Противу други своя

Глава двадцать вторая Ай да Мансфельд, ай да…

Ночью в шведском лагере начался большой переполох. Конечно же, казаки не пожелали сидеть в гуляй-городе без дела и учинили вылазку. Несколько десятков их перемазавшись для верности дёгтем, так что только белки глаза остались не зачернены, проползли приличное расстояние, разделявшее гуляй-город и шведский лагерь. Сперва всё шло как по маслу, ужами привычные к такому делу казаки заползли на валы, насыпанные перед позициями пушек, нацеленных на гуляй-город и готовых открыть огонь с первыми лучами солнца. У каждого казака с собой кроме пистолета да ножа (сабель не брали, потому что неудобно с ними, а если до съёмного боя дойдёт, то считай дело провалено) было по молотку и оловянному гвоздю, чтобы заколотить их в запальные отверстия самых больших пушек государева наряда, взятых Делагарди из Москвы.

Но, конечно же, командовавший шведами Мансфельд дураком не был, и возможность подобной вылазки предусмотрел. Орудия откатили с позиций в самый чёрный час ночи, когда глаза слипаются у всех, и почти сразу после казаки полезли на валы. Вместо них успели поставить деревянные муляжи, заготовленные заранее, при свете солнца никогда не спутаешь даже издали, а вот в ночной тьме — не отличишь вовсе.

По валам ходили перекликаясь часовые, называли пароль-отзыв на шведском, финском или немецком и шагали дальше. Миновать их нечастую цепь казакам удалось без труда. Скатившись с валов, они нашли друг друга, и тут же ринулись к самым большим пушкам. Настоящие были укрыты тентами от самых больших обозных фур, да и те пришлось по несколько вместе сшить, чтобы хватило и под ними не вырисовывались слишком уж подозрительные контуры больших пушечных стволов и громоздких лафетов.

— Гвозди́, — велел старшой, первым поднося гвоздь к запальному отверстию самой большой пушки.

— Погодь, старшой, — остановил его тихий окрик товарища. — Это ж липа.

— Липа? — не понял тот, обернувшись, и услышал стук пальцев по дереву. Стучал казак не по лафету, а прямо по пушечному стволу.

— Как есть липа, — снова постучал по древесине пушечного ствола казак, — а может и сосна.

— Не, — покачал головой другой, — сосна иначе звучит. Прав ты, Харламп, липа.

— А чего часовых не слыхать? — вскинулся третий казак.

— Ходу! — шёпотом крикнул всем старшой, бросая гвоздь и левой выдёргивая из-за пояса пистолет.

Но было поздно.

Под тентами, скрывавшими от посторонних глаз настоящие пушки хоронились несколько десятков финских солдат. Лучших в резне, которую в русской земле зовут съёмным боем. По команде он выскочили из укрытий и ринулись на казаков. Те вскинули пистолеты, но финны опередили их, пальнув первыми. У них-то оружие уже было в руках. Да и казацкие ножи не слишком хорошо служат против коротких тяжёлых шпаг, которыми были вооружены финны. Сдаваться никто никому не предлагал, сразу пошла стрельба и резня. Без лишних слов и криков в ночной тьме резались насмерть люди, убивая друг друга с диким рыком, становясь более подобным зверям, нежели тварям разумным.

— На валы! — кричал уже во всю мощь лёгких старшой. — За валы! Уходим, браты-казаки!

Но уходить им не давал враг. Финны резались жестоко, не щадя себя, рубили и кололи прямыми клинками, нанося глубокие раны казакам, не имевшим на себе, конечно, никаких броней. Не лыком шитые казаки кидались в свалку, катались с врагами по земле, стремительно растоптанной в кровавую грязь, вонзали ножи в податливую плоть, вырывали оружие из вражьих ослабевших пальцев. Но драться такими клинками привычки у них не было и потому казаков всё равно одолевали.

Лишь Харламп да старшой сумели забраться на валы, но там их встретили собравшиеся в отряд часовые. Они благоразумно не лезли в безумную свалку на пушечных позициях, и успели вовремя перехватить бегущих казаков. Едва те взобрались на вал, как справа по ним дали слитный залп сразу из трёх мушкетов. Больше в ряд наверху вала было на встать. Харламп рыбкой нырнул в темноту, старшому же повезло меньше. Две пули из трёх угодили в него, раздробив левое плечо и глубоко войдя в грудь. Он скатился внутрь шведского лагеря и умер прежде чем до него добрались враги.

Харламп же бежал со всех ног к гуляй-городу, неся весть о которой там уже знали. Резню у пушек, конечно, из царского стана, конечно, слышно не было, даже громкие окрики старшого, то уж пару залпов, что дали шведы вслед удиравшему Харлампу, увидели и услышали все.

Утром же по приказу Мансфельда настоящие пушки выкатили на место и открыли пальбу по гуляй-городу.