Противу други своя

Глава десятая Войсковое строительство

Никогда бы не подумал, что войско придётся строить. Не в том смысле, что в ряды и шеренги, а прямо как дом или даже дворец или храм, громадный такой и прямо-так норовящий развалиться при первом же дуновении ветра или сотрясении земли. А уж земля-то у нас под ногами тряслась не дай боже, да и ветра в Нижнем Новгороде дули такие, что только держись, наземь повалят, так уже и не поднимешься.

Даже после появления келаря Авраамия, которого нет-нет да и звали по фамилии Палицыным, всё пошло совсем не гладко. Мои противники, которых немало набралось в Совете всея земли, спорили с ним и лишь непререкаемый авторитет запертого в узилище патриарха Гермогена, который слал из-под замка воззвания по всем городам и весям, помог переломить хребет этому сопротивлению. Но только Совет приговорил поставить меня первым воеводой земского ополчения, как на следующий день из Нижнего Новгорода отъехали вместе со своими людьми самые непримиримые мои противники во главе с Долгоруковым. Тот вроде бы направился к себе обратно в Вологду, и вряд ли можно рассчитывать, что приведёт оттуда не то что войско, а хотя бы пришлёт отряд детей боярских. С ним вместе отъехали ещё несколько воевод, но не столь сильных и авторитетных, в основном из русского Поморья, так или иначе связанных с Долгоруковым, воеводствовавшим на двинских землях.

— Скверно, когда дело с потерь начинается, — заявил келарь Авраамий, оставшийся при Совете, а скорее даже при мне на правах представителя церкви. Пускай чин его был невелик, но одно то, что служит в Троице-Сергиевой обители, добавляло келарю авторитета как среди духовых, так и среди светских персон. — Да только, княже, иногда лучше десницу отнять, чтобы всё тело не пропало от гнилокровия[1] или не сгорело в антоновом огне.[2]

Но кроме потерь были и приятные неожиданности. К примеру на третий день после окончания прений в Совете всея земли, в Нижний Новгород с сильным отрядом дворян и детей боярских прибыл знакомый даже мне по учебникам истории зарайский воевода Дмитрий Пожарский. Теперь вместе с Кузьмой Мининым, которого без возражений утвердили вторым главой земного ополчения, передав в его ведение все вопросы снабжения, у нас в войске появились оба героя смутного времени, знакомого мне по урокам истории.

Встречать Пожарского было даже как-то боязно, ведь все остальные, даже царь Василий Шуйский или король Сигизмунд Польский, не были такими легендарными личностями, какой стал в русской истории князь Дмитрий Пожарский. И вот теперь он приехал в Нижний Новгород во главе собственного сильного отряда и бил мне челом, потому что и по местническому статусу я, как Рюрикович, был выше него, и по приговору Совета всея земли был первым воеводой земского ополчения.

Доспехов он не носил и оттого я сперва даже не признал среди прибывших Пожарского, хотя Скопин был с ним знаком пускай и не близко. Оставив невеликий отряд дворян, с которым прибыл бить челом, князь выехал вперёд и мы оказались с ним лицом к лицу. Пожарский был прилично старше меня, как и большинство воевод носил бороду, а из-под шапки его торчали выбившиеся пряди волос.

— Бью челом тебе, князь Михайло Васильич, — приветствовал он меня первым.

— Приветствую, князь Димитрий Михалыч, — ответил я. — Рад, что прибыл ты со своими людьми в Нижний Новгород. Сильным подспорьем станут твои дворяне для нас, да и ты воевода не последний. Такие во всяком войске на вес золота.

Обменявшись приветствиями мы заехали обратно на воеводский двор, в воротах которого я вместе с князем Мосальским и самим нижегородским воеводой Репниным встречали Пожарского. А спустя не больше четверти часа мы уже сидели в палатах и обсуждали дела военные. От обеда и бани после дороги князь отказался наотрез.

— Некогда нам византийские церемонии разводить, — заявил он. — Дела в России творятся такие, что действовать надобно.

Кроме людей князь привёз и новости, и вестником стал он чёрным, что твой ворон.

— На Москве бой был, — первым делом сообщил он. — Стрельцы Трубецкого уходили из города, а свейские немцы помешать им решили. Началась стрельба, ударили в набат, но свеи подожгли Замоскворечье, отрезали большую часть приказов и те ушли. Казаки Заруцкого стояли перед воротами, но и только — в город не вошли. В Москве пожар великий был, Замоскворечье, почитай, всё выгорело, да и в Скородоме и Земляном городе много домов по ветру пустило пеплом. Свейские немцы же отступили в Белый город да в Китай-город и потерь, как говорят, считай, и не понесли.

— И куда же ушли стрельцы да казаки после этого? — тут же задал вопрос я, потому что именно это сейчас были важнее всего. О потерях и пожарах после можно поговорить.

— На север ушли, — ответил Пожарский. — Сказывают, Трубецкой с Заруцким решили крест целовать третьему вору, тому, что в псковской земле объявился. Не то снова расстрига, не то вообще ножовщик да притом новгородский. Но за его крепко казаки тамошние стоят, вот и решил, видать, Заруцкий-атаман к нему податься. Прихватил ещё и Маришку с сынишкой, чтобы, значит, вору не так скучно было, чтоб сразу с семьёй смуту наводить.

Это серьёзно усилит позицию нового самозванца. Он пока отсиживался Ивангороде, занятом ещё тушинскими казаками, которые его и выкликнули спасшимся в третий раз царём. Однако как только к нему прибудут казаки Заруцкого и, главное, отлично обученные стрельцы под командованием князя Трубецкого, он станет реальной силой на севере и вполне сможет противостоять оставшимся в Новгороде не столь уж великим силам, которыми командовал бывший полковник, а теперь уже генерал Эверт Горн. Своими мыслями и тут же поделился с остальными.

— Они, мыслю, сперва малые города позанимают, что сейчас свейские немцы держат, — поддержал меня Репнин. — Ямгород, Копорье, Ладогу. Повыбивают оттуда свейских ратных людей, их там горсточка разве что наберётся, а городовые стрельцы да казаки тут же крест целовать новому вору станут. Да и дети боярские тож. Он им уж явно милее свеев будет. А после и на Псков замахнуться может.

— Из свейской земли доносят, — неясно откуда это знал зарайский воевода, но никто у него спрашивать не стал, — что сам молодой король из Густав Адольф желает себе Псков прибрать, прежде чем своего брата на Москву отпустить царствовать. Так весь север под его рукой будет.

Пожарский прибыл в Нижний Новгород не сам по себе. Он представлял тут ещё и рязанцев. Сам Прокопий Ляпунов оставался воеводствовать в городе, а брата слать к нам опасался. А ну как я ему припомню как он царственного дядюшку моего под ноги игумену Чудова монастыря швырял да ножницы для пострига протягивал. Рисковать родной кровью Ляпунов не стал, потому и сговорился с князем Пожарским, тем более что Рюриковой крови князь, пускай и из Стародубской ветви, веса имел побольше, нежели простые дворяне, какими были Ляпуновы. Быть может, Ляпунов и узнал о планах шведского короля в отношении Пскова, купцы-то слухи по всему свету разносят и тут важно понимать, что в них правда, а что досужие россказни. Однако к словам Пожарского все вынуждено относились более чем серьёзно, тем более что шведы уже однажды разевали пасть на Псков, да только с невеликими своими силами тогда ещё полковник Горн взять города не сумел.

— Пскова ещё Баторий в сотом году[3] не сумел взять, — покачал головой князь Мосальский, — а уж у него войска была без счёта говорят. Все прочие города в псковской земле перед ним падали, а Псков устоял.

— Тогда на Москве Грозный правил, — покачал головой я, — а нынче кругом смута. Быть может, и не придётся свейскому королю псковских стен штурмовать, в ворота войдёт, как Делагарди в московские.

— Псковские бояре, — возразил мне Пожарский, — ни за что не встанут на ту же сторону, что новгородцы. Ежели в Новгороде признают свейского короля да крест поцелуют брату его меньшому, так псковичи упрутся рогами и стоять будут насмерть, чтобы такого у себя не допустить.

— Тогда снова вор, теперь уже псковский или ещё какой, — заметил я, — в общем, третий, станет силой. Потому что Заруцкий и Трубецкой вместе с ним ему крест целовать станут и войско с казаками да стрельцами, что из Москвы ушли, будет вполне серьёзное. И не то лоскутное, что бояре для войны с Делагарди собрали, но куда лучшее. Горну при таком исходе не выстоять. Быть может, самого Новгорода воровские казаки со стрельцами не возьмут, а вот всю округу разорят или же приведут к присяге вору.

— Ещё со времён Ивана Васильича, деда Грозного, которого тоже Грозным звали, а то поранее, — усмехнулся в бороду Мосальский, — чтоб Новгород Великий принудить к чему-либо довольно было Торжок занять да хлебные поставки в город прекратить. А коли Псков ополчится супротив старшого брата,[4] так и вовсе там всем худо придётся. Что православным, что свеям. Голоду-то всё равно кого за брюхо кусать, зубы у него не разбирают какой ты веры.

— Это как же так выходит, — проговорил князь Пожарский. — Надобно, значит, людей собирать, вооружать, скликать со всех городов ополчение да и идти под Москву. Покуда Заруцкий с Трубецким станут биться со свеями на севере, мы сумеем столицу у них вырвать.

— А потом что же? — спросил у него я. — Без Земского собора вора нового себе на шею посадим? У него и наследник готовый есть, Ивашка, так что ежели самого вора снова порубят, так будет кому шапку Мономаха примерить.

При этих словах все крепко задумались. Захватить Москву можно, и даже не так уж сложно. Маловато в столице народу у Делагарди. А если быстро, за остаток зимы собрать все города, что поддерживают ополчение, и ударить единым кулаком, то мой бывший друг даже драться за город не станет. Засядет в Кремле да начнёт переговоры, чтобы условия выхода себе обеспечить получше. Ну а весь север тем временем останется под самозванцем и впереди нас будет ждать страшная война, кровопролитие между православными, русскими людьми, как в эпоху феодальной раздробленности, только без монголов. А этого я всеми силами хотел избежать.

— И что же, — привёл первую пришедшую на ум аналогию князь Мосальский, — мы словно Исус будем ждать, когда скончается Лазарь, чтобы прийти в его дом и сказать ему: «Встань и иди».

Аналогия жестокая, но верная. Именно так я и собирался поступить, принеся в жертву войне, которая идёт уже который год, быть может, тысячи жизней русских, православных, людей. Но покуда Заруцкий с Трубецким станут бодаться со шведами на севере, воюя то в псковской, то в новгородской земле, у нас будет время подготовить войско, которое нужно мне.

— До весны, — всё же решил несколько сгладить углы я, — войны не будет. Стычки, не больше того. Да и покуда добредёт войско Заруцкого с Трубецким до псковской земли ещё. Нам здесь нужно не просто силы собирать, но готовить войско.

— Знаю я какое ты войско подготовить здесь хочешь, Михайло, — кивнул князь Пожарский. — Да только виданное ли дело из посохи людей вооружать да в строй их ставить?

— Не только солдат с долгими списами надобно завести, — покачал головой я, — но много всего другого. Стрелецких приказов набрать поболе, людей, что из пищалей палить умеют, у нас довольно, и ежели их из «чёрного люда» в стрельцы перевести, многие придут служить даже за малое жалование. А головами над ними ставить, как ещё при Грозном заведено было, детей боярских, что не могут со своих поместий конно прийти. Тех же что ещё беднее над пешими копейщиками ставить будет.

Быть может, это и чести урон, но времена такие, что многие дети боярские согласятся служить и в пешцах, просто потому, что не могут позволить себе даже самого захудалого конька, не говоря уже о броне.

— В сотенную службу, — продолжал я, — набирать только детей боярских таких, что и при Годунове смогли бы её потянуть. На коне добром или мерине, при железном шеломе и любой броне на теле, да при сабле доброй.

— А с теми, кто на коне да без брони и шелома будет? — спросил Пожарский. — У них что же, коней забирать и всех скопом в пешцы записывать?

— В казаки, — отрезал я, — потому как лёгкая конница нам тоже нужна будет и в превеликом количестве. Но конные сотни в ополчении должны быть только выборными, кованой ратью, как при деде Грозного, потому как иные всадники свейским да немецкими солдатам с их долгими списами не враги. У тех же, у кого мерины совсем худые будут, писать самопальщики.

— Это как путивльские, которых ещё Годунов из конных сотен в самопальщики переверстал, — кивнул Репнин. — Слыхивал, они до того Грозному жалобы что ни день писали на скудость, а после Годунов их в конных пищальников переверстал. Да и не одни они такие были.

— Верхами они только до места доезжать станут, — кивнув ему в знак благодарности, закончил мысль я, — а там уже спешатся и как стрельцы из долгих, а не съезжих пищалей палить по врагу станут. Ну а коли враг насядет, так снова в седло и саблями отбиваться. Им доспеха крепкого не надобно, только шеломы стальные, и тех хватит.

— Ну коли верхами съёмно биться, — задумчиво произнёс Пожарский, — а пешими стрелять, так и чести урона не будет.

— А я мыслю так, — твёрдо произнёс я, — покуда в государстве нашем смута великая, то всякому честь служить там, где может, и никакая служба урона чести на нанесёт. А вот отказ от службы…

Я намеренно не закончил фразу — все, собравшиеся за столом, и так меня хорошо понимали. Идти против общего приговора всей земли, ставить свою честь выше общей нужды, это ли не величайший чести урон, какой тень на весь род бросит и в памяти людской на века останется.

— А ещё надобно клич кинуть да воевод моих прежних, с кем на Смоленск да после обратно к Москве ходили скликать в ополчение, — проговорил я, — да и людей посошных, что уже имеют навык с долгими списами воевать, тож.

— Это ты, княже, поздно спохватился, — рассмеялся Репнин. — Валуев уже приехал и людей с собой привёл, немногих, чуть поменьше той горсточки, что с князем Дмитрий прибыла, да все, говорят, бывалые, под Клушиным, Смоленском да в Коломенском с ляхами рубились. Князь Елецкий письмо прислал, что будет скоро. Иван Андреич Хованский, прозванием Бал, тоже шлёт гонцов. Да и меньших людей прибывает что ни день много, и все твердят как один, что под твоей рукой воевать хотят. Один старый годами совсем, а пришёл на пушечный двор и тут же порядки свои утверждать принялся, да ругался, говорят, сильно и коли б не годы его, так биту ему быть крепко, нещадно.

Я был рад вестям. Прежние воеводы, на которых, надеюсь, смогу положиться, прибудут в войско и вместе с ними мне станет куда проще строить его, собирать. В них я уверен как в себе, не подведут, Смоленский поход и Коломенское побоище это показали очень хорошо. Жаль только бывшего командира моего авангарда под Клушиным, князя Ивана Андреича Голицына, не дождусь. Он-то после битвы в Москву вернулся, раны лечить, а теперь в Семибоярщину вляпался по самые ноздри. Ждать его в ополчении смысла нет.

В старике, что принялся ругаться на пушечном дворе, я сразу, по одному рассказу Репнина, признал Славу Паулинова. Несмотря на тяжёлый характер и склонность к самому отвратному сквернословию, тот был человек знающий и ругался всегда исключительно по делу. Надо будет в самом скором времени заглянуть на пушечный двор и дать всем понять, кого следует слушаться.

— Посоху-то собрать и долгими списами вооружить не штука, — высказался всё больше молчавший до того келарь Авраамий, — да только начальных людей им нужно, что знают хитрость боя копейного надобно. А где их брать теперь? С прежними-то учителями воевать придётся

Был он прежде воеводой на севере, в Коле и Холмогорах, имел дело с англичанами, возившими товары через этот город, видел, наверное, и их солдат, сопровождавших грузы до Холмогор, покуда не был выстроен вокруг пристани Архангельский острог. В общем, в воинской науке кое-что да понимал, и к мнению его тут стоило прислушаться, хотя бы потому, что вопрос он задал совершенно верный.

— Отбирать из тех, кто прежде служил в моём войске, когда с ляхами бились, — ответил я. — Делать их малыми начальными людьми. Они ту науку на своей шкуре хорошо узнали да хитрости выучили назубок. Большими же дворян, что безлошадные придут на службу, как уже говорил, придётся им выбирать либо так служить, либо никак.

— И что делать с теми, кто не пожелает пешим служить? — сразу же спросил Репнин. — Гнать их что ли?

— А как бы поступили с таким на смотре? — вместо ответа поинтересовался я.

— Штраф бы положили, — пожал плечами Репнин.

— А в войско б вызвали? — задал я следующий вопрос.

— Нет, само собой, — рассмеялся нижегородский воевода, — кому он, безлошадный, в войске потребен.

— А мы вот даём им возможность послужить и безлошадными, — закончил обсуждение я. — Но коли не внемлют, так они не потребны в ополчении.

— Не всем такие порядки понравятся, — заметил Пожарский.

— Так на то и приговор, — возразил ему Минин, который старался помалкивать на наших военных собраниях, когда дело не касалось вещей хозяйственного толка, которыми он и заведовал, — чтобы даже те, кому не по нутру, всё одно исполняли общую волю.

— А ещё, брат Авраамий, — обратился я к Палицыну, когда над столом, за которым совет шёл, повисла тишина, и нарушить её надо было как можно скорее, — надобно тебе скататься в Данилов монастырь, только тебе такое дело поручить можно.

— По какой же надобности мне туда ехать? — удивился келарь, явно не горевший желанием ехать почти полтыщи вёрст под самые стены московские, где бог весть что творится сейчас. Да и оставлять Нижний Новгород в принципе он совсем не хотел, как будто тут без его пригляда всё развалится.

— Сам посуди, — высказался я как можно дипломатичней, — только ты и можешь нам в одном деле помочь, никому иному поручить его не могу. Надобно съездить в Данилов монастырь и испросить у игумена разрешения забрать к нам войско гишпанских немцев, что служат сейчас монастырю. Не отца Савву же от кафедры отрывать же, верно?

Тут ему нечего было возразить, оставалось только согласиться со мной. Иного посланца к игумену такого уважаемого монастыря, как Данилов, у нас не нашлось бы.

[1] Гнилокровие — народное название сепсиса

[2] Антонов огонь — народное название гангрены, чаще всего вызванной отравлением алкалоидами спорыньи при употреблении в пищу продуктов, приготовленных из муки из зёрен ржи и некоторых других злаков, заражённых рожками (склероциями) сумчатого грибка спорыньи пурпурной

[3] Имеется в виду 7 100 год от сотворения мира, он же 1592 год от Рождества Христова, 04 февраля этого года завершилась осада Пскова Стефаном Баторием

[4] Новгород по традиции именовался старшим братом Пскова, правда, скорее всего, в самом Пскове в то время об этом лучше было не вспоминать