Противу други своя

Глава шестая Разговоры в пользу бедных

Отряд мой вырос несильно, князь Мосальский много народу с собой брать не стал. Но всё равно двигаться с прежней скоростью мы уже не могли. Князь Мосальский был уже немолод и ехать по-татарски исключительно верхом, да ещё и меняя уставших коней по дороге, просто не мог. Он расположился в просторных санях, запряжённых тройкой. Меня к себе звал, но я предпочёл оставаться в седле. Даже не из форсу, мои люди и без того знали меня как облупленного и за слабость бы это не приняли. Просто казалось, в санях ехать дольше, как только сам в них усядусь, так до весны самой будем в Рязань ехать.

За день добрались до села Клепикова, где и заночевали, заняв весь постоялый двор. Хозяин его повыгонял всех гостей, да те и сами были рады съехать, слишком уж велика была наша свита для такого небольшого постоялого двора. Я вообще удивился, что здесь был именно постоялый двор, а не просто съезжая изба, но за ужином князь Мосальский просветил меня.

— Клепиково, — сообщил он, доедая свою половину свежезажаренного для нас жирного индюка, — стоит на Касимовском тракте. Одной съезжей избой тут не обойдёшься, потому как до Рязани отсюда ровнёхонько единый дневной переход, что для конного, что для обоза купецкого. Что с Нижнего Новгорода, что из Казани ехать, а никак этого самого Клепикова не миновать. Вот и жируют тут на проходящих. Если б не вся наша смута, как пить дать, ещё один постоялый двор выстроили бы.

Покинули постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав, лишь выпили на большой чаре горячего взвара, чтобы ехалось теплей. Честно говоря, я едва не принял предложение князя Мосальского сесть к нему в сани. День выдался удивительно морозный, и выходя из протопленного постоялого двора на улицу, я нет-нет да и поглядывал на укрытого медвежьей полостью князя. Но решения не изменил и забрался в седло своего бахмата, который казалось с каждым днём становился всё лохматей, как будто обрастая шерстью, чтобы согреться. Никогда бы не подумал, что так бывает, хотя в конях разбираюсь слабо, тут меня всегда верные дворяне выручали, вроде того же Зенбулатова, который и цыгана барышника переспорить может.

К Рязани подъехали в сумерках. Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, мы проезжали шумный даже по вечернему времени Нижний посад. Здесь сани князя Мосальского еле протискивались по узким улочкам, а конным дворянам приходилось разгонять зевак плетьми, чтобы не лезли под копыта. Гоняли не из человеколюбия, а потому что если конь с человеком столкнётся, может и ноги себе поломать, а с жителя Нижнего посада не возьмёшь ничего, что бы компенсировало потерю коня. Так что плети в ход пускали без жалости.

Ворота Ипатьевской башни были открыты, но стрельцы уже готовились затворять их на ночь. Рядом лежали сваленные до поры кучей брёвна, которыми створки подопрут ночью, так оно надёжней.

— Кто такие будете? — остановил нас голова, выйдя вперёд вместе с несколькими крепкими стрельцами. У всех на плечах пищали, а руках подсошники, и подкрепление, скорее всего, появится быстро, если что не так пойдёт.

Голова был слишком важной фигурой, чтобы дежурить на воротах, видимо, из посада донесли, что едет кто-то важный, вот он сам и притопал, чтоб глянуть кого это на ночь глядя несёт. И был этим, видимо, сильно раздосадован, о чём говорил весь вид его.

— Князья Скопин-Шуйский и Мосальский, — как и прежде за нас речь держал Зенбулатов, так и оставшийся командиром всего отряда. Его старшинство приняли и люди Мосальского, просто потому, что их было меньше чем моих, так что они просто вынуждены были подчиниться. — До воеводы рязанского приехали.

— А грамотки у них есть? — тут же спросил голова.

— Дурья твоя башка, — заругался на него Зенбулатов, — это ж князья, они сами кому хошь какие хошь грамоты выпишут. Царя-то нету на Москве.

Тут стрелецкий голова вынужден был признать правоту моего дворянина. Пока нет царя, над князьями никто власти не имеет.

— Ну раз князья до нашего воеводы, — протянул тот в показной задумчивости, — тогда заезжайте, конечно. Я отряжу людей проводить вас. Он на Остроге проживает, рядом со слободой нашей.

И миновав ворота Ипатьевской башни, в сопровождении сильного отряда стрельцов, мы поехали по рязанским улицам к усадьбе Ляпунова. Сам голова, как только мы проехали ворота, тут же велел закрывать их за нами и заваливать брёвнами, и сам отправился верхом во главе отряда провожать нас к Ляпунову. Я заметил, что он носит не только пистолет за поясом, но и съезжую пищаль на ремне, и что-то подсказывало мне, обращаться с ними стрелецкий голова умеет достаточно хорошо и таскает с собой оружие не для форсу.

Ехали довольно долго, как мне кажется, потому что сани князя Мосальского не по всем улицам проехать могли. Дворянам теперь не было нужды браться за плети, тех немногих зевак, что попадались нам на пути, отгонял самый вид шагающих по улицам стрельцов. Стрельцы были злы, потому что явно хотели уже разойтись по домам, к натопленной печке да горячему ужину, а вовсе не топать по тёмным улицам в фонарями в руках и пищалями на плечах.

Ворота усадьбы были заперты, но внутри, наверное, уже знали, что к воеводе гости пожаловали, и даже знали, скорее всего, кто эти гости. Уверен, стрелецкий голова исхитрился отправить к Ляпунову лёгкого на ногу человека так, что мы и не заметили, и теперь воевода был готов к нашему визиту.

Так оно и оказалось. Стоило только нашего довольно большому отряду подъехать к усадьбе, как ворота её отворились, и сам Прокопий Ляпунов встречал нас едва ли не прямо в них. Его многочисленная челядь словно волки набросилась на дворян, помогая им выбраться из сёдел, тут же предлагали горячий взвар, сбитень и гретое пиво со сметаной. Стрельцов тоже вниманием не обошли, правда, пива не наливали, а как только они выпили по чарке, их тут же спровадили со двора. Да они и сами были рады поскорее вернуться в слободу. Нам же с князем Мосальским был особый почёт, хотя сперва вышел забавный казус. Князь Мосальский выбрался из саней и к нему подошёл сам воевода с распростёртыми объятьями, приветствовал ласково и уважительно. Ко мне же подошёл слуга, придержал стремя, пока я слезал с коня. Другой поднёс гретого пива как простому дворянину — в темноте при свете фонарей во мне князя не признали. Никто и не подумал, что князь может верхом ехать, а не в санях.

— Мне говорили, ты, князь Василий, с молодым Скопиным-Шуйским пожаловал, — удивился Ляпунов, — врали, выходит?

— Да нет, Прокопий, — ответил князь Мосальский. — Со мной молодой князь Скопин.

Я отдал опустевшую кружку гретого пива со сметаной слуге, привычным уже по литовским приключениям движением отёр верхнюю губу, хотя никаких усов у меня не было в помине — ещё во Владимире цирюльник побрил меня, и подошёл ближе к Ляпунову с Мосальским.

— Здесь я, воевода, — усмехнулся я, — пивом твоим со сметаной угощаюсь. Хорошее пиво.

Слуга, спутавший меня с простым дворянином, поспешил скрыться с глаз, но никто на него внимания не обращал. Казалось, все взгляды были прикованы ко мне.

— Рад видеть тебя, княже, — обратился ко мне Ляпунов. — Уж и не чаял, что свидимся после того как царь тебя в литовскую землю отправил.

— И я рад видеть тебя, воевода, — ответил я. — Дашь ты ли приют нам у себя в усадьбе? Не прогонишь лишь прочь в холод да мрак ночной?

— С чего решил ты, княже, что прогнать тебя могу? — удивился Ляпунов. — Ведь не ворог ты мне.

— Коли не ворог, — кивнул я, — так давай повечеряем, а утром поговорим обо всём.

Удивлённый Ляпунов пригласил нас к себе, и мы сели за накрытый стол. И это снова подтвердило мои подозрения о том, что воевода был готов к нашему визиту. Быть может, стрелецкий голова намеренно водил нас по городу, чтобы дать дворне Ляпунова как следует подготовиться.

Отужинали скромно, всем больше хотелось спать. В тепле разморило и на разговоры не тянуло вовсе. Видя это, Ляпунов и не пытался разговорить ни меня ни князя Мосальского, то и дело зевал вместе с нами, крестя рот. Напоследок выпили по чарке горячего мёду на сон грядущий, чтоб спалось крепче. В этом не было нужды, лично я спал как убитый, провалившись в сон, едва донеся голову до подушки.

Утром же Ляпунов сразу пригласил на завтрак, однако я принялся тянуть время. Разговор с ним обдумывал всю дорогу от Владимира до Рязани, однако и сейчас не решил окончательно что же говорить и как реагировать, если воевода снова предложит мне стать царём. Поступить как в прошлый раз я уже не могу — нет надо мной царя, даже такого, каким был дядюшка, хранить верность ему, постриженному, пускай и против воли, в монахи уже попросту глупо, а с глупцом никто дел иметь не станет. Но и сразу соглашаться нельзя, а потому вроде бы лучшая тактика — продолжать тянуть время и кивать на Земский собор, потому что теперь царя выбрать сама земля должна. Вот только как на это Ляпунов отреагирует, непонятно. Не уверен, что такая позиция может его понравиться. Он готов пойти за лидером, а я уже однажды оттолкнул его. К тому же, как ни крути, а рязанский воевода приложил руку к свержению моего дядюшки, пускай на Москве той самой рукой стал младший брат Захарий. Ляпуновы может захотят каких-то гарантий для себя, потому как слишком уж крепко повязаны сейчас с боярами, засевшими в Москве. Победителей быть может и не судят, но припомнить им после победы могут многое на том же самом Земском соборе, где не только царя выбирать всей землёй станем.

Поэтому-то, погружённый в подобные мысли, я потребовал сперва бадью горячей воды, вымыться до завтрака, а после цирюльника, чтоб побрил до волосы подровнял. Воды нагрели, и цирюльника нашли быстро. Ляпунов спешил поговорить со мной, потому что, как донёс мне Зенбулатов, конечно же, присутствовавший при моём мытье и бритье, князь Мосальский отказался говорить с ним без меня.

И вот вымытый, побритый и переодевшийся в чистое, я прошёл следом за слугами в просторные, но хорошо протопленные палаты, где уже всё накрыто было к завтраку.

Усевшись за стол, мы сперва только ели, как оно и должно, чтобы после ничто не отвлекало от разговоров. Когда же все насытились, на столе оставили только несколько завёрнутых в тёплые полотенца кувшинов со сбитнем, гретым пивом и мёдом, начались те самые разговоры, ради которых мы с князем Мосальским и приехали в Рязань.

— А скажи, Прокопий, — обратился я к нему, — какие у тебя вести с Москвы? Что нынче делается на стольном граде Святой Руси?

— Смутно там и скверно, — не стал ходить вокруг да около Ляпунов. — Семь голов глядят в разные стороны да ещё и куснуть друг дружку норовят побольнее. Кто сам в цари метит, кто на свейскую сторону смотрит и зовёт оттуда нам царя, чтоб будто новый Рюрик пришёл царствовать и всем владети.

— Но ведь войско против Делагарди, что из Новгорода идёт к Москве, собрано, — удивился, скорее показно, я. — А ты говоришь кто-то на Русь нового Рюрика звать желает.

— И собрано, — кивнул Ляпунов, — и идёт уже к Торжку, там хотят бой дать свейскому воеводе, чтоб до Твери добраться не сумел.

— Откуда ведаешь про то? — теперь уже совсем не показно удивился я.

— Захарка в войске том воеводой над рязанскими дворянами, — ответил Ляпунов. — Их ведь не всех распустили после Коломенского побоища, иные остались с моим меньшим братом на Москве. Вот и пошли теперь к Твери да Торжку, навстречу свейскому войску.

— И велико ли то войско? — заинтересовался князь Мосальский.

— Достаточно, — уклончиво ответил Ляпунов. — Заруцкий-атаман туда из Коломны казаков привёл. Князь Трубецкой, что нынче всем стрельцам голова, приказы московские да свои, с которыми под Коломенским был, ведёт. Дворяне собрались, потому как Боярская дума приговорила платить по десяти рублей всякому, кто на коне да с саблей придёт и по пятнадцати кому, кто в броне хоть какой-то, а тому, кто конно, бронно да оружно, как при Грозном должно было на смотр являться, прибудет, платить по двадцать пять рублей.

Растрясли бояре свои мошны ради общего дела. Пускай и семь голов да умом ни одна не обделена, когда надо могут и все в одну сторону глядеть и одним голосом петь.

— А всё равно не побьют они свеев, — решительно заявил я. — Хотя б втрое войско боярское было больше свейского.

— И коли их свеи побьют, — согласился Ляпунов, тоже не слишком веривший в победу московского войска, — так дорога на Москву открыта будет. Заходи и бери. У них наряд добрый, да и в Твери взять ещё могут, Москве не выстоять.

— Не в наряде сила свейская, — покачал головой князь Мосальский, — но в том, что в самой Москве единства нет. Как только Бутурлина побьют, бояре промеж собой перегрызутся совсем, и те, кто за приглашение королевича свейского на престол русский, верх возьмут. Не придётся наряд под стены московские свеям тащить, им ворота и так откроют да хлебом-солью встретят.

— Тогда пропала Москва, — заключил Ляпунов. — И что же, княже, — обратился он нарочито ко мне, — делать думаешь? Спасать Москву? Рванёшь со своим двором наперехват Бутурлину?

Если пытаться предотвратить, что вряд ли получится сделать, или же выиграть, что просто невозможно, битву, то и правда нужно лететь по-татарски с парой заводных коней, чтоб поспеть к Торжку. Да и то можно опоздать, несмотря на дикую спешку. До Торжка дней пять верхами, это если не отдыхать вовсе, а так и вся неделя полная выйдет. Пока поскачу, битва точно начнётся, а помочь выиграть её я никак не могу, даже имея всю полноту власти, которой мне не видать. Я не чудотворец и никогда прежде не доводилось мне сражаться против настоящей европейской армии, как у Делагарди. Если с поляками я уже примерно знаю как воевать, понимаю сильные и слабые их стороны, то шведы для меня — полнейшая загадка, разгадывать её, конечно, придётся, да только сколько это будет стоить крови, я даже думать не хотел. Слишком уж много получалось.

— Не спасти уже Бутурлина, — покачал головой я, — так что не побегу я под Торжок. Нужно силу собирать против свеев, да бить по ним ею так, чтоб до самого Стокгольма звон пошёл.

— И кто с тобой пойдёт на свеев? — заинтересовался Ляпунов.

— Я со своим войском, — вместо меня ответил князь Мосальский, — да владимирский воевода чрез меня передаёт, что владимирские служилые люди пойдут по зову князя Скопина.

— И ещё Смоленск с нами, — добавил я. — Шеин людей обещал поднять по первому зову.

— Людей у вас довольно, — кивнул Ляпунов, — да только кормить их чем будете? Как снаряжать? И станете ли платить тем, кто придёт со своей справой, как бояре московские?

Вот тут было сложнее всего. Потому что денег-то как раз у нас и не было. Воеводы могли собрать людей да кинуть клич купцам и прочим денежным мешкам, чтобы поделились и дали денег на нужды войска. А дадут ли те, бог весть, могут ведь и зажать деньгу, с них станется. Купцам при любой власти неплохо живётся, торговля идёт, несмотря ни на что. У московских бояр достаточно денег, чтобы набирать войско и какое-то время платить ему, особенно если скинутся все, мы же и близко не располагаем суммами, которые могли бы понадобиться. По опыту похода к Смоленску и обратно, и особенно войны в Литве, я слишком хорошо знаю, как много денег нужно, чтобы эту самую войну вести.

— Платить нам пока нечем, — признал я.

— Тогда и говорить нам не о чем, — рассмеялся Ляпунов. — Что толку воздух сотрясать, когда ничего из наших слов делом не станет.

Правда в его словах была горькая, обидная, но, к сожалению, неопровержимая. Без денег ничего у нас не выйдет. И деньги эти придётся где-то брать.

Со школы ещё я помнил, что в смутное время были ополчения, их было два, первое — не слишком удачное, а вот второе взяло Москву и благодаря ему на трон посадили Михаила Романова. И ополчение то, второе, удачное, собирали в Нижнем Новгороде, а раз так, не стоит ли повторить этот опыт. Ведь Нижний, как подсказывала память князя Скопина, город богатейший, и к тому же от всей смуты не пострадавший. Не добрались туда ни ляхи, ни свеи, ни даже войска самозванца. К тому же это, считай, ворота Сибири, откуда по весне придёт новая меховая казна, и куда она отправится, решится именно в Нижнем Новгороде.

— Ополчение собирать надо, — решительно заявил я. — Земские отряды, — подсказала память князя Скопина. — Чтоб не Рязань, Владимир или князья выставляли своих людей, но вся земля. И всей землёй русской идти после не свеев.

— Говорили про тебя, княже, — уважительно произнёс Ляпунов, — что с юных лет у тебя многолетний разум. Не верил прежде, думал, льстят, теперь же вижу, нет, не льстя то, но правда. Всей землёй Русь Святая кого угодно побьёт, хоть ляха, хоть свея.

— Там же станем набирать и посошную рать, — добавил я, — и натаскивать из них пешцев с долгими списами, потому как со свейским войском только с ними бороться можно. Надо искать тех, кто в войске моём на Смоленск ходил да под Коломенским после дрался, они сумеют выучить остальных. Да немцев служилых, какие ни есть, собирать, чтоб ту же науку преподавали посохе.

— То уже на месте решать будешь, княже, — рассмеялся, но уже как-то уважительно, Ляпунов. — Ежели купчины нижегородские приговорят дать деньгу.

— А ты что же, Прокопий? — спросил у него князь Мосальский. — Людей скликать станешь, коли земля поднимется?

— Коли поднимется, — кивнул Ляпунов, — да деньги будут, да фураж, да корм, тогда подниму. Рязанские люди уже за так повоевали за царя Василия. Под Смоленск ходили, в Коломенском кровушки пролили, а получили за то шиш да кумыш. Без денег не собрать мне рязанских дворян на войну.

Что ж, уговаривать его и спорить бесполезно. Без денег никакой войны не будет, а значит надо их добывать. Для чего придётся отправиться дальше, теперь уже в Нижний Новгород. Вот там-то и станет ясно, быть мне новым спасителем Русского царства, о котором говорили Мосальский с Измайловым, или же кану я в безвестности, потому что нижегородское купечество не даст денег на войну. А ведь могут толстосумы и не дать, с них станется. Это я понимал и без помощи памяти князя Скопина.

— Тогда, — поднялся из-за стола, — выходит уже загостился я у тебя, Прокопий. Пора снова в дорогу.

Но прежде чем мы покинули палаты, где потчевал нас рязанский воевода, двери распахнулись, и через порог буквально перелетел дворянин в порванном да пожжённом порохом кафтане. Лицо его черно было от усталости и порохового дыма, который он не успел ещё смыть.

— Пять дней скакал я к тебе, брате, — заявил он, и только тогда я признал в нём Захария Ляпунова, — с седла не слезал, ел-пил прямо на коне. И весть тебе принёс скорбную. Войско Бутурлина разбито под Торжком. Не было битвы, разбежались дворяне да казаки, как только свеи на них всею силой ударили. Рязанцев наших побили, но многие ушли, сейчас домой ворочаются, кто в полон не угодил. Собинный дружок твой, князь, — обратился он уже ко мне, сразу узнав, — к Москве идёт. Не сегодня — завтра в Кремле будет.

Всё к тому и шло, поэтому я ничуть не удивился скорбным вестям, принесённым Захарием Ляпуновым. Тем больше у меня поводов поскорее покинуть Рязань, ведь как ни крути, а именно он, как говорят, ногой распахнул двери в царские палаты и притащил царя Василию на насильственный постриг. Поэтому я должен свести с ним счёты, иначе не поймут. Но делать этого нельзя, особенно в Рязани, где воеводой его старший брат Прокопий. Поэтому нужно ещё до обеда покинуть Рязань, а куда ехать я уже определился.

Определённость вообще подтолкнула к новым действиям. На душе стало легко как перед битвой, когда уже все выборы сделаны и осталось лишь претворить свои решения в жизнь, а там уж как Господь рассудит. Вот и теперь я знал куда ехать и что там делать, а определиться с этим порой сложнее всего.

Поэтому довольно холодно и скоро распрощавшись с рязанским воеводой, мы покинули город и отправились на северо-восток в Нижний Новгород, туда, где деньги.