Противу други своя

Глава двадцать третья Казацкий царь

Первого самозванца, кем бы он ни был, расстригой Гришкой Отрепьевым или ещё кем, князь Скопин знал хорошо. В бане даже вместе мылись, а это ведь дело серьёзное, да и видел он его не раз, неся службу в Кремле. И потому я сразу понял, передо мной не тот, хотя и до встречи никаких сомнений не оставалось. Если второй самозванец ещё мог быть каким-то чудом спасшимся Дмитрием, хотя и вряд ли, слишком уж кичился Сапега тем, что сажает на московский престол кого захочет, то уж третий точно фальшивый, кто бы его ни признал.

Но надо сказать вырядился «царь Димитрий» вполне соответственно обстановке. Золочёный юшман, шелом на голове с выбитым на налобнике Спасом Нерукотворным, сабля на поясе, алый как кровь кушак с золотыми кистями. Ну прямо царь как он есть, приехал со своими нерадивыми подданными поговорить. Вот только приём его ждал не самый радушный. Ни я, ни ехавшие вместе со мной князья Пожарский, Мосальский и Хованский-Бал, а вместе с ними и Лопата-Пожарский, возглавлявший отряд конных копейщиков, и Иван Шереметев, любивший покрасоваться в «литовском доспехе», несмотря на то, что уже побывавшем в бою, смотрелся весьма впечатляюще. Он даже одно крыло гусарское себе сумел раздобыть и слуги приделали его к задней луке седла. Но рядом со мной ехал Григорий Валуев, заслуживший эту честь лихой кавалерийской атакой. Но нужен он мне был по другой причине.

Самозванца сопровождали столь же пышно разряженные, как и мы, всадники, правда было их поменьше. А в отряде, ехавшем следом, вместе с псковскими детьми боярскими наравне скакали казаки. Некоторых сопровождавших самозванца людей я узнал сразу, Рощу Долгорукова и Дмитрия Трубецкого, память князя Скопина подкинула мне лицо псковского воеводы Ивана Фёдоровича Хованского, дальнего родича моего воеводы Ивана Андреевича Хованского, прозванного Балом. Скопин был знаком с ним по временам, когда вёл переговоры с Делагарди о помощи шведского короля Василию Шуйскому, которые, конечно же, без псковского воеводы обойтись никак не могли. Заруцкого я легко узнал и без подсказок память князя Скопина, тем более что тот его в лицо никогда не видел. Атаман ехал по правую руку от самозванца, уперев кулак в бедро, правя конём одними ногами.

Наши отряды встретились и остановились. Начиналось самое сложное — переговоры.

К тому времени прошло уже два дня после битвы со шведами, где и мы, и сторонники третьего вора, приписывали победу себе. Мансфельд отступил в лагерь, собрал все силы, ощетинился пушками и готовился подороже продать свою жизнь. Однако штурмовать его лагерь не спешили ни я ни самозванец. Оба понимали, начни штурм и есть немалый шанс получить удар в спину, ведь союзников в этой битве ни у кого не было, все мы были врагами друг другу. Поэтому и решились на переговоры, давая Мансфельду шанс окопаться посильнее, после чего взять его лагерь будет стоить слишком большой крови. Сам шведский генерал из-за палисадов и окопов, вырытых его солдатами и обслугой, и носу не казал, ожидая чем закончится блокада. Ведь начни мы с третьим вором воевать друг другом, уж он точно не упустит шанса ударить нам обоим в спину. Такая у нас вышла война.

Даже договориться о встрече оказалось весьма непросто. Самозванец требовал от нас всех, всего ополчения, целовать ему крест как законному царю, и вместе бить шведов. Для него и его окружения это был вопрос решённый, и никакому пересмотру не подлежал. Само собой, на приговор Совета всея земли им было наплевать, потому что никакой власти за нашим правительством ни сам самозванец ни его приближённые (а точнее те, кто на самом деле стоял за ним и правил его именем) не признавали. Сошлись на том, что нам всем надо было поглядеть на в третий раз чудом спасшегося «царя Димитрия Ивановича» прежде чем принимать хоть какое-то решение. Такой вот повод для встречи, вроде бы устроивший всех, предложил князь Литвинов-Мосальский, снова выручила его сноровка в придворных интригах, в которых он был закалён ещё со времён Годунова.

— Отчего молчите? — поинтересовался у нас, когда молчание начало затягиваться уже неприлично, князь Трубецкой.

Ни с кем иным тут бы говорить не стали, Трубецкой же пускай и воровской, но боярин, чин ему не только Тушинский вор выдавал, но и дядюшка мой, какой-никакой, а царь, подтвердил его.

— А чего нам с вами, ворами, разговоры вести, — усмехнулся я, сразу обозначая нашу позицию. — Совет всея земли, от которого мы прибыли, приговорил вас всех, крест целовавших вору третьему, Матвейке-ножовщику или же Сидорке-расстриге, признать воровскими людьми и поступать с вами соответственно.

— Разве не признаёшь меня, Михаил? — выехал вперёд сам самозванец, подбоченясь, словно он и в самом деле тут царь. — Не признаёшь во мне законного государя своего? Не ты ли матушку мою возил из Выксинской пустыни, чтобы признала меня? Не ты ли с мечом стоял во время торжеств свадебных? Не ты ли первым мовником моим в бане был?

— Да я то что, — отмахнулся я. — Может и признал бы, а вот ты, государь, коли государь ты в самом деле, его вот признаёшь?

Я кивнул на Валуева, сидевшего верхом в паре шагов от меня. Тут самозванец смешался, не понимая, кто перед ним. Он готов был опознать меня или Пожарского, о ком могли рассказать ему Долгоруков с Трубецким. А вот Валуев не был столь заметной фигурой, пускай и думный дворянин, но не при первом же воре. Да и Долгоруков с Трубецким если знали о его роли в свержении первого Лжедмитрия, то уж точно в лицо узнать не смогли бы.

— Ты говоришь, что чудом спасся в Москве, а после из-под Калуги, — повёл я разговор как будто в сторону, — так ли, государь?

Ободренный тем, что я зову его государем, самозванец кивал. Он ничуть не походил на первого, пускай и пытался подражать тому во всём, как научили его Долгоруков с Трубецким.

— А раз спасся ты чудом из Москвы, — усмехнулся я, — скажи, кто это рядом мной? Уж его ты знать должен, видал его как меня в бане, в двух шагах от себя. Разгадай загадку, государь, кто перед тобой?

— Не загадки пришёл я сюда разгадывать, Михаил, — решил взять нахрапом самозванец. — Лучше ты ответь мне, будешь крест целовать законному государю своему или быть тебе воровским человеком, как и всем в твоём ополчении⁈

— Ишь раздухарился, — уже откровенно потешался я. — Ну раз ты не скажешь, пущай он сам расскажет, верно, Григорий?

— Могу и пистолю достать для верности, — мрачно усмехнулся Валуев, — так оно надёжней будет. Ты не первый вор даже, потому как видал я первого вора как тебя, верно всё говорит князь Михаил. И больно долго он баял на расспросах, надоел уже, тогда я достал пистолю и всадил ему пулю в лицо. А после на лицо его, пробитое пулей моей, надели скоморошью маску, она и тебе подойдёт, вор, кем бы ни был ты, расстригой или ножовщиком из Новгорода.

Тут самозванец побледнел и натянул поводья коня, заставляя того отступать от нас с Валуевым, как будто он призрака увидал.

— Времени вам, — кивнул я его присным, — до завтра. Свейский воевода крепко заперся и сил у меня достанет выставить противу него заслон крепкий, а после вас в разбитом гуляй-городе взять. Крови то стоить будет православным много, да только никак иначе с ворами поступать нельзя. Вот и раздумывайте, решайте кто вы, воры или нет.

И не говоря более ни слова развернул коня и поехал прочь. Сопровождавшие меня князья и конные копейщики последовали за мной.

— Мог бы меня и в стане оставить, — пробурчал по дороге князь Хованский. — Там дел невпроворот, а ты меня таскаешь на переговоры, которых и не было считай.

— Не гневись, Иван Андреич, — примирительно ответил я, — надо было тебя родичу твоему показать, псковскому воеводе, авось так он сговорчивей будет.

В ответ Хованский-Бал лишь фыркнул и поторопил коня, спеша возвратиться ко всем своим важным и неотложным делам в нашем стане.

— И что думаешь, Михайло? — стоило только Хованскому отъехать как его место занял князь Пожарский. — Предадут вора его воеводы? Или с ним до конца останутся?

В голосе его слышно было сомнение, особенно во втором вопросе. Уверен, князь и без меня знает ответы, однако хотел получить подтверждение собственным выводам и желательно от меня.

— Трубецкой, как тростник на ветру колеблется, — ответил я, — он со своими стрельцами ушёл бы хоть тут же. Быть может, уже вечером сегодня будет тайный гонец от него. Заруцкому же нет дороги кроме как с вором, потому что казаки не поймут. Видал, как этот Сидорка или Матвейка вырядился, натурально казак. Заруцкий же о казацком царе только и мечтает, чтоб вольности побольше им перепало, а расплачиваться за них будет кто угодно, только не казаки. А вот Хованский — с ним сложней всего. Он ведь псковский воевода, а Псков стоит за вора, лишь бы против Москвы и Великого Новгорода. Поэтому даже если захочет, не сможет со своими детьми боярскими к нам переметнуться. Стать воеводой без города вовсе не то, что ему нужно сейчас.

— Трубецкой с одними стрельцами никуда не уйдёт, — покачал головой Пожарский. — Гуляй-город им сильно свеи поломали, возами не прикрыться теперь при отступлении, а без возов их воровские казаки да дети боярские порубят. Трубецкой может и воровской боярин, но понимает всё не хуже нашего, ежели ему Хованского на свою сторону перетянуть не удастся, то он останется в воровском стане. Но ведь кроме Хованского там ещё и Роща-Долгоруков есть.

— А вот у него дела плохи, — усмехнулся я. — Хованский для своих детей боярских да Заруцкий для казаков деньги получает из псковской земли, а тамошние бояре вряд ли не станут кормить ещё и людей Долгорукова. Его-то серебро у нас теперь, и из Вологды он вряд ли хоть полушку получил с тех пор, как Терехов увёл аглицкую деньгу и аглицких ратных людей из-под носа у Меррика.

— Ежели Трубецкой с Долгоруковым насядут на Хованского, — предположил Пожарский, — он и сдаться может. Не слепец же он и видит, как Заруцкий себе казацкого царя из третьего вора лепит.

— Подождём до вечера, — кивнул я, — вдруг он окажется мудреней утра.