Противу други своя

Глава третья По зову сердца

На Шуйскую-Смоленскую икону Божией Матери,[1] помолившись, мы покинули Смоленск. До этого отправиться в путь мешали проливные дожди, из-за них мы застряли в городе почти на неделю. После, наконец, начались первые заморозки и дороги стали вполне проходимы, однако я подождал ещё, чтобы застать тот самый день в Смоленске и нормально помолиться, а не искать часовню. Быть может, это взыграли остатки личности князя Скопина, сам-то я прежде не был религиозен, хотя и крещён в младенчестве, как обычно стараниями верующей бабушки. Однако противиться своим желаниям не стал, один день не особенно решает, и с лёгкой душой распрощался с воеводой Шеиным.

— Помогай тебе Господь, — напутствовал меня Шеин. — Надеюсь, в Суздале тебя вразумят.

Я кивнул ему, ничего не говоря, мы уже попрощались и оставлять за собой последнее слово не хотелось. Отряд отправился дальше навстречу встающему из-за горизонта, но уже почти совсем не греющему солнцу.

Дорога до Суздаля прошла спокойно. Вблизи к Москве, несмотря на рассказанное Шеиным, даже шиши не лютовали, или же опасались связываться с пускай и немногочисленным, но хорошо вооружённым отрядом. Мы ехали прямо как казаки, со съезжими пищалями, саблями и при пистолетах. Всё оружие на виду и дотянуться до него можно в считанные мгновения. Попытайся напасть на нас разбойники даже вдвое большим числом мы прежде огненным боем бы их проредили так, что количество сровнялось, прежде чем дошло бы до стали. Так что, наверное, даже сильные шайки бандитов, промышляющих на большой дороге и разбойных казаков обходили нас стороной. Опять же при нас никакого товара в обозе нет, так что взять можно только трофей с тел да с коней, а такой прибыток крови пролитой может и не стоить. Особенно если в бою большая часть шайки поляжет.

Ночевали в знакомых по дороге в Литву съезжих избах и на постоялых дворах. Принимали нас ласково, видели, что деньга водится, а потому и горячее пиво и сбитень всегда находились и закуски самолучшие. Обмануть и обсчитать то и дело норовили, но с Зенбулатовым, как говорится, где сядешь, там и слезешь. Однажды он даже за нож взялся, когда особенно ушлый владелец постоялого двора сильно недодал ему.

— Ай, татарва, — хитро подмигнул он Зенбулатову, — Аллах твой не выдаст, свинья не съест. Ты ж с хозяина своего, поди, тож копеечку имеешь, так поделись со мной православным.

Тут Алферия, что называется, задело за живое. Не был он достаточно ревностен в вере, и как уже говорил я, часто в урочное для намаза время поворачивался лицом к востоку и шептал беззвучно молитвы, однако и в церковь ходил, и исповедовался, и причастие принимал. Татарин распахнул на груди кафтан и извлёк из-под нательной рубахи серебряный крестик на гайтане. А после стремительным движением выдернул левой рукой из поясных ножен короткий нож и всадил его столешницу, разделявшую его и хитрого хозяина постоялого двора. Да так ловко, что клинок вошёл меж растопыренных пальцев. Обоим ясно было, захоти Зенбулатов и легко отсёк бы любой из пальцев или же проткнул ладонь, оставив навсегда правую руку хозяина постоялого двора изуродованной, разом обратив его в немощного калеку.

— Ишь какой… — только и просипел тот, тут же найдя деньги на сдачу, лишь бы бешеный крещёный татарин поскорее убрался.

Дорогой лишь одно было приключение, и то в большой деревне Подол, принадлежавшей Данилову монастырю. Близ него совсем молодой ещё князь Скопин бил воровских людей Ивана Болотникова на реке Пахре. Теперь же, когда подъезжали к селу, наш отряд остановили не монастырские ратники и даже не казаки, но удивительно смотревшиеся в своём платье иноземцы. Предводительствовал ими молодой человек с густой бородой и широкой улыбкой на дружелюбном лице. Правда, внешность его меня ничуть не обманывала, слишком уж хорошо помнил я фельдкапитана ландскнехтов Аламара, тоже молодого и со смешным носом-картошкой, но душегубца первостатейного, отлично показавшего себя в войне с Жигимонтом.

— Тино Колладо, к вашим услугам, — поклонился он. Акцента его в немецкой речи я не узнал.

Стоявший рядом толмач в рясе, но судя по юному лицу и жиденьким усам и бороде, послушник, тут же перевёл.

— Передай ему, — ответил Зенбулатов, — что князь Скопин-Шуйский в селе остановиться желает на ночь. А после путь продолжит.

— А куда держит путь князь? — поинтересовался улыбчивый ландскнехт.

Я подъехал к Зенбулатову и велел сказать, что побеседуем на постоялом дворе, как и положено, а не у рогатки при въезде в село.

— А прошу извинения у вашей светлости князя, — снова поклонился мне наёмник, — однако не имею возможности допустить вас в село, потому что без подорожной не велено никого пускать.

— И о подорожной побеседуете с князем на постоялом дворе, — ответил уже без моей подсказки Зенбулатов.

Драться с нами, пытаясь не пустить отряд в село, наёмник по имени Тино Колладо явно не горел желанием. Мы не были похожи на голодранцев, готовых обобрать всё на своём пути, однако выглядели достаточно опасными, чтобы связываться с нами. Побить может и побьёшь, но крови это будет стоить немало, а прибытку никакого. К тому же обходились мы с ним вежливо и агрессии прямо не проявляли.

— Грегорио, — велел он тощему малому в лёгкой кирасе, — оставайся с камарадой[2] здесь, а на постоялый двор пришли Михаэля с его людьми.

Десятник Грегорио, а судя по количеству людей в его камараде это был десяток, отправил одного куда-то в село. Говорил он на незнакомом ни мне ни князю Скопину языке, хотя как мне показалось это был испанский.

Мы проехали следом за пешим командиром наёмников и толмачом-послушником к постоялому двору. Там я велел Зенбулатову устраиваться, а сам уселся с Тино Колладо за лучший стол.

— Ты ступай, — бросил монашку, — я и без тебя с немцем поговорить смогу.

Тот послушно и как мне показалось с облегчением кивнул и поспешил покинуть постоялый двор.

— Вы говорите по-немецки, князь? — тут же поинтересовался у меня Тино Колладо, прежде чем послушник успел отойти от нашего стола.

— Свободно, — кивнул я. — Вы командуете ландскнехтами в этом селе?

— Имею несчастье, — ответил он. — Ношу чин альфереза,[3] что-то вроде вашего сотенного головы, только руковожу полусотней отборных негодяев со всей Испании.

— Далеко вас занесло от родного порога, — покачал головой я.

— Об этом целый роман можно написать, — усмехнулся Тино Колладо, — выйдет получше и поинтересней, чем у Сервантеса.

— И кому вы служите на русской земле? — поинтересовался я.

— Уже и сам не знаю, — честно признался он. — Прежде служили московскому царю, но я так и не понял какому именно. После сражения под Москвой, где нас славно побили, и от нашего полка остались рожки да ножки, а наниматели наши смазали пятки маслом и сбежали к себе в Польшу, нас взял под опеку генерал Делагарди. Вот только мои парни не захотели служить еретику, и наотрез отказались от его предложения. Денег на обратный путь у нас не было, и пришлось оставаться здесь. При монастыре мы всегда сыты и даже деньги иногда перепадают, всё же попы люди хотя и прижимистые, но достаточно умны, чтобы понимать, солдат служит не за харчи, а за серебро. Мы охраняем сёла, принадлежащие монастырю, и копим деньги на обратную дорогу. Правда, уже добрая треть моих парней перешла в вашу веру и переженились на местных девицах, но всё же, думаю, нам удастся покинуть ваши земли. Я скучаю по Кастилии, как и многие из моих людей, здешний климат нам не подходит. Люди болеют от холода и сырости.

— А о какой подорожной вы толковали? — удивился я. — Раз служите монастырю и не ведаете даже, кто теперь царь на Москве?

— Да любая бумага хороша была бы, — развёл руками командир наёмников. — Ими монах-толмач ведает, он бы и сказал, можно вас пускать или нет.

Выходит, я верно поступил, спровадив послушника. Однако теперь стоит ждать гостей из монастыря, вот только быть может не надо дожидаться их, а просто уехать раньше. Пока я не готов вести беседы ни с кем, так что лучше как можно скорее покинуть Подол.

— Вы не станете задерживать нас, — осторожно поинтересовался я у командира наёмников, — несмотря на отсутствие подорожной?

— Я же говорил, — усмехнулся он, в бороде сверкнули крепкие белые зубы, — бумагами занимаются люди из монастыря. Да и если уж вы вошли в село, так лучше вас поскорее спровадить.

Подол мы покинули на следующее утро ещё до света. Здесь с ушлым хозяином постоялого двора Зенбулатов даже ругаться не стал, потому что я загодя велел ему платить сколько сказано, лишь бы поскорее покинуть село.

В Павлове чьи жители сперва поклонились второму вору, но после одумались и помогали моему войску в деле у села Дубова, мы провели ночь спокойно. Тут меня знали, ведь многие ходили с нами воевать Сапегу под Троице-Сергиев монастырь, поэтому даже на постоялом дворе денег не взяли. Хозяин его был так рад принимать у себя спасителя монастыря, что готов был растрезвонить об этом на всю округу, и лишь мой приказ не делать этого остановил его. Он был обижен, когда я покинул его постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав. Правда, Зенбулатов не преминул набить перемётные сумы едва ли не всех коней снедью, которой задарили нас жители Павлова во главе с тем же хозяином постоялого двора.

Дальше проехали без остановок до самого Сельца, что на окраине Суздаля. Там и заночевали в съезжей избе. Собственно, вокруг неё-то то Сельцо и выросло, больше походя не на село, а на слободу, где жили и работали люди едва ли не всех обслуживающих путников профессий. Шорники, кузнецы-подковники (как оказалось утром оба они были татарами, хотя Зенбулатов в одном заподозрил цыгана), колёсники. Все без кого порой не обойтись в дороге никак. Даже банька с гулящими девками была, на что намекнул Зенбулатову хозяин постоялого двора, предложив подобрать для меня девицу самолучшую. За что едва не схлопотал от татарина по мордам.

Мне до всего этого не было дела. Я едва мог усидеть на месте. До родных было так близко, рукой подать, но ворота Покровского монастыря, где спрятал их князь Иван-Пуговка, о чьей судьбе не знал ни Сапега в Литве, ни Шеин в Смоленске, были закрыты на ночь, и увидеться с матерью и женой, а ещё и с дитём своим, которого и не видал-то никогда прежде, я смогу только завтра.

Стоит ли говорить, что ночью не смог сомкнуть глаз и промаялся до первого света. А как только солнце начало подниматься из-за горизонта, тут же велел Зенбулатову собираться. Однако эмоции не полностью поглотили меня, я помнил и о деле. Мне нужно не только увидеться с родными, впервые подержать на руках ребёнка, но и очень хотелось бы узнать, что сталось с третьим из братьев Шуйских, князем Иваном, прозванным Пуговкой. Друзьями мы с ним не были, конечно, но смерти я ему не желал да и такой союзник мне бы пригодился.

Едва колокола пробили заутреню, как мы уже были перед воротами монастыря. Я едва сам не кинулся колотить в них, однако вовремя спохватился. Да и Зенбулатов отправил человека, чтобы переговорил с привратницей. Та отвечала через окошко в крепких воротах, разговор их не затянулся, и прежде чем мой дворянин вернулся к отряду ворота отворились.

— Внутрь сказали пустят только князя, — сообщил дворянин, говоривший с привратницей, — нам велено снаружи ожидать.

— Возвращайтесь в Сельцо, — велел я Зенбулатову. — Жди меня, как вернусь, расскажешь, какие вести люди принесли.

Очень надеюсь, что отправленные на разведку в город мои дворяне узнают где сейчас князь Иван Пуговка, да и вообще побольше разузнают обо всём, что происходит в Москве и ближних окрестностях. Всё же здесь народ побольше может знать, нежели в Смоленске.

Оставив коня на попечении старого деда-конюха, я прошёл следом за встречавшей уже меня монахиней с лицом суровой святой с византийских икон. Проводила она меня в небольшую горницу, где инокини, послушницы и простые трудницы встречались с родными и близкими, если у них было такое желание. Не сказав ни слова, монахиня с суровым лицом вышла, оставив меня одного. Правда, в одиночестве я пробыл недолго. Ещё до того как колокола пробили первый час[1] в горницу вошли моя жена вместе с мамой и пожилой монахиней, которая, скорее всего, была игуменьей.

Я встал и поклонился им, но взгляд мой был прикован к завёрнутому одеяло свёртку, что держала на руках Александра.

— Подойди же, князь, — первой нарушила молчание игуменья, — погляди на дитя своё.

Я увидел на лице жены печаль и не мог понять откуда она. Когда игуменья заговорила со мной, Александра как будто вздрогнула и ребёнок у неё на руках заворочался, почувствовав её страх.

Больного родила что ли, тут же пронеслось в голове. Я уже и сам не рад был, что приехал, оставаться в неведении иногда проще. Но теперь уже отступать некуда, как в бою, надо идти вперёд. Как на гусарские хоругви под Варшавой. И я прошёл разделявшие наш четыре шага и сперва посмотрел на свёрток, а после чуть дрогнувшей рукой принял его у Александры. Супруга моя отвернула край одеяла и на меня тут же уставились два внимательных глаза. Глаза моего ребёнка. И тут я понял, чего стеснялась и чего боялась Александра. Даже в таком малом возрасте, в каком пребывало моё дитя, нельзя было перепутать — это была девочка.

— Девица значит, — произнёс я. — Девка у нас, Александра.

Жена едва не отшатнулась от меня, страх на её лице живо напомнил мне о первой моей встрече с нею после того как я оказался в теле умершего (а может и нет) князя Скопина.

— Коза мелкая, — кажется, с такой любовью я не говорил ни о ком. — Козочка наша, Александра.

— Так ты… — голос у Александры перехватило. — Ты не сердишься, Скопушка? Что девицу тебе родила, а не сына-наследника…

Наверное, она хотела сказала что-то вроде «…как Васятка был», но то ли горло снова перехватило, то ли сил не нашлось на горькие слова. Да оно и к лучшему.

— За что мне сердиться на тебя, Александра, — с той же нежностью, что и дочери, сказал я ей, — ведь дочка, что благая весть для ратного человека. Раз не сын родился, значит, войне конец скоро. Во время войны сыновей чаще Господь посылает, чтобы заместо убитых мужей да братьев были.

— Суеверие се, — строгим, но не суровым голосом, выговорила мне игуменья.

Я кивнул ей вместо ответа, кланяться не рискнул с дитём на руках.

— Да присядьте уже, — теперь в строгом голосе игуменьи слышались едва ли не весёлые нотки, будто пыталась она показать строгость любимым, но малость неразумным чадам своим. — Уроните ещё дитя.

Мы расселись на лавках, и я принялся качать девочку, а она внимательно глядела на меня. А после вдруг умное личико её скуксилось и она заревела.

— Кормилице нести пора, — вздохнула мама. — Александра, давай дитя, я отнесу с позволения матери-игуменьи. А ты тут с Михаилом поговоришь.

Не без жалости я отдал плачущую девочку маме, и та оставила нас. Она несла сверток с моей дочкой осторожно, будто величайшую драгоценность, какой девочка для всех нас была. Пока шла, начала что-то приговаривать, чтобы успокоить плачущую внучку. И тут она ничем не отличалась от других бабушек, пускай и была дочерью князя Татева, стольника и воеводы, сейчас она точно так же как любая бабушка ворковала над любимой внучкой.

— Крестили уже? — поинтересовался я, и тут же понял, какую глупость сморозил. Быстро крестили только хворых деток.

— Здоровьечко её в порядке, — ответила Александра, — нет в том нужды. Тебя ждали. В четвёртый день января месяца народилась она, на Анастасию, так что покуда зовём Настенькой.

— А как вам тут с мамой живётся? — спросил я. — Не пытались вас достать воровские люди? Или от бояр из Москвы не приезжал ли кто?

— Никому, кроме меня неведомо, кто живёт у нас, — вместо Александры ответила мне игуменья. — Для остальных твои, князь, жена с матерью богатые дворянки, кои не решаются покуда постриг принять после смерти мужа и сына. Вот и живут покуда насельницами, ни в чём нужды не имея.

Под чужими именами, что само по себе, неприятно наверное, но пока от этого никуда не денешься.

— Ты езжай теперь, Скопушка, — сказала мне жена. — Я тебя увидела и на сердце легче стало. Да и ты нас повидал, знаешь, что от бремени в срок разрешилась и что дитя здорово. А с крестинами погодим, и имя и святую вместе выберем.

— Отчего не теперь? — удивился я. — Отчего гонишь меня, Александра?

— Оттого, — строго ответила мне супруга, — что ты одним глазом на нас глядишь, а другим — в сторону. Оттого, что только полсердца твоего тут, с нами. Как закончишь войну, так и возвращайся к нам, чтобы быть здесь целым — всей душой своей и всем сердцем.

Она перекрестила меня, и я, не стесняясь игуменью, пал перед женой на колени и целовал её руки.

— Прости меня, — шептал так, чтобы лишь она слышала, — прости, Александра. Права ты, надобно мне на войну возвращаться, покуда такое непотребство в России творится. Коли не сложу за Родину голову, возвернусь к тебе и дочери нашей. И будут ей самолучшие крестины.

Так и распрощались мы, со слезами на глазах и счастьем, переполнявшим меня так, что казалось вот-вот лопну.

Как только за мной затворились монастырские ворота, я едва не взвыл волком такая тоска взяла. Лишь присутствие верного Зенбулатова, дежурившего на морозе, остановило. Показывать слабость и ронять себя при нём не стал. Вскочив в седло, я пустил коня шагом, направив в сторону Сельца. И впрямь пора из горнего мира возвращаться в дольний со всей его кровью, подлостью и коварством.

[1] Первый час соответствует 7 часам утра

[1] 15 ноября

[2] Камарада (исп. camarada) — группа из 8–10 человек, низшая структурная единица испанской терции

[3]Альферез или альферес (исп. Alferez) — младшее офицерское звание в испанских терциях. Название происходит от аль-фарис (арабский: الفارس), что означает «рыцарь», «всадник» или «кавалерист». Этот чин впервые был использован в иберийских армиях во время реконкисты в Средние века и относился к офицеру, отвечавшему за знамя подразделения. В то время альферес был главой свиты короля или высокопоставленного дворянина. Знаменитый воин Эль Сид был альфересом короля Альфонсо VI Кастильского, а Альфонсо Нуньес был альфересом герцога Раймунда Галисийского