Противу други своя

* * *

Они встретились в Торжке. В гуляй-городе все были на виду, и потому все трое, не сговариваясь, покинули его, собравшись не в воеводской избе, где на них вполне могли наткнуться казаки Заруцкого, шатавшиеся по Торжку без дела, но в богатом купеческом доме. Хозяин его был только рад дать ненадолго приют сразу трём князьям да ещё и воеводам «царя Дмитрия». Насколько сам купец был верен этому царю, большой вопрос, однако на словах он был самым преданным холопом чудом спасшегося сына Иоанна Грозного. Да и принял у себя воевод ласково, накормил досыта, хотя в разорённом Торжке, особенно после того как округу заняли сразу три войска, с едой было туговато, и сразу после трапезы оставил дорогих гостей в покое. Они поднялись в небольшую горницу, где их вряд ли кто мог подслушать, правда, для верности перед дверью поставили урядника с парой стрельцов, просто на всякий случай. Бережёного как известно и Господь-Бог бережёт.

— Надобно, — первым взял слово Хованский, — как Заруцкий говорил уходить к Москве. Тверь нам ворота, быть может, и не откроет, если что мимо неё пройдём, самым скорым ходом, каким сможем, и к самой Москве выйдем. Осадим Делагарди в Кремле.

— С чего ты взял, Иван, — спросил у него Трубецкой, — что выйдет осадить его? А ну как Москва не откроет ворота нашему царю? Это нам с тобой он царь, а для них, — он сделал неопределённый жест, как будто указывая в сторону Москвы, — вор ещё один. Второй вон только до Тушина дошёл и там встал, покуда его не погнали оттуда. И мы можем дальше не пройти. Нет у нас наряда, чтоб стены московские ломать.

— Ты, Иван, — поддержал Трубецкого Роща-Долгоруков, — вроде как с нами, а на деле что же, за Заруцкого с его казаками да за вора стоять решил до конца?

— Вора, — прищурившись, глянул тому в глаза в Хованский, — а не ты ли ему под Гдовом после битвы крест целовал и царём истинным звал? Много ли времени с тех пор прошло, Григорий? А он тебе уже снова вор.

— Вор — не вор, — пожал плечами, пытаясь замять свою промашку Долгоруков, — да только прав князь Дмитрий, Заруцкий из него казацкого царя лепит, а нужен ли нам казацкий царь? Какая нам выгода с такого царя? Или всем предлагаешь показачиться скопом?

— Понимаю я тебя, Иван, — проникновенно проговорил Трубецкой. — Псков, даже если мы уйдём, будет и дальше стоять за царя Дмитрия, и деньги все, что бояре псковские собирают и шлют, достанутся Заруцкому. Нечем тебе будет платить своим детям боярским, как нынче и князю Григорию. А в ополчении же нам вряд ли положат ту же деньгу платить, как ратникам, что с самого Нижнего Новгорода вышли.

— Пока они там торчали мы уже свея били! — без особой нужды напомнил всем Долгоруков, который и в самом деле в последнее время испытывал сильную нужду, потому как из Вологды денег не слали и платить детям боярским как прежде он уже не мог. — Под Гдовом и после.

— Мы тогда били, — пожал плечами Хованский, — да не добили. Теперь пришёл их черёд.

— Что-то не вижу я чтобы бой закончился иначе чем под Гдовом, — решительно заявил Долгоруков. — Отошли все в свои станы и сидим там, ждём не пойми чего.

— Свейский воевода, — предположил Трубецкой, — может на подмогу из Новгорода надеется. Вдруг король его уже пришёл со всем войском да и спешит к нему на выручку.

— А нам чего ждать? — спросил у него Долгоруков. — Мне и самому не по душе идти на поклон к Скопину, я против него ещё в Нижнем был, когда на Совете всея земли старшего воеводу для ополчения выбирали. Да только нет у нас выбора. Мало нас, чтобы самим силой быть. Надо теперь сговариваться с теми, за кем сила. К свеям идти душа не лежит, верно, князь Иван? — припомнил он Хованскому недолгую службу свейскому королю. — Потому одна дорога нам теперь, в ополчение к Скопину. Надобно только условия для себя выговорить получше.

— А для этого, — нагнулся вперёд, приблизив лицо к лицам остальных, Трубецкой, — не с пустыми руками переходить в ополчение надобно.

— Что ты такое задумал, Дмитрий? — поинтересовался у него, также понизив голос до заговорщицкого шёпота, Хованский.

И Трубецкой принялся подробно излагать двум другим воеводам свой замысел. Когда же закончил, оба только головами покачали. Не особенно он им по душе пришёлся, да только выбор у них и правда невелик.

Солнце ещё не успело начать клониться к закату, как в воеводской избе Торжка, собрались те же трое воевод, а с ними атаман Заруцкий и сам «царь Дмитрий Иоаннович». Тот как на встрече со Скопиным и воеводами ополчения оделся натурально казак казаком и стоя рядом с Заруцким выглядел прямо как кошевой атаман или даже гетман, ведь одежда его была куда богаче и обильней украшена золотым и серебряным шитьём.

— Долго вас ждать пришлось, князья-воеводы, — глянул как будто разом на всех троих Заруцкий.

— У нас дела есть, — отрезал Трубецкой, — потому и задержались. Люди не вольные, как казаки, долг у нас есть перед государем, а не одни только вольности.

Заруцкий проглотил это почти прямое оскорбление. Сейчас, когда силы их были явно не равны неприятельским, несмотря даже на то, что свеи и ополчение Скопина вряд ли станут действовать сообща, ссориться нет смысла, нужно самим вместе держаться. И главное опорой земским отрядам был и остаётся законный царь, чудом спасшийся Дмитрий Иоаннович.

— Собрались мы тут, — вступил он сам в разговор, чего прежде себе не позволял, — чтобы решить, как дать отпор врагу, а не чтоб ссориться меж собою. Покуда Торжок за нами, мы сумеем продержаться до подхода свейского короля. А как тот придёт из Новгорода, тогда Скопин иначе запоёт, сам ко мне на поклон явится.

В этом у воевод были сильные сомнения. Особенно в той части, которая касалась ожидания подхода свейского короля. Не сможет разорённый ещё ляхами Торжок и округа его, где кто только не прошёлся за последние годы, прокормить целых три войска, стоящих друг против друга. Запасов из-за ляшского разорения в самом Торжке, считай, не был вовсе, нужно слать людей аж под Тверь, та же не признала ни Совета всея земли ни «царя Дмитрия», так что в её округе припасы да фураж придётся силой брать. А это не добавит популярности земским отрядам «природного царя».

Но ничего из этих резонов ни Трубецкой, говоривший, обыкновенно, от имени сразу всех князей-воевод, ни остальные высказывать не стали. Не для того собрались они в воеводской избе, чтобы долгие разговоры разговаривать.

— Чего молчите, воеводы мои? — спросил у них «царь Дмитрий». — Ежели согласны со мной, так хоть головами кивните.

Он не сразу понял, что происходит, даже когда за дверями палаты, где они собрались, послышались шум и возня. А вот опытный атаман Заруцкий почуял всё сразу, и первым делом закрыл собой казацкого царя. Встал между ним и воеводами, дёрнув из-за пояса пистолю, которую держал там всегда заряженной. Да и вторая при нём была, но пока хвататься за неё атаман не стал, придёт и для неё время — уж в этом-то он был уверен.

— А ну стоять, собацкие дети! — рявкнул он, вскидывая пистолю и направляя её ствол сразу на всех воевод.

— Один пистолет у тебя, атаман, — ответил ему Трубецкой, как и остальные князья тоже державший в руках заряженное оружие, — а у нас три. Да и сейчас казачков твоих вяжут, а которые сопротивляются, тех рубят без жалости. Скоро здесь будет достаточно людей, чтобы и вас с вором повязать.

— Так царь тебе снова вор, — усмехнулся Заруцкий. — Быстро же ты сторону меняешь, князь Дмитрий.

Тут опомнился и сам «царь Дмитрий». Человек он оказался не робкого десятка, в недавней битве сам повёл в атаку казаков и детей боярских и рубился со свеями не хуже других. Богатые и крепкие доспехи его были хорошо посечены в том бою, а сабля напилась вражьей крови. Казацкий царь, как именовал его Заруцкий, и сам выхватил пистолю и направил на воевод.

— Предали меня, — сквозь зубы процедил он. — Крест целовали, да только грош цена слову вашему! Будьте же вы прокляты, воры и предатели, на веки вечные и весь род ваш до двенадцатого колена!

И он плюнул под ноги князьям. А после выпалил, не целясь из пистоли. Тут же пальнул и Заруцкий, отчего просторную палату затянуло пороховым дымом. И стрелять они начали вовремя. Дверь за спинами воевод распахнулась и в палаты ввалились дети боярские в крепких бронях и с саблями в руках.

— Живыми! — надсаживал глотку Трубецкой. — Живыми брать! Вора особенно!

Но не тут-то было. Живыми даваться ни Заруцкий ни казацкий царь не пожелали. Отрезанные от дверей оба отшвырнули пистоли и выхватили вторые — благо у обоих они были заряжены, но не стали кидаться с ними да с саблями напролом.

— К окну! — крикнул Заруцкий. — Прыгай за мной в красное[1] окно, государь!

И первым всем весом навалился, выдавливая раму и бычий пузырь, которым окно было затянуто. Не впервой было атаману да и «царю Дмитрию» через окно покидать дом, приходилось и раньше так удирать. Оба довольно ловко приземлились, хотя прыгать пришлось со второго этажа, ни один не упал, ничего не сломал себе и даже не потянул.

— К коням, государь, — подтолкнул «царя Дмитрия» Заруцкий. — Успеем ещё вырваться из города вместе с казаками.

На бегу же атаман принялся скликать всех казаков, чтобы могли его услышать.

— Беда, браты! — орал он во всю лужёную глотку. — Беда! Предали нас дворяне! Продали царя! Кто слышит меня, уходи из Торжка! За государем!

Вскочив на первых попавшихся коней, «царь Дмитрий» и атаман Иван Заруцкий пустили их галопом, и плевать если кто под копыта попадётся. Сейчас важнее всего спастись!

Князья же вместе с детьми боярскими, расправившимися с казаками, выскочили на крыльцо воеводской избы. Но было слишком поздно, казацкий атаман вместе с казацким царём уже мчались к воротам и остановить их в городе, где вот-вот начнётся свара между казаками и дворянами, уже вряд ли получится.

[1] Косящатые (красные) окна — окна с рамой (косяками) и застеклённым переплётом