? Неспроста же он то с Заруцким сговаривается, то к тебе брата шлёт.

— Нет мне места теперь ни на Москве ни в Рязани, — покачал головой князь Иван. — Был самый младшой из братов, так и остался младшим, никому не нужным. Даже упорствовать не стал Ляпунов, пусто грозился тут, не вернётся он ни с каким отрядом. Скорее, в Суздале оставил людишек, что донесут, коли я куда подамся из города, меня дорогой и приморят. А то и прямо в городе нож по ребро сунут, с Ляпунова станется живопыру или нескольких прикормить да оставить рядом с обителью, чтобы выглядывали удачного момента да и прикончили меня. Останусь в обители, может и правда постриг приму или же пересижу здесь смуту, что в Отечестве деется, а там видно будет.

Я понял, что передо мной всё тот же привыкший плыть по течению князь Иван, не было в нём ни силы царя Василия, ни коварства князя Дмитрия. Он привык быть младшим и взваливать на свои плечи ответственность не собирался. По зову царя бы пошёл, потому что тот брат старший, которому он подчиняться привык, да и царский венец на голове добавлял силы каждому его слову. За мной же идти не захотел, ну да Господь ему судья.

— А мои мать с женой где? — спросил я.

Хотя и видел их в Покровском монастыре, однако не мог не спросить, чтобы не нарушать тайны, о которой мы с князем Иваном уговорились ещё на дороге из Москвы в Суздаль, где я едва не прикончил его, приняв за старшего брата Дмитрия.

— Разрешилась супруга твоя, Михаил, от бремени, — невпопад ответил князь Иван. — Сынишку родила крепкого. Я их, как узнал о смуте в Москве, отправил в Кохму с отрядом верных дворян. Они в пути должно ещё. Супруга твоя, мать да с ними сынок твой.

Я понял, что тайну нашу не ведает даже игумен, и каким бы бесхарактерным ни казался князь Иван, а на то, чтобы отправить фальшивый отряд с женщинами и ребёнком в Кохму его хватило. За одно то, что он как мог отводил опасность от моей семьи, я должен сказать ему спасибо. Но не мог всё из-за той же тайны, посвящать в которую нельзя никого.

— Про них меня и Филарет и Ляпунов пытали, — добавил князь Иван, — да только я сам не ведаю, какой дорогой поедет тот отряд. Намерено вызнавать не стал, чтоб не облегчать задачу врагам твоим, Михаил. Всё что мог для тебя сделал, а что не иду с тобой за то прости меня, нет моих сил на то. Прежде знал за кого сражаюсь, а нынче — неведомо. Смута, Михаил, великая смута пришла на Русь. Она хуже ляхов и татар, потому как неведомо за кого и противу кого сражаться. Я не ведаю, и потому не пойду с тобой ни в Москву, ни в Коломну, ни в Рязань. Есть у тебя сила, иди, а я всегда слаб был.

Я понял, он так себя уговаривает, и не стал добавлять ему мучений, споря и пытаясь переубедить. У князя Ивана душа кровью обливалась от того, что творится вокруг, да только разуменья он не имел что поделать, и оттого лишь хуже ему становилось. Скверный из него союзник будет, даже если сумею-таки уговорить его. Лучше уж самому справляться нежели с таким товарищем, который в тебе неуверен, а потому и ты не знаешь чего от него ждать.

Поэтому я распрощался с ним, и покинул обитель. Люди мои были накормлены, пускай и постно, зато сытно, кони тоже обихожены, и я вернувшись в Сельцо велел готовиться к выезду. Пора покинуть Суздаль и окунуться с головой в кровавую круговерть Смуты, охватившей Отечество.