Противу други своя

Глава тридцать шестая Земский собор

За всеми событиями прошёл новый год, как-то даже незаметно настало лето Господне семь тысяч сто двадцать первое от Сотворения мира. На торжественную службу в сильно пострадавший во время пребывания в Кремле шведского гарнизона Успенский собор меня едва не силком затащил отец Авраамий.

— Довольно уже мирским заниматься, — настоял он, — тебе, княже, о душе подумать след, а мирские дела, сколь не делай их только копятся.

Тут он был, к сожалению, прав целиком и полностью. Дела только копились и копились, как их не разгребай, сколько дьяков с подьячими не бери на службу, сколько на других не переваливай, всё равно этот чудовищный ком будет расти и расти, грозя погрести тебя под своим весом и объёмом. Так что можно и пропустить ради праздничной службы, тем более что в соборе будут все мои противники и сторонники на грядущем Земском соборе. Службу я отстоял вместе со всеми, рядом со мной заняли места оба князя Пожарский и смоленский воевода Борис Шеин. Тот приехал в Москву вместе с довольно сильным, хоть и небольшим отрядом смоленских людей и поселился у меня на подворье. Шеин так и не признался, кто и когда рассказал ему о покушении Шереметева, однако ничем иным кроме его осведомлённостью об этом я такого поведения объяснить не мог. Как, собственно, и уклончивых ответов насчёт желания смоленского воеводы пожить именно у меня в имении.

— У тебя ж, Михаил, просторно, — смеялся Шеин, — все без тесноты разместимся. И когда бы я ещё с настоящим королём кров делил да с воеводой заморским. Нет у меня здесь никого ближе тебя, Михайло, так уж не гони старика со двора.

Гнать Шеина я бы точно не стал, да и жить с одним лишь Густавом Адольфом и Делагарди было скучновато. Порой, когда выдавалась возможность, я проводил вечер с королём за беседой и игрой в шахматы, тогда к нам присоединялся и Делагарди. Но за прошедшие с пленения Густава Адольфа и выхода из Кремля Делагарди недели мы уже до смерти друг другу надоели. Так что общество Шеина вполне скрашивало такие вот редкие свободные вечера, когда я не отправлялся на боковую сразу после позднего ужина.

Делагарди остался с королём на правах капитан-лейтенанта его драбантов, вот только опасения Минина, что придётся кормить ещё и изрядно оголодавшую ораву шведов с наёмниками, вышедшую из Кремля, не вполне оправдались. Ведь тем же наёмникам кроме прокорма и не слишком важного для них статуса королевских драбантов нужны деньги, а вот денег-то как раз у Густава Адольфа и не было. Поэтому большая часть того интернационала, с кем мы с Делагарди воевали ещё под Клушиным, Смоленском и в Коломенском, покинула Москву, не желая служить шведскому королю задаром. Когда он сможет заплатить им не ответил бы и сам Густав Адольф. В общем с королём осталось не так уж много солдат, возглавляемых самим Делагарди. Их поселили в одной из опустевших стрелецких слобод неподалёку от моего имения, чтобы король с генералом могли регулярно появляться среди своих людей, показывая, что ещё живы и жизни их ничего не угрожает.

Сперва хотели управиться до осенней распутицы, однако уже к новому году стало понятно — это попросту невозможно. Далеко не во все города отправлены были гонцы с грамотами о созыве Земского собора, что уж говорить о прибытии оттуда представителей. Задержала начало собора и смерть патриарха Гермогена, тот тихо скончался в своей келье, выйти откуда давно уже не в силах был, и был похоронен в соборе Чудова монастыря. Само собой, как бы ни был я занят, а пропустить похорон не мог, как и все воеводы ополчения вместе с боярами и бо́льшими людьми, имевшими вес в Совете всея земли.

Держать всё ополчение под Москвой больше не имело смысла. Как только стало ясно, что ни Сигизмунд Польский ни засевшие в Великом Новгороде шведские генералы ни даже третий вор, окопавшийся в Пскове, не собираются идти войной к столице, во весь рост встал вопрос — что же делать с таким количеством ратных людей. Дворян и детей боярских, конечно же, распустили по поместьям или отправили на рубежи, прикрывать их от нападения татар. Долго мир с крымским ханом не продержится, а значит умелые ратные люди на Окском рубеже всегда будут нужны. Туда же хотели услать и князя Дмитрия Пожарского, и на Совете всея земли много народу поддерживали это решение, ведь князь был Зарайским воеводой, однако мы сумели взять над ними верх, и в Зарайск вместо него отправился с известной частью дворян и детей боярских князь Лопата Пожарский. Уезжал он с неохотой, ведь конных копейщиков оставлял на второго воеводу в их невеликом полку Ивана Шереметева.

С пищальниками вопрос решился легко и просто, их переверстали в московские и городовые стрельцы, а кого и в городовые казаки, разослав по тем городам и весям откуда они пришли в ополчение. После Смуты опытные, обстрелянные ратные люди всюду были в цене, и приходившие на собор представители разных земств несли челобитные и даже слёзницы в Совет всея земли, прося прислать им побольше пищальников, потому как «стрельцами совсем оскудели, а припасу для них собрать сможем всякого, несмотря на бедность свою».

А вот что делать с пикинерами, пока никто не понимал. К городовой службе они не были пригодны, да и тех же пищальников, как ни нужны они были едва ли не повсюду, вполне хватало. Не так и много нужно стрельцов с городовыми казаками в невеликого размера города, какие сильнее всего пострадали от Смуты и продолжали страдать от расплодившихся на этой ниве разбойников и воров. Куда-то пищальники уходили ротами или полуротами, в куда-то и десятками — быть может, там и рады бы целую роту приютить, да только содержать её городок вроде Устюжны или Русы, которую в этом веке никто старой не звал ещё, или Ладоги, а то и какого-нибудь Каргополя или даже Вязьмы не смогли бы прокормить и сколь-нибудь серьёзного гарнизона. Земли вокруг городов пребывали в запустении и любой неурожай мог сказаться на них просто фатальным образом.

Распускать же по домам пикинеров, отлично обученных и прошедших горнило боёв за Торжок и Тверь, я лично не хотел. Слишком уж ценны они были для нашего войска. Ведь ещё не раз, думаю, придётся столкнуться нам с врагом, у кого есть в распоряжении не только пехота, но и сильная конница. Вот против такого пикинеры очень и очень сильно пригодятся. Конечно же, противники мои в Совете всея земли требовали немедленного роспуска пикинерских полков, ведь чем сильнее сокращались в них команды пищальников, тем менее полезными становились с точки зрения моих противников пикинеры.

— Кому нужны эти ратники с долгими списами? — нападал на меня Куракин. — Проще ж на поле рогатки ставить, чтоб конницу вражью сдержать, да из-за рогаток стрельцы палить станут. Так с татарвой сколь раз справлялись, и нынче с божьей помощью управимся.

— А с польскими гусарами? — спросил я. — Видал ты их атаку хоть раз, Андрей Петрович? На Медвежьем броде у Лисовского гусар не было.

Немолодой и опытный воевода князь Куракин воевал в основном с теми самыми татарами, с поляками же столкнулся у Москвы-реки, где побил конную рать Лисовского. Вот только лисовчики не сильно отличались тактикой от тех же татар, ни о каком таранном ударе с их стороны и речи быть не могло.

— Ляху не до нас нынче твоими стараниями, Михаил Васильич, — отмахнулся Куракин, — нескоро он ещё в нашу-то сторону глянет. Ты и Литву у их короля отнял, и украинные земли запалил так, что до сих пор дымятся.

И в самом деле Сигизмунду было совсем не до нас. Если с литовскими магнатами он сейчас пытался как-то договориться о новой унии на куда более мягких условиях нежели Люблинская, то на той территории, что много лет спустя назовут Украиной, да и не только ею, дела у поляков были плохи. Горело там по меткому выражению так, что видно было даже из Москвы. Отчасти благодаря этому крымский хан почти не глядел в нашу сторону, сильно разорённый затянувшимся конфликтом регион этот вместе со всем его населением был куда более лакомым куском для него. Уж там-то было где развернуться с набегами, тем более что то одна то другая сторона слала в Бахчисарай своих послов с богатыми поминками, пытаясь ими купить ханскую помощь.

— Нынче не до нас, — кивнул я. — Да только не также думал царь Василий, когда ратников с долгими списами в прошлый раз распускал? А ведь год едва минул, как они снова понадобились.

— Не сильно объедят-то казну полки те, — поддерживал меня Кузьма Минин, несмотря на низкое происхождение имевший в Совете серьёзный вес, особенно сейчас, когда он вёл переговоры с нижегородскими, вологодскими и зауральскими купцами, которые слали деньги на содержание войска всё менее и менее охотно. — Пущай до конца собора в Москве посидят, а после уж царь сам их судьбу решает.

Такое вот половинчатое и временное решение устроило вроде бы всех, а недовольным нечего было на него возразить. Мне оно тоже не нравилось, но лучшего не было, так что пришлось согласиться на него.

Начало собора дважды откладывали, оба раза потому, что должны были прибыть представители из достаточно больших городов или земств, отправившие вперёд гонцов с вестью о себе. Оскорблять таких началом собора без их присутствия никто не хотел, приходилось ждать. Перенесли бы и в третий раз, потому что делегация из Чебоксар и Царёвосанчурска прибыли в Москву на второй день поста, которым завершили подготовку к собору. Не допустить представителей сразу от города и земства не получилось бы, и потому всем Советом приговорили, что раз представители те в дороге были, это можно за пост им посчитать, и до Земского собора допустить. На этом настаивал в первую очередь отец Авраамий, и с ним не стал спорить даже архимандрит Варлаам, пускай как игумен Чудова монастыря он был куда выше простого келаря пускай и столь уважаемой обители как Троице-Сергиев монастырь.

Шестого января семь тысяч сто двадцать первого года от Сотворения мира Земский собор начал работу.