Противу други своя

* * *

Если по дороге в Литву, наш отряд обошёл Смоленск стороной, не слишком-то там жаловали отпускаемых из плена ляхов и литвинов, могли и порешить кого, так настрадалась округа от них за долгих полтора года осады, то теперь я просто не мог миновать его. Выехав из Витебска уже в конце октября, когда вот-вот должны были ударить дожди, делающие дороги слабо проходимыми даже для конных, уже на следующий день мы заночевали в Рудне. Том самом местечке, где я отказался платить за наливших водкой под самые брови шляхтичей, потому что здесь уже литовская земля и они должны обеспечивать себя сами. Там же в Рудне, где остановились на ночь, я велел вызвать цирюльника, чтобы он, наконец, обрил меня.

— Так они тут все… — замялся сперва Зенбулатов. — Агаряне они.

Странно было слышать такое от крещённого татарина, который старался не есть свинину, а в урочные часы иногда шептал-таки молитвы, глядя на восток. Но я понимал к чему он клонит.

— На Москве меня немец-лютеранин брил, — отмахнулся я. — Авось и тут иудей-цирюльник горло не перехватит бритвой.

Кажется, Зенбулатов был иного мнения, но спорить не стал. И после ужина я не просто расслабился в бадье с горячей водой, но и расстался наконец с опостылевшими усами. Говорят, они мне даже шли, но я решил сбрить их, очень уж сильно напоминали о днях на чужбине. Как бы ни был я великий князь литовский, но на родной земле хочу выглядеть таким же каким покидал её. Да и еду домой я по зову сердца, и не хочу чтобы видели меня усатым. Тут мои собственные эмоции полностью совпадали в теми, что достались в наследство от князя Скопина. Он тоже, несмотря на насмешки старших, предпочитал ходить со скоблёным рылом.

Первый морозец прихватил гладко выбритые цирюльником щёки. Тот работал аккуратно и ни разу рука не дрогнула, несмотря на суровый взгляд, который не сводил с него Зенбулатов.

— За сколько рядились? — спросил я у татарина, пока помощник цирюльника, мальчишка лет семи, держал передо мной серебряное зеркало, чтобы я мог оценить работу.

Зенбулатов нехотя назвал цену, врать мне он бы не стал.

— Накинь ещё четверть, — велел я, — больно справно работал. И рука, как видишь, не дрогнула.

На лице моём не было ни единого пореза.

Нам повезло, настоящей распутицы считай и не было. За ночь мороз прихватил грязь, и дорога на Смоленск оказалась вполне проходимой. Тем более что возков у нас не было, двигались только верхами. Выехав утром, к стенам Смоленска прибыли ближе к ночи. Останавливаться на постоялых дворах не стали, ехали, сменяя уставших коней. Благо уж их-то хватало всем, покидая Вильно, мы взяли с собой как ордынцы по паре заводных. И все кони хороших статей, они долго не выбивались из сил даже по осеннему времени с раскисшей грязью, в которую превратились дороги. До самих стен, конечно, доехали не сразу, в паре вёрст нас перехватил конный патруль. Были это городовые казаки в потёртых серых жупанах, но двое из пяти с заряженными съезжими пищалями.[1]

— Кто такие будете? — поинтересовался старший.

Оба казака с пищалями как бы невзначай взяли их в руки, остальные держали ладонь поближе к сабельным крестовинам.

— Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский, — ответил ему Зенбулатов, — возвращается из литовской земли.

— Скопин, говоришь, Шуйский, — потёр кудлатую пегую бороду казак, — из литовской, говоришь, земли.

Он явно тянул время, не зная как с нами быть. Видимо, за год, что я провёл в Литве, обо мне тут такого говорили, что и подумать страшно. Но казацкий старшой по собственному разуменью как будто угодил в переплёт и как выпутаться не ведал. Власти кроме воеводской больше нет, а как относится ко мне Шеин, если он ещё воеводствует в Смоленске, казак вряд ли знал.

— Проводи до воеводы, казаче, — велел старшому Зенбулатов. — Дело у князя к нему.

— Дело, говоришь, — принялся ещё яростей тереть бороду казак, — тогда оно ясно. Едем тогда к воеводе, пущай ужо сам разбирается как с вами быть.

Под присмотром отряда мы добрались до ворот Смоленска, где старшой сдал нас с рук на руки голове городовых стрельцов и поспешил покинуть город, ведь его время ездить по округе ещё не вышло.

Стрелецкий голова, пускай и был обладателем такой же густой бороды, как и казацкий старшой, но терзать её не стал.

— Надо вам до воеводы, — пожал плечами он, — так ступайте до его избы. Он там днюет да ночует. А мои стрельцы вас проводят, чтоб не заблудились.

Так мы и поехали ночными улицами Смоленска к воеводской избе. Дорогу я и без стрельцов знал, однако пара фонарей, которые те несли, пришлась как нельзя кстати, да и нужны они были вовсе не для того, чтобы проводить нас, конечно же. Знаем мы дорогу или нет, стрелецкого голову это не волновало, оставлять наш довольно сильный отряд без пригляда он уж точно не собирался.

Тёзка мой, Михаил Борисович Шеин, так и оставшийся смоленским воеводой, несмотря на поздний час ещё не спал. Работы в городе для него, как видно, хватало, весь стол завален каким-то бумагами, а рядом позёвывала пара дьяков с перьями наготове.

— Миша, — удивился он, увидев меня, — а говорили ты княжуешь на Литве. Врали выходит?

— Не врали, Михаил Борисыч, — пускай я и князь, но воевода старше меня годами и если он может позволить себе обращаться ко мне по имени, то я в ответ звал его по имени-отчеству. — Бывал я великим князем в литовской земле, да про то разговор долгий. Сперва надо моих людей разместить, а после можем и потолковать обо всём. Или уже завтра. Утро вечера мудренее, верно ведь говорят.

— Оно так, — кивнул без особой охоты Шеин, которому явно хотелось прямо сейчас узнать обо всём. — Ты долго в дороге был, Миша?

— С самой Рудни, — ответил я, — поскорей хотел в Смоленске быть, не стал в съезжей избе ночевать.

— Оно и верно, — снова закивал Шеин, — да и мне спать надобно. Вон и Марья моя всё пилит, что загоняю себя аки ломовой конь, да всё про мерина норовит пошутить, когда никого рядом нет. Устроим твоих людей, не боись, а ты в моих палатах спать ложись, там подготовлено всё уже.

— А ты как же, Михаил Борисыч? — спросил я. Не очень хотелось выживать хозяина из покоев, пускай он и обязан был уступить их мне, князь же я всё-таки.

— Да у меня тут, — махнул куда-то спину воевода, — есть ещё угол, я там часто ночую, когда как сегодня засиживаюсь за делами. Ну или когда с Марьей не в ладах, — усмехнулся он в бороду.

Шеин относился ко мне почти как своему сыну, потому и поверял дела семейные, которыми с молодым сыном своим Иваном делиться бы не стал никогда. Воевода сам проводил меня в палаты на втором этаже избы и велел слугам относиться ко мне как к хозяину. Я с самого Витебска не ночевал на нормальной кровати и рад был улечься и укрыться мягкой периной, а не кошмой, как в корчме. Но прежде чем улёгся, Шеин, задержавшийся в дверях, спросил у меня.

— Ещё говорили ты усищи отрастил, что твой шляхтич, — сказал он. — Тоже врали, поди?

— И усищи были, — усмехнулся я, — да только в Рудне мне их цирюльник сбрил.

— И когда ты только бороду отпустишь, как мужчине положено, — посетовал воевода и ушёл, оставив меня нежиться на перине.

Вот только стелил он мягко, а спать оказалось жестковато.

[1] Съезжая пищаль — ручное огнестрельное оружие с кремневым замком (самопал), используемая кавалеристами (поэтому такая пищаль называется «съезжая»)