Противу други своя

* * *

Пока решался вопрос с пушками и на заседаниях Совета всея земли шли по этому поводу самые ожесточённые споры, я встретился с несколькими татарскими мурзами. Татары в основном сидели вокруг Москвы и ловили всех, кого считали сторонниками шведов и их союзников. И тем весьма сильно раздражали жителей Москвы и ближних окрестностей. Не раз и не два уже приходили они к Трубецкому с челобитными, прося унять татар, ловивших людей без разбору. Трубецкой же, конечно, переправлял их мне, и когда челобитных тех набралось достаточно, я вызвал к себе Арслан-хана — касимовского правителя, который привёл на помощь ополчению сильное татарское войско, а с ним ещё нескольких мурз поменьше, командовавших своими формально независимыми от того же Арслана чамбулами. На деле именно касимовский правитель, который, правда, не звал себя ханом, был лидером всех татар в ополчении, просто потому что за ним шла самая большая сила.

— Что ж вы, собачьи дети, — тут же напустился на них я, не давая опомниться, не дав даже присесть, — творите такое⁈ Ладно бы нас, воевод ополчения и Совет всея земли ни в грош не ставите, так вы и на царя крымского со своей колокольни плюёте!

— Не говори так, Михаил-мурза, — решительным тоном, которому жёсткости придавал татарский акцент, ответил мне Арслан-хан. — Мы договору меж тобой и нами верны, и не в чем тебе упрекнуть нас.

— А коли я, — хлопнул я на стол перед ним челобитные, — велю эти бумаги на татарский перевести да царю крымскому в самый Бахчисарай отправить, что он скажет? Как ответит на эти слёзницы?

Как ни стыдновато было прикрываться крымским ханом, но выхода не оставалось. Для татарских мурз я был одним из воевод ополчения, и если в войне они готовы были подчиняться моим приказам, то во всём остальном нет. Я не был царём, как крымский хан, и приказывать им просто не мог, приказов моих они бы просто не исполнили. Однако если мои письма доберутся до Бахчисарая, то правивший там сейчас хан Джанибек, с которым у нас заключён договор, решит вопрос ослушания своих мурз быстро и жестоко, так как у татар принято. Память князя Скопина мне подбрасывала кое-какие картинки и они мне совсем не нравились. Даже Арслан-хан, который претендовал на титул правителя Касимова, пока не принял его из рук русского царя, оставался пускай и чисто формально вассалом Джанибек-Гирея. Это дед его Кучум, природный Чингизид, разбитый Ермаком и окончательно добитый тарским воеводой Воейковым, мог сам распоряжаться в своей сибирской державе, Арслан такой волей уже не обладал и считался, пока не будет на московском престоле царя, вассалом крымского хана. А тот вполне волен был его казнить или миловать. И уж за оскорбление, нанесённое татарами Арслана и иными мурзами, хан уж точно не помилует. А угон людей в нарушение заключённого с ним договора Джанибек-Гирей воспримет именно как оскорбление, и реакция на него будет соответствующая.

Это всё, что я мог сделать с татарами, к сожалению. Собственного авторитета мне для того, чтобы приструнить их не хватало, приходилось пользоваться чужим.

— А теперь, — дав мурзам и самому Арслану обдумать мои слова и прийти к нужным выводам, — вы уйдёте из-под Москвы. Идите к Твери и дальше, к Высшему Волочку. Там идёт свейская армию, которую ведёт сам их король. В ней полно посохи, берите на аркан всех, кого сможете. Нападайте на обозы. Жгите, губите, грабьте: вот мой вам приказ.

И приказ этот сразу видно пришёлся татарам по душе. Подраться они тоже были не дураки, правда, лезть на рейтар не решились бы, а с хакапелитами и хорошо вооружёнными новгородскими детьми боярскими схватывались лишь если имели преимущество троих к одному. Поэтому мой приказ нападать на обозы, а особенно жечь, грабить и губить, воодушевил их. Бороться с разъездами и ослеплять врага будут другие, более надёжные ратники, вроде муромских, нижегородских и тех же рязанских детей боярских, татары же пускай занимаются тем, что любят больше всего — наводят ужас на вражеских коммуникациях и разоряют обозы.

Пушки всё же удалось отвоевать, хотя и не все. Третью часть их оставили в Москве, искушённые в этом деле Валуев с Паулиновым расставили их так, чтобы перекрыть шведам все пути выхода из Кремля. Две трети орудий же вместе с первыми полками нового строя отправились к Твери. Войско ополчения начало свой медленный поход в обратную сторону. Потому что судьба Москвы и всего Русского царства решится под Тверью. Сейчас я был в этом полностью уверен.

Но пока две армии только двигались к ней, а вокруг них, по всей округе уже шла полномасштабная война. Ушли в прошлое короткие стычки между отрядами дворян и хаккапелитов. Теперь уже разыгрывались настоящие бои, пускай и как говорится местного значения, однако исход иных из них вполне мог изменить весь ход войны с Густавом Адольфом. А это была именно война, совсем не такая, как против Сигизмунда. Там всё свелось к нескольким крупным сражениям, в которых мне удалось одержать верх. Здесь же шведы упорно наступали с северо-запада, однако я вовсе не собирался, как с Сигизмундом, встречать их всей силой под Москвой. В этот раз я решил развязать самую настоящую войну.

Ближе к концу июля полки нового строя уже стояли под Тверью. Спешно собранная посошная рать возводила вокруг города укрепления, превращая окрестности в настоящий кошмар для любого, кто решится атаковать город. Под руководством незаменимого Ивана Андреевича Хованского строились несколько десятков крепостиц, перекрывающих дорогу из Торжка на Тверь. Пригодятся, скорее всего, далеко не все из них, но лучше выстроить их с запасом. Разломать перед подходом армии Густава Адольфа те, куда не станем сажать людей, успеем. Война в этом столетии дело весьма неспешное, так что время у нас на это будет. Но пока полки нового строя оставались под Тверью, натурально зарываясь в землю, большая часть конный ратей отправилась дальше. Была там не только поместная конница, но и остававшиеся под Москвой наши конные копейщики, и рейтары, и конные самопальщики.

Рать, ушедшую дальше, к Торжку, а после на Вышний Волочок, хотел возглавить я сам. Давно уже руки чесались самому в бой пойти, однако меня отговорили от этой идеи Мосальский с Пожарским.

— Никак нельзя тебе рисковать, — только покачал головой в ответ на мои слова князь Пожарский. — Тем более накануне такой битвы, какую ты свеям под Тверью готовишь. Дело ты затеял славное, но очень уж опасное.

— Дмитрий Михалыч, — отмахнулся сперва я, — да я ведь под Клушиным, под Смоленском, в Коломенском сам ходил в бой. Рука ни разу не подвела. Да и после на литовской земле не только командовал, но и сам с гусарами в атаку ходил.

— Тогда, Михаил, — возразил мне Пожарский, — надобность в том была, что под Клушиным, что после. Слыхал я о том, как ты воевал. Всегда там, где нужнее всего, где без тебя всё развалится. Но ведь и под Коломенским едва не сложил голову, когда на второй день ляхи вам знатную западню устроили. Было ведь такое, Михаил, было.

— Не надобно тебе снова всё на свои плечи взваливать, — поддержал его Мосальский, — как с войском на марше и в стане. Есть у тебя для всего воеводы, а только один ты у себя.

— И кого же поставить старшим воеводой над конной ратью, что у между Вышним Волочком и Торжком даст бой свеям? — спросил я у него, показательно не глядя на князя Пожарского, хотя и понимал отлично, каким будет ответ Мосальского.

— А хотя бы и Дмитрий Михалыча, — не подвёл меня он, указав на Пожарского. — Чем тебе, Михаил, не старший воевода для такого похода?

— А Ляпунов не обидится? — почти непритворно поинтересовался я.

Всё же Прокопий Ляпунов, как рязанский воевода, по месту был выше Пожарского, пускай тот и князь, а Ляпунов всего лишь думный дворянин. Зарайск, где воеводствовал Пожарский, входит в Рязанскую землю, и потому князь был в подчинении у Ляпунова. Вот только после жестокого боя у Торжка, сам Ляпунов не горел больше желанием снова водить людей в бой. Даже когда был съезжим воеводой при блокаде шведского лагеря, он в поле отправил своего младшего брата, а сам предпочитал торчать в Торжке вместе с Долгоруковым и Хованским. Но когда нужно было, снова сел на коня и взялся за саблю, уж кто-кто, а Прокопий Ляпунов точно знал, когда надо самому в бой идти. Мне бы этому у него стоило поучиться. Поэтому вопрос я задал скорее для вида, чтобы совсем уж сразу не соглашаться, а то выглядит так, будто Мосальский крутит мне как хочет.

— Не пойдёт Ляпунов снова в поле, — покачал головой тот, — ежели ты не прикажешь, конечно. И рязанских людей даст Дмитрию Михалычу охотней, нежели кому другому.

— Ну раз так, — кивнул я, обернувшись к Пожарскому, — то бери людей. Остановить, конечно, Густава Адольфа ты не сможешь, о том и не прошу. Но испытай снова в деле конных пищальников, уж очень мало им работы под Торжком досталось. Ну а как копейщиками конными воевать тебе родич твой, Лопата, подскажет ежели что. Он с ними славно управляется, сам знаешь.

— Ты меня знаешь, Михаил, — ответил Пожарский, — не подведу. Надолго запомнят меня свеи.

С этих слов его начался самый яркий и кровавый эпизод Тверской войны, и разразилась буря под Вышним Волочком.