Противу други своя

* * *

Шведы входили в Новгород пышно и красиво. Король решил устроить из этого целое представление, и выстроив пешие и конные полки вместе с союзниками из числа пришедших на помощь новгородских дворян и детей боярских под гром барабанов с развёрнутыми знамёнами вошёл в город. Шведская армия маршировала парадом по улицам, зеваки глядели на закованных в сталь всадников-рейтар, на гордо тянущих наконечники долгих спис к небу пикинеров и нарочито расслабленных мушкетёров в широкополых шляпах, что не так давно стали входить в моду у дворян и военных. Невольно они сравнивали эту армию с ехавшими рядом дворянами и детьми боярскими, сравнение это выходило не в пользу русских ратников. Даже в богатой новгородской земле не могли собрать и вооружить прежние выборные рати, как при Грозном, который с опричниками своими едва ли не сровнял с землёй Господин Великий Новгород. Даже лёгкие финские рейтары смотрелись богато рядом с одетыми в тёплые зипуны и бумажные шапки всадниками поместной конницы. Мало у кого из них были кольчуги не говоря уж о более серьёзном доспехе, а из оружия лишь сабля да дедов саадак с луком и стрелами, быть может и надёжное то оружие да только громомечущие пищали с пистолями производят куда более сильное впечатление на обывателя. Конечно, впереди русских отрядов ехала выборная рать, одетая в тяжёлые панцири и юшманы, многие со съезжими пищалями и пистолетами, на аргамаках и добрых конях, однако почти сразу за ними скакали уже куда скромнее одетые и вооружённые всадники поместной конницы. И со свеями, конечно же, сравнивали их, а не выборную рать, ведь та оказалась очень уже немногочисленной даже в таком богатом городе как Великий Новгород.

Король Густав Адольф без боя вошёл в новгородский кремль, где его приветствовали генерал Горн и воевода Одоевский. Встреча была торжественной, однако во всём чувствовалась напряжённость, потому что его величество не привёз с собой младшего брата, королевича Карла, которому должны были присягать новгородские бояре во главе с самим воеводой.

— Я могу принять за брата вашу присягу, — ответил Густав Адольф, — потому что являюсь его опекуном и имею право распоряжаться от его имени.

Как он будет тут всем распоряжаться новгородские бояре предпочитали не задумываться. Они уже целовали крест его младшему брату, так что обратной дороги нет, придётся гнуть спину и перед старшим, раз уж он король и опекун.

Задерживаться в Новгороде король не собирался. Нужно лишь дать войску отдых после перехода из Выборга, и двигаться к Пскову, чтобы опередить самозванца. Однако в эти планы неожиданно были внесены изменения, правда, не столь уж значительные.

— Ты хочешь, Эверт, — удивился король, — чтобы я лично встречался с каким-то безродным дворянином? Не слишком ли высокая честь для него?

— Ваше величество, — осмелился настаивать Горн, — предложение этого безродного дворянина весьма дерзкое, однако выслушать его вам стоит. Я могу передать его вам, но опасаюсь, что как человек военный, могу не донести всех мелочей, от которых будет зависеть ваше решение.

— Хорошо, — кивнул король, — я приму твоего дворянина раз у него такое щедрое предложение. Но прежде хотел бы насладиться сполна гостеприимством будущих поданных моего младшего брата.

Как бы ни хотелось королю Густаву Адольфу поскорее двинуть войско на Псков, чтобы уж точно опередить самозванца и его союзников, однако он понимал, что людям и лошадям нужны тепло и отдых. Как бы ни гордились своей твёрдостью шведские солдаты и офицеры, зимний переход от Выборга до Новгорода в трескучие морозы, дался им совсем непросто. Да и самому королю хотелось перед продолжением похода и впрямь насладиться теплом и обильной пищей, а уж после снова отправляться в холод, навстречу войне и крови.

Молодой дворянин, приведённый Горном, королю решительно понравился. Он не пытался заискивать перед его величеством, и несмотря на огонёк в глазах, выдающий авантюриста, пропащую душу, держался без показной наглости, свойственной особам подобного склада характера. Базилиус Бутурлин, как представил его генерал Горн, глубоко, в пояс, поклонился шведскому королю и испросил разрешения говорить. При Густаве Адольфе находились сразу два толмача, первый местный дьяк, которому доверял Горн, второй же друг детства самого короля, Юхан Банер, как сын магистрата владевший, кроме латыни и немецкого ещё и русским языком. Отец Юхана вёл торговые дела с Польшей, Литвой и Московским царством, за что и поплатился, был осуждён на смертную казнь по обвинению в пособничестве Сигизмунду Польскому и никакие возражения, что достойный отец Юхана считает своим королём именно племянника занявшего трон Карла, тогда ещё герцога Седерманландского, не спасли его от топора палача, а семью от опалы. Несмотря на это Юхан был предан молодому королю всей душой, потому что взойдя на трон Густав Адольф едва ли не в первые дни правления восстановил род Банеров во всех правах и вернул конфискованную собственность. Конечно же, королевский наперсник принял предложение своего сюзерена последовать за ним в Московию и быть личным переводчиком. Он ни слова не говорил в присутствии короля, но благодаря феноменальной памяти и таланту к языкам, после встреч мог слово в слово передать всё сказанное, указав его величеству где толмач вольно или невольно ошибся в переводе.

Густав Адольф с интересом выслушал дворянина, и отпустил его, сообщив, что примет решение. Как показалось королю, Бутурлин остался этим недоволен, однако его величеству до этого не было ровным счётом никакого дела. Конечно, предложение весьма интересное и более того заманчивое, и вроде бы ничего не стоит. Отправить одну грамоту псковским боярам, чтобы лишить поддержки нового самозванца, чьи казаки нанесли вполне ощутимый урон его войску, хотя бы задержав его и потрепав передовые разъезды хаккапелитов, пока не появились новгородские дворяне. Как ни странно, однако вассалы, принесшие присягу младшему брату его величества, слову своему оказались верны и пришли на помощь. Их отряды лёгкой конницы, чем-то схожие в панцирной кавалерией поляков, справились с казаками, навсегда отвадив их от шведского войска. Никто из подчинённых генерала Одоевского и не подумал переметнуться к самозванцу и свой долг по отношению к сюзерену они выполнили с честью. И всё же это не значило, что на них можно положиться и впредь, слишком уж хитро сплетаются в этой варварской Московии политические нити. Его величество пока в этих хитросплетениях не разобрался толком и потому поступать предпочитал с предельной осторожностью, и уж точно не собирался доверять псковским московитам, даже если они принесут ему присягу.

За неимением верного и мудрого Оксеншерны совещался его величество всё с тем же Юханом Банером. Они были почти ровесниками и молодой принц, несмотря на опасность отцовского гнева, продолжал общаться с опальным другом, даже в самые первые дни после казни Густава и Стена Банеров, отца и дяди Юхана.

— Толмач переводил всё в точности, — первым делом заверил короля Юхан. — Конечно, местами он был не совсем точен, но не уверен, что я понял тонкости русского языка, возможно, мне не хватает знаний, чтобы постигнуть их.

— Мы тут надолго, Юхан, — усмехнулся король, — так что у тебя будет шанс получше узнать этот варварский язык.

— Он довольно красив, — ответил ему Юхан. Оставаясь наедине (если не считать пары слуг, но слуг-то никто за людей не считает) они называли друг друга по именам, как прежде, но только Юхан неизменно обращался к королю на вы. Тыкать он мог другу-принцу, но не своему королю. — Особенно тот диалект, на котором говорят в Польше.

— Полегче, Юхан, — рассмеялся король, — не то заподозрю в симпатии к моему кузену Сигизмунду, а это дело опасное. Можно и головы лишиться.

Подобные шуточки не особенно нравились Банеру, однако от друга, который был его сюзереном, их приходилось терпеть молча и даже улыбаться. Тем более что его величество никогда не перегибал палку.

— А что ты думаешь насчёт самого предложения? — поинтересовался король после непродолжительного молчания.

Они с Юханом выпили подогретого токая с пряностями, и слуги снова наполнили их бокалы, прежде чем Юхан ответил.

— Достаточно дерзкое, — сказал он, — однако сулит известную выгоду для вас и всего королевства.

— Скажи мне то, Юхан, — раздражённо махнул на него рукой Густав Адольф, — чего я сам не знаю.

— Если Плесков сдастся вам, — подбирая слова и тщательно обдумывая каждое, высказался Юхан, — это позволит раздавить гидру нового бунта в этих землях и раздавить её ещё зимой, пока дороги проходимы и есть возможность воевать. Когда с весной начнутся дожди и будет таять снег, у этих казаков будет над нашей армией серьёзное преимущество. Мы просто не доберёмся до их городов и крепостей, чтобы выбить их оттуда. Придётся ждать апреля, чтобы открывать военные действия. Но не стоит забывать об ополчении, которое собирается в Унтернойштдте. Они выдвинутся в поход примерно в то же время, и нам предстоит война на два фронта.

— Де ла Гарди оценивает генерала Скопина, — сказал больше себе, нежели Юхану, король, — весьма высоко. Я и сам видел его на коронации Сигизмунда Прусского в Мариенбурге.

— И какое он произвёл на вас впечатление? — заинтересовался Юхан.

— Он старше нас с тобой лет на десять, но всё же молод, — принялся рассуждать король. — Весьма физически крепок и очень высок, однако ум его быстр. Я полагал сперва, что им вертят литовские магнаты, используя только как знамя своего мятежа против моего кузена Сигизмунда Польского. Однако пообщавшись понял, что он достаточно быстр умом и лишь кажется здоровенным увальнем.

— Для чего же тогда ты спровоцировал его вернуться сюда? — удивился Юхан. — Не расскажи ты ему о постриге московского царя в монахи, он, быть может, лишь к Рождеству узнал бы об этом.

— Моя ошибка, — признал король, — но тогда мой батюшка был нацелен на Литву. Он хотел заполучить её, и для этого я вёл переговоры с новоявленным королём Пруссии Сигизмундом. Но тот к сожалению оказался и после отречения Скопина и его отъезда верен союзному долгу и отказался поддержать наше вторжение в Литву. Даже прозрачно намекнул, что в стороне держаться не станет, и не только не даст вербовать наёмников в своих городах, но и прямо выступит на стороне Литвы.

— Поразительная верность, — покачал головой Юхан. — Тем удивительней для такого человека как прусский король.

— Ничего удивительного, — невесело усмехнулся Густав Адольф, выпив его вина, пока не остыло в бокале и Юхан не отстал от него. — Иоганн Сигизмунд, быть может, и продувная бестия, но понимает, без прочного союза с ослабленной Литвой его королевская корона ничего не стоит, несмотря на поддержку императора. Проглотив Литву, Швеция станет куда сильнее и я смогу диктовать свои условия на Балтике, чего бы ему, недавно захватившему Данциг и Эльблонг, очень не хотелось бы. Поэтому войну здесь, в Московии, надо закончить за одно лето, чтобы в следующем апреле идти на Литву.

— И для этого нет лучшего плацдарма нежели Плесков, — заметил Юхан.

— Всё хорошо в предложении этого Базилиуса Бутурлина, — вздохнул король, — кроме того, что и Гросснойштадт, мне тоже нужно брать под свою руку. Ведь если за мной, как предлагает Бутурлин, будет Плесков, то входящие в орбиту Гросснойштадта города и крепости отрежут меня от этого плацдарма, и от Литвы, если мне удастся ей завладеть.

— Всегда открыт путь с севера, — возразил на это Юхан, — со стороны Реваля,[1] оттуда удобно идти на Ригу, которая так и осталась польской и дальше в Литву.

— И оставить Гросснойштадт в тылу, — покачал головой Густав Адольф. — Но это дела будущие, сейчас ты убедил меня, что стоит дать этому Базилиусу Бутурлину шанс. Давай вместе продумаем и подготовим письмо для него. Текст должен содержать лишь намёки, никаких прямых обязательств с нашей стороны в нём быть не должно.

Юхану не впервой было работать королевским секретарём, наиболее секретные документы зачастую они составляли вместе, когда не было рядом мудрого Оксеншерны. И теперь Юхан бросил на короля взгляд, знакомый Густаву Адольфу едва ли не с первым дней их знакомства, в нём ясно читалось «Кого ты учишь, дружище». Слуга, не дожидаясь приказа, подал королю с Юханом перья, чернила и бумагу. А день спустя из Новгорода выехал Василий Бутурлин, прозванием Граня, якобы бежавший из шведского плена. В подкладку тёплого зипуна его было накрепко зашито письмо, составленное Густавом Адольфом и его верным наперсником Юханом Банером, адресованное псковским боярам.

[1] Шведское название города Таллин, который тогда входил в Шведское королевство