Противу други своя

Глава двадцать восьмая Тверская война

Только вести из Великого Новгорода о том, что Густав Адольф, приняв в войско разбитую рать Мансфельда, покинул-таки город и двинулся к Москве на выручку Делагарди, смогла снова объединить ополчение. Тупиковая и двусмысленная ситуация, в которой мы оказались, взяв всю Москву, кроме Кремля, не шла общему дела на пользу. Многие в Совете всея земли требовали начинать созывать Земский собор, потому что земля и так уже вся здесь, а что в Кремле засели гады с интервентами, это не так уж и важно. На Великий Новгород, остававшийся всё ещё в руках шведов и Псков, упорно стоявший за третьего вора, этим людям было как будто наплевать. Словно и не входили эти города со всей округой в ту самую землю, что собираться должна будет.

— Ни Псков ни Новгород Великий, — распинался Куракин, стоявший за то, чтобы созывать как можно скорее Земский собор и начинать выборы царя, хотя там далеко не одним этим вопросов всё ограничится, — на ополчение и ломаной копейки не дали, нет оттуда людей в Совете всея земли. — Хованского, как и прочих земских воевод, перебежавших от вора Сидорки, конечно же, в Совет не взяли. — Так отчего ж о той земле надобно печься нам нонче? Надобно Земский собор поскорее созывать потому как земле без царя долго быть нет никакой возможности. Глядите, православные, кто только на Русь Святую со всех сторон не лезет с тех пор, как нет у нас царя? То ляхи и литва с езуитами, то казаки воровские, теперь вон свеи, аки аспиды впились в самое сердце земли русской. Но будет царь — будет с ним и порядок. Будет нам всем за кого воевать! Тогда вернём Новгород Великий да погоним вора из Пскова.

Вернёте, конечно, и погоните, как же! Да вы же способны утопить в говорильне что угодно. Да сих нет ясности по вопросу, а стоит ли звать кого-то из московской боярской думы на Земский собор. Ведь там же, в Кремле вместе со шведами сидят представители самых видных родов, не просто бояре, но князья, потомки удельных правителей, с которыми, что бы они ни наворотили, приходится считаться. Нет царя, нет и предательства, судить Семибоярщину как будто и не за что, потому что земле или народу изменить нельзя, времена не те, сейчас изменяют правителю, а смещённого и постриженного в монахи Василия Шуйского за царя никто не считает. Как ни смешно, но «боярский царь», как звали его в народе, именно с боярами-то ужиться и не смог. Да и живы ли они с князем Дмитрием — бог весть, ведь даже ряса чернеца может такого человека как мой дядюшка Василий не удержать от продолжения политической борьбы. Тем более что пострижены они с братом были насильно и, как говорят очевидцы, со множеством нарушений, поэтому ему есть за что ухватиться.

И сейчас заседания Совета всея земли, всё ещё проходившие в моём московском имении, совершенно не походили на военные советы. Правда, и на заседания хоть какого-то правительства тоже. Потому что здесь шли упорные препирательства по поводу того, сейчас собирать Земский собор или же обождать.

— Да чего ждать-то? — когда высказывали такую мысль взвивался Василий Шереметев или князь Куракин, говорили они примерно одно и то же, и даже фразы их были похожи. — Чего ждать, православные? Свейский король после Торжка не спешит на выручку Делагарди, а тот со дня на день выйдет со своими людьми из Кремля. Голод там уже такой, что коней всех подъели и друг на друга волками глядят. Говорят, Мстиславский с постели уже не встаёт, нет у старика сил, да и остальные шестеро не лучше.

Пока шли бесконечные заседания Совета, ополчение попросту разваливалось. Хватило прибытия рязанских людей Ляпунова, вернувшего брата вместе с побитыми под Торжком дворянами и детьми боярским обратно в Рязань, и псковичей с вологжанами, которых вели Хованский и ещё не до конца оправившийся от раны Роща-Долгоруков. Они приехали в разные дни, и я тут же благоразумно развёл их на разные стороны Москвы, чтобы не встречались вовсе. Ведь рязанцы были обозлены на псковичей с вологжанами, так и не вступивших в битву с отступавшими шведами и новгородцами.

— Не купился Мансфельд на уловку, — оправдывался Иван Фёдорович Хованский, который вёл не только своим псковичей, но и вологжан Долгорукова, — оставил заслон из рейтар с нашего края. А нам через него не пробиться было.

— Не пробиться, — скрипел зубами, едва не ругаясь матерно, что даже дворянину не пристало, Ляпунов, — да у вас кони свежи были, а рейтары рубились с нами не один час.

— Ты сам видал рейтар в бою, — отвечал ему Хованский без злобы, но и без оправдания в голосе, — даже на свежих конях поместным с ними не справиться.

— Мог бы кинуть их в бой! — рычал Ляпунов, стискивая сабельную рукоять так, что костяшки пальцев белели. — Попытаться! Рискнуть!

— И пролить ещё больше крови православной ни за что, — глянул ему прямо в глаза Хованский.

— А мы выходит ни за что её лили, — ответил на его взгляд таким же прямым взглядом Ляпунов. — Могли бы для вида наскочить разок, да и уйти себе. Оставить отступающий обоз татарам, авось кого на аркане приведут.

Если уж рассудить по чести, то так и следовало бы поступить. Раз не удалось остановить обоз сразу, так нечего и пытаться, лучше людей сохранить, ведь, уверен, шведы потеряли куда меньше народу нежели Ляпунов. Однако и поступка Хованского не осудить не мог, сколько было в нём осторожности, а сколько банальной трусости, не знаю, однако на первом же Совете я выступил против него.

— Псковский воевода, — обрушился я на Хованского, — мало того, что колебался, как тростник на ветру, то свеям служил, то вору третьему, то после к нам перебежал, так ещё и не выполнил приказа моего. За то предлагаю я лишить его и всех псковских людей содержания из казны ополчения нашего и распустить по домам. Потому как не надобен ополчению ни такой воевода ни такие ратники. Что скажете, господа Совет всея земли?

Решение опасное, хотя бы потому, что Хованский и его люди вполне могут вернуться в Псков и снова присоединиться к войску третьего вора и казакам Заруцкого. И их примут, потому что негде воровским людям более силы взять и на всяких ратных людей там будут согласны, пускай даже и на тех, кто столько раз сторону менял. Мы же Трубецкого приняли, в конце концов. И всё равно, даже если так случится, то лучше потерять псковских людей и Хованского, нежели раздувать пока ещё только тлеющие угли конфликта внутри ополчения. Вологжанам есть что сказать, их воевода ранен и остался в Торжке, вроде как пострадал за Отечество, а вот псковичей рязанцы уже готовы были на улицах резать, а с самого Хованского обещали едва ли не шкуру живьём спустить за предательство.

— И то верно, — первым поднялся Пожарский, — нечего таким в ополчении делать. Ежели и дальше псковские люди будут в ополчении нашем, то кровь православная пролиться может не в бою со свеями.

В каком именно бою она прольётся князь уточнять не стал, всем и так понятно, незачем лишний раз говорить.

— Ты сам, Михаил Васильич, — тут же подскочил сказать слово поперёк Куракин, — кровь православную жалеешь. Так за что же осуждать Иван Фёдорыча Хованского и псковских людей его? И отчего лишь их только, а вологодских, что пошли за ним, да также ушли, не осуждаешь и не гонишь?

— От того, Андрей Петрович, — ответил я, — что надобно знать, когда лить кровь должно, а когда не должно. И ежели я, избранный всеми на Совете в Нижнем Новгороде, бо́льшим воеводой всего ополчения, приказ отдал держать свеев всеми силами, так приказ тот надобно исполнять. Прокопий выполнял его до последней возможности, князь Хованский же уловку предложил ему да когда свеи на неё не купились, людей не повёл в бой. Приказа моего не исполнил, стало быть. Потому его от войска надобно отставить, а людям без воеводы нельзя, вот пускай псковичи и идут по домам без всякого денежного содержания. Вологжанам же след остаться потому, что воевода их здесь, в Москве, и как окрепнет после ранения, полученного от вора Сидорки, снова над ними начальствовать станет.

Наверное, многих удивила моя речь, ведь все знали, что большего врага, нежели Роща-Долгоруков у меня во всём ополчении нет. И теперь я не пытаюсь свалить на него вину за поражение, но гоню Ивана Фёдоровича Хованского, который вроде меня держится, потому как в родстве с Иваном Андреевичем Балом. Приходится кем-то жертвовать, тем более что как разменная фигура псковский воевода без города, не слишком популярный даже среди собственных людей, на эту роль подходит как нельзя лучше. Невелика потеря.

На том же Совете и решено было прекратить платить псковским дворянам и детям боярским, а князя Ивана Фёдоровича Хованского от войска отставить. Спустя несколько дней псковичи вместе со своим воеводой покинули Москву.

— Дал ты людей вору Сидорке с Заруцким, — покачал головой тогда Иван Андреевич Хованский, немало раздосадованный изгнанием из ополчения его родича, кровь всё же не водица. — Какие ни есть, а всё ж толковые ратные люди, бились со свеями.

— И воеводу своего принудили перебежать к вору, — напомнил я. — Уж кого-кого, а своевольников сам ты, Иван Андреич, не жалуешь.

Тут ему нечем было крыть, и он промолчал.