Противу други своя

* * *

Для малого смотра, которые, обыкновенно, устраивал только солдатским полкам, не трогая кавалерию — ни конных копейщиков, ни сотни, ни даже самопальщиков, оказавшихся кем-то вроде драгун, то есть ездящей пехотой, — я выбрал морозное утро первого дня Великого поста. Отстояв служу и причастившись вместе с другими начальными людьми конных копейщиков, среди них были все литовцы, исправно ходившие в храм, чтобы никто не заподозрил их в том, что они католический или, не приведи Господь, лютеранской веры придерживаются, я направился вместе со всеми на утоптанную заранее площадку. Там уже конюхи выводили коней, чтобы те после тёплых конюшен не позаболели на морозе. На нас конюхи поглядывали едва ли не с открытой неприязнью, не желая гонять любимых лошадок своих в такую холодину. Заболеть зимней лихорадкой, как я понимаю, так в это время называли воспаление лёгких, конь может точно так же как человек, и помереть от неё может также легко.

И всё же скакунов оседлали, и наши дворяне принялись показывать то, чему научились под командованием литовских начальных людей. Выходило у них совсем неудачно. Строя удержать не могли, рассыпались привычной лавой, да и поодиночке копьём в кольцо попадал едва ли один из четырёх-пяти. Зато лозу и кочаны мёрзлой капусты, насаженные на колья и прозванные турецкими головами рубили любо-дорого посмотреть.

— Ты, Рекуц, — обратился я к литовцу, — прости уж, не богатырь, пускай и в гусарах служил. Подбери мне противника моих статей, чтоб не показалось, что я слабого с седла ссаживаю.

Тот сразу видно обиделся сперва, но как человек умный понял, что для моей чести уроном в конной сшибке с ним будет как победа, так и поражение. Рекуц был невысок, пускай и крепок, как все, кто в гусары шёл, однако вышиби я его из седла, сказали бы после, что справился со слабаком, а уж коли он б он меня на землю ссадил, тут мне и вовсе стыда не оберёшься.

Поэтому против меня литовец выставил настоящего гиганта на могучей кобыле, живо напомнившего мне Лонгина Козиглову. Только этот служил в гусарах и носил крепкий, кованный доспех и шлем с «рачьим хвостом», закрывающим шею. Я же надел тяжеловатый, но проверенный временем юшман с крупными пластинами на груди и открытый шелом. Бить меня в лицо противник не станет, всё же бой у нас показательный. Лишь бы поддаться не вздумал.

Мы оба пустили коней по кругу, давая им разогреться перед сшибкой, а после на скаку подхватили копья и погнали скакунов навстречу друг другу. Вот тут я понял — поддаваться мне противник и не думает. Он низко опустил копьё, целя мне в грудь, будь у него боевое, то попадание грозило бы мне немедленной смертью. Никакие пластины самого прочного юшмана не спасут. Я пригнулся в седле, шепнул аргамаку, чтоб не подвёл меня, ведь от коня в бою зависит порой едва ли не больше чем от всадника.

Мир привычно замедлился, я увидел всё очень чётко, как будто линзы на глазах оказались. Все вмятины и насечки на доспехе врага, оббитую краску на его длинном гусарском копье, вмятины на нацеленном мне в грудь круглом наконечнике. Он не стальной, конечно, но рёбра мне может попортить даже через юшман. Даже капли пота, стекающие по лицу литовца, несмотря на зимний холод. Мне надо опередить его, ударить раньше, вышибить его из седла, потому что если не сделаю этого — он мне ошибки не простит и своей не допустит.

Мы врезались друг в друга по треск дерева и лошадиный храп. В последний момент я успел-таки дёрнуться в сторону, каки учил меня прошлой зимой Кшиштоф Радзивилл, знатный наездник и умелый боец. Наконечник литовского копья ударил в плечо, буквально взорвавшееся болью. Но я не обратил на неё внимания, потом — всё потом. Сейчас главное ударить самому, не дать противнику проскочить. Моё копьё врезалось ему в левый бок, буквально выворотив из седла. Надо отдать ему должное, литовец наездником был просто отменным. Сразу понял, в седле ему не удержаться и успел вовремя выдернуть ноги из стремян. Полетел на утоптанный снег, конь его промчался мимо меня и его тут же поймали выбежавшие на импровизированное ристалище конюхи. Моего тоже подхватили под уздцы, кто-то из дворян придержал стремя, хотя я в этом ничуть не нуждался.

Спешившись, я подошёл с поднявшемуся уже с помощью товарищей (я отметил, что среди них были не только литовцы, но и русские) противнику и протянул ему руку.

— Ты славно дрался, — сказал я, и мы пожали друг другу руки. — Видно, гусар бывалый. И в строю я тебя заметил, коня вёл ровно, как по нитке. Вот у кого учиться надо!

— Ты, князь, — ответил он мне с певучим литовским акцентом, который был мне хорошо знаком, — видно, копейному бою обучен хорошим наставником. Не на одну только силу полагаешься, как многие, я знаешь хитрость копейного боя.

— Меня ей князь Кшиштоф Радзивилл учил, — честно признался я. — Знаешь, думаю, такого.

— Вся Литва знает, — кивнул тот.

— Вот на кого ровняться надо, — обернулся и обратился сразу ко всем я. — Думаете, легко мне было этого богатыря одолеть? Да у меня левая рука не движется, висит, как мёртвая. — Конечно, это было не совсем так, но я намеренно не шевелил рукой, чтобы показать, как мне досталось от литовца, а вот от боли морщился вполне натурально, тут мне играть не пришлось. — Силён да скромен, и на бою умеет коня по нитке провести! Были на Руси прежде кованные рати, что и татар бивали. Да после не было в них надобности более, как с татарами да промеж собой только и пошла война у нас. Но теперь враг у нас новый, такой, супротив кого, снова копейные кованые рати надобны. И вы, — я махнул, обводя всех правой рукой, — выборные люди, станете первыми такими. Деды-прадеды ваши ту науку знали, и вы её постигнуть должны!

Дети боярские и дворяне из богатых семей, что приходили на службу часто не по одному, а с послужильцами, потому что могли себе позволить и их, глядели в землю. Понимали, что учение даётся им туго, но видели, что я верю в них. Я был ровесником самых молодых, но давно уже не новиком, кто воинскую науку как губка впитывает, и раз уж я сумел выучиться, то и им следует.

Быть может, мой пример и схватка с литовским богатырём, которую, все видели, я выиграл честно, подвигнет остальных выборных дворян и детей боярских, обучаться копейному делу с достаточным рвением. Большего я сделать не мог, всё тут зависело от самих ратников, даже больше, пожалуй, чем от их учителей из литвы.