Противу други своя

* * *

Граня Бутурлин буквально ворвался в Псков, как некогда влетал верхом в Калугу, тогда ещё воровскую столицу. Стрельцы на воротах не сумели перехватить его, только и успели копьями погрозить, да поорали вдогонку матерно. Вот только по улицам уже галопом не промчишься, узковаты, да и цели не было у Бутурлина чтобы вот так нестись. Ему как раз и надо было встретиться со стрельцами, да отправиться вместе с ними к воеводе на поклон. Чтобы тот собрал псковских бояр да с ними «лучших» людей и познакомить их с письмами короля Густава, зашитыми под Гранин зипун.

Осадив коня, Граня огляделся, стрельцы, наверное, уже отправили гонца в воеводскую избу, и скоро на него начнётся настоящая охота. Однако рисковать и сходиться на саблях со стрельцами и псковскими детьми боярскими Бутурлин, конечно, не стал бы. Оглядевшись, он взял направление на возвышавшийся над городом Кром и примыкающий к нему Довмонтов город, и поехал в ту сторону по узким улицам, то и дело поглядывая на громаду Крома, чтобы не потерять направление. А заблудиться на петляющих да ещё и запруженных народом по случаю редкой для конца зимы солнечной погоды, псковских улицах было проще простого. Тем более что прежде Граня жил в Великом Новгороде, Пскова не знал вовсе и несколько раз ему приходилось возвращаться, потому что по выбранной улице он никак бы до Довмонтова города не добрался, слишком уж сильно она в сторону уходит.

Перехватили его в итоге не стрельцы, а городовые казаки. Наверное, из-за блужданий по городу, его не смогли поймать быстрее. Просто не знали, где ловить, потому что он то и дело уходил на какие-то улицы, куда ни один псковитянин или хотя бы знакомый с городом человек ни за что не сунется. Ведь ясно же, что тупиком кончается она или же ведёт в сторону Завеличья и к мосту через Пскову, где перехватить всадника легче лёгкого, такая там вечно царит толчея на переправе. Эти вот беспорядочные метания и дали Гране подойти почти к самым стенам Довмонтова города, но всё же избегнуть внимания городовых казаков ему не удалось.

— Стой, православный! — вскинул руку старшой казаков, внушительного вида дядька с окладистой бородой, что и поп позавидует. — Набегался! Слазь наземь.

— Невместно мне ноги топтать, казаче, — рассмеялся в ответ Граня. — Верхами поеду, куда скажешь. За саблю браться не стану, слово дворянское тебе в том даю.

— Ну, коли слово, — протянул пригладив бороду старшой казаков. — Но ты, гляди, православный, ежли что не так, мои робяты из пищали саданут, не помилуют.

— Это уж как водится, — кивнул Граня и на всякий случай убрал руки подальше от сабельной крестовины и рукоятки заткнутого за пояс пистолета. Больно уж серьёзный вид имели те самый робяты, и из пищали бить горазды уж точно. А в том, что с такого смешного расстояния не промажут, Граня был уверен.

Так и поехал он под конвоем прямо через Довмонтов город прямиком в Псковский кром, в воеводскую избу. Куда ему и было надо.

Воеводой во Пскове был князь Иван Фёдорович Хованский, родич Ивана Андреевича Хованского Большого, которого Граня знал по Смоленскому походу и войне с ляхами, но не близко. Из-за того знакомства Бутурлину казалось, что и этот Хованский будет таким же как Бал — большим и громким, словно медведь. Когда Хованский-Бал злился, что с ним бывало не так уж редко, то и вправду становился похож на медведя-шатуна, раньше времени выбравшегося из берлоги и ревущего на всех в голодной злобе своей. Однако Иван Фёдорович на медведя никак не походил. Одевался он скорее на польский манер, носил усы и короткую бороду, и его запросто можно было принять за литовского шляхтича, они до смуты были не такими уж редкими гостями во Пскове, особенно после смерти Грозного, когда у власти был сын его Фёдор, а после надевший шапку Мономаха боярин Годунов.

— Ну здравствуй, смутьян, — усмехнулся Хованский. — Чего ты в город ворвался, аки тать в нощи? Тебя ведь могли и порубать, коли б не умаялись, покуда искали по всему городу.

— Некогда мне было со стрельцами на воротах болтать, — отмахнулся Бутурлин. — Ехал я бить тебе челом, князь Иван Фёдорыч.

— И только с тем ехал? — хитро глянул на него Хованский.

Почти шесть лет был он воеводой во Пскове, ещё в первые годы после свержения вора Гришки начинал, поставленный сюда царём Василием Шуйским, и потому очень хорошо знал, что и как люди говорят.

— Не только от себя челом бью тебе, княже, — понизил голос до доверительного шёпота Бутурлин, — но от кого ещё рассказать могу, когда рядом дьяков с подьячими не будет. Больно уши у них длинные, да и языки тож.

— Так идём ко мне, — усмехнулся воевода, — ты, небось, с дороги устал, так будет тебе и еда горячая, и мёд гретый. Зайдёшь в гости к князю, не побрезгуешь, Граня?

Прозвище Бутурлина знали даже здесь, слишком уж хорошо известен он был благодаря недавним своим подвигам. Кто ж не знает лихого дворянина, что у вора калужского чуть ли не всех детей боярских в войско к князю Скопину-Шуйскому сманил, а после самого Жигимонта, короля ляшского, на саблю едва не взял, да на кол должен был сесть, но и тут вывернулся.

Проживал князь Хованский тут же, в Кроме, был у него дом неподалёку от приказов, чтобы далеко не ездить, и подворье богатое, всё же князь да не из самых бедных. Частенько заглядывали к воеводе на двор бояре да купцы из лучших людей псковских и всей земли окрестной, и всяк с подарком, иначе невместно и чести княжьей урон великий. Граня тоже пришёл не без подарка.

— Ты чего это в зипуне? — удивился Хованский, усаживаясь на стол. Сам он свою шубу бобровую, бархатом крытую снял в сенях и передал дворовым людям.

— Так подарок у меня для тебя, княже, — усмехнулся Граня.

Скинув зипун, он ловко выхватил из ножен на поясе короткий нож. Князь даже не дёрнулся, не так глуп был гость его, чтобы с ножом кидаться. Глупо это, а уж ехать во Псков лишь затем, чтобы попытаться воеводу убить, и вовсе нелепость какая-то, потому и глядел на Бутурлина князь спокойно и даже улыбался в усы. Мол, что ты такое хочешь сделать, известный ловкач Граня Бутурлин. Тот же быстрым движением вспорол подкладку зипуна, сунул нож обратно в ножны и достал на свет божий аккуратно свёрнутые и зашитые в пакет бумаги. Письма шведского короля, составленные на трёх языках, шведском, русском и латыни, чтобы любую недосказанность можно было разъяснить на ином языке.

— И что это за подарок такой? — с наигранным безразличием поинтересовался Хованский.

— То грамотки от короля свейского, — не стал тянуть с ответом Бутурлин, — до тебя, да госпо́ды псковской.

— И чего же в тех грамотках король пишет нам? — продолжал расспрашивать Хованский, играя в прежнее безразличие.

— А то ты сам прочти, княже, — положил пакет на стол перед ним Бутурлин, — и ужо решай, что там написано.

— Так ведь за одно то, — усмехнулся и разгладил усы князь, — что ты грамотки от короля свейского принёс, тебя на кол посадить надобно. Измена это.

— Кому измена-то, — рассмеялся в ответ Бутурлин. — Государя на Москве нет, так и измены нет. Некому изменять, княже. Вот и выходит, что на кол меня тоже не за что сажать.

— Может и так, — кивнул Хованский, — да ведь был бы кол, а кого на него посадить всегда найдётся. Ты ступай теперь, — велел он Гране, — накормят тебя, напоят да отдохнуть тебе с дороги надо. Хочешь, мыльню затопят, мне дров не жалко для дорогого гостя.

Граня поклонился князю, не став перечить. Оно и понятно, такие грамотки, как те, что в пакете лежат, надобно самому читать. Тут лишние глаза ни к чему.

Пока Граня мылся да трапезничал, князь сперва прочёл грамотку от свейского короля, что на русском была, а после позвал доверенного дьяка, сведущего в языках, чтобы перевёл с латынского. Такого, чтоб ещё и шведский знал, у него не было, но содержание двух грамоток было одинаково, так что третью читать и надобности нет. Сам Хованский псковичом не был, однако понимал на кого рассчитаны льстивые слова, написанные в подписанном королём свейским и запечатанном его личной печатью письме. Псковская госпо́да на такие может и купится, но другое дело, надобно ли оно ему, князю Хованскому. Он-то псковичом не был, и под руку свейского короля уходить не особенно хотел, особенно после неудачной осады, предпринятой бывшим союзником генералом Горном. Мало ли как свеи, войдя в город, начнут куражиться, чтоб за поражение своё оправдаться, уж воинский человек на такое завсегда горазд, особенно когда сила за ним, а за свеями, как только они вступят в Псков, будет сила. Ни стрельцы, ни городовые казаки, ни дети боярские противу королевской армии, что он в великий поход собрал, не сила вовсе, что по одиночке, что всех скопом побьют их. Уж это-то опытный воевода князь Хованский понимал отлично.

Прикончить этого Граню Бутурлина, несмотря на всю его изворотливость не так и сложно. Есть для того у воеводы доверенные люди, кто сделает всё и лишних вопросов не задаст. Не выйдет Граня с воеводского двора, и поминай как звали, лихой человек был, в город ворвался мимо воротника, аки тать. А то найдут в канаве за кабаком, куда покойников кидают уже голых и босых, раздетых-разутых до последней нитки. Но опять же, надо ли это князю. Ведь в грамотках тех дело написано и выгода Пскову да и самому Хованскому, которого король обещал наместником поставить. И ведь сдержит слово, Густав Свейский, потому как не на кого ему здесь опереться, а опору искать надобно, причём именно в местных, своих ставить всюду не выйдет. Псков не Ругодив,[1] жителей которого свеи вырезали под корень, когда взяли её в девяностом году,[2] когда отличился отец нынешнего воеводы Делагарди, что в Москве сидит, Понтус. Да и не нужен никому опустевший торговый город, а потому надобно будет ставить верных людей из православных здесь наместниками и воевода Хованский для этого подходил как нельзя лучше. А уж возвыситься надо всей госпо́дой князь хотел очень давно, не по душе ему было, что не только бояре, родовитостью и местом ему сильно уступающие, зато богатством превосходящие, но и купцы псковские, что дворы держат побогаче княжьих, поглядывают на него сверху вниз. Конечно, и князь Хованский не беден, и прирастал богатством здесь, во Пскове, в том числе и стараниями тех же бояр и купцов, вот только из-за этого они считали, что успехом своим он им и обязан, а раз так, то и обрушить его они могут запросто. А потому если не презирали, то уж точно не считали по-настоящему начальным человеком над ними. Но ежели отдать город свейскому королю, крест ему целовать, да стать наместником его, так власть Хованского будет не от этих людей, не от бояр да госпо́ды, но он самого короля свейского, и вот тогда-то князь над ними по-настоящему вознесётся.

За такими думами провёл день до самого вечера князь Хованский. Ел-пил, молился, дела неотложные делал, сам же всё думал, как ему быть. Когда же надумал, то послал верных дворян с приглашением к лучшим людям Пскова. Те уж точно не побрезгуют к нему в гости зайти.

Приглашать Граню на встречу с псковскими бо́льшими людьми Хованский не стал. Пускай кроме бояр там и видные купцы были, как же без них во Пскове, где всё на торговлю завязано, да и дети боярские с дворянами тоже, но те в основном представляли города псковской земли и были седоусыми ветеранами, кое-кто из них, поговаривают, даже баториево разорение помнил. Таким с молодым Бутурлиным, прославленным скорее ловкостью нежели воинским мастерством говорить не о чем, наоборот, его присутствие может всё испортить. А ведь воевода уже принял решение и теперь нужно было убедить остальных в том, что и они хотят принять то же.

Конечно же, первым делом Хованский усадил дорогих гостей за стол и угостил почти по-царски. Особенно в то смутное время, что давно уж царит на Святой Руси, угощения его многие казались именно такими. Ведь иные из детей боярских, что приехали их городов псковской земли, не придавшихся третьему уже по счёту вору, которого покуда ещё просто вором звали, хотя иногда и добавляли «псковский», таких яств да питий за всю жизнь ни разу и не пробовали, да даже и не слыхали о них, потому с опаской поглядывали на лучших людей, поглощавших те яства без зазрения совести. Пили не только гретый мёд и пиво со сметаной, какого нету лучше по стылому времени конца зимы, когда холод особенно зло зубы свои на самых костях сжимает, но и вина заморские романею да мальвазию да кинарею да мушкатель, о каких и не слыхивали не то что дети боярские, но и многие и лучших людей самого града Пскова. Решил показать широту души своей воевода и потчевал гостей от души.

Когда же те расселись на лавках, распустив пояса и отдуваясь от обильного угощения да непривычного пития, поднялся сам князь Хованский и поднял удивительной работы стеклянную чарку на тонкой ножке, полную дорогого мушкателя. Тотчас же столовые слуги его обошли всех гостей, наполняя им чары и чарки, кому мушкателем с романеей да кинареей, а кто попроще, тем и мёду ставленного, с них хватит, тем паче, что медок-то чудо как хорош, и куда приятней детям боярским всех вин заморских.

— Чару сию, — проговорил Хованский, — поднимаю и здравицу провозглашаю за короля свейского, Густава Адольфа.

Собравшиеся в просторной зале лучшие люди Пскова и дети боярские псковской земли так и замерли с чарами и чарками в руках. У иных руки задрожали так, что мёд да вина заморские пролились на пальцы да на рукава.

— В нём вижу я заступника для Пскова и земли, — продолжал Хованский, — пред старшим братом нашим. Не можно нам ворота отворять перед третьим вором, не можно пущать во Псков воровских стрельцов его да казаков.

— Отчего ж, не можно? — первым нашёл в себе силы поставить чарку на стол Иван Плещеев, дворянин, присланный Трубецким во Псков для переговоров о крестном целовании чудом спасшемуся царю Дмитрию. — Царя православного, Дмитрия, сына Грозного, признал народ, отчего же не можно ему крест целовать и впускать товарищей моих да казаков верного царю и супружнице его и сыну его Ивана Заруцкого, донского атамана?

— Потому воры вы, — глянул ему прямо в глаза, не дрогнувшей рукой держа стеклянную чарку над головой для здравицы князь Хованский, — и царь ваш, не царь, а вор Сидорка из Новгорода, что там ножам торговал, а нынче решил в цари податься. Нам же, лучшим людям, пишет сам король свейский Густав Адольф, и предлагает защиту свою ежели Псков со всей землёй ему крест целовать станет.

— Новгород свеев признал, — бросил в ответ Плещеев, понимая, что у него под ногами начинает гореть земля, — и Псков решил не отстать от брата старшего, так выходит, воевода?

Слова его вызвали ропот среди лучших людей и детей боярских, собравшихся в зале. Следовать за Новгородом они ни в чём не желали, и лишь в этом видел для себя спасение Плещеев.

— Новгород, что братом старшим себя именует бесправно, — усмехнулся Хованский, приводя довод из королевского письма, — меньшому брату свейского короля крест целовал. Псков же не вору, не королевичу крест целовать станет, но государю законному, пускай и заморскому. Тогда не станет король Густав Адольф воевать псковскую землю, кроме тех городов, что присягнули вору Сидорке, и новогородских дворян да детей боярских остановит и накажет, коли они мир на земле нашей нарушать вздумают.

— Дожили, православные, — заголосил, видя, что дело оборачивается совсем не в его пользу, Плещеев, прикидывая уже как ему бежать из зала, ежели всё совсем плохо будет, — у свейского короля заступы ищете!

— Смута нонче, — ответил Хованский, опуская-таки стеклянную чарку свою, — и нету порядка в земле, а потому, мыслю я, лучшие люди, надобно идти за тем государем, что порядок нам даст. И потому, — он снова поднял чарку, — пью я мальвазию за короля Густава Адольфа Свейского, покровителя земли псковской. Тот же кто порядка и блага земле псковской желает, пускай выпьет вместе со мной. Тот же, кому порядок не нужен и зла и разора желает он земле и Пскову, пускай ставит чару да уходит невозбранно. Времени ему до рассвета.

Слова эти обращены были к Плещееву, ссориться раньше времени с воровскими казаками и стрельцами Хованский не хотел. Мало ли как оно после обернётся, но если кровь посланника меж ними ляжет, уже не выйдет дело миром уладить, даже самым худым. Лучшие же люди и дети боярские из городов псковской земли выпили вместе с воеводой, потому что никто не желал разорения, особенно от новгородских людей, которых едва ли не в открытую обещал натравить в случае отказа свейский король. Конечно же, письма от него многим из лучших людей показали и прочли до этой встречи, чтобы они к ней были готовы. Князь Хованский, псковский воевода, был слишком предусмотрителен, чтобы оставлять всё на последний момент.

В тот же день Иван Плещеев, посланник князя Трубецкого, покинул Псков вместе со всеми своими людьми и поспешил в Ивангород, новую временную столицу царя Дмитрия, чтобы сообщить тому, а точнее Заруцкому с Трубецким, печальные вести.

Неделю спустя в Псков въезжали передовые кавалерийские отряды шведской армии, хаккапелиты Горна и дети боярские Василия Бутурлина, прозванием Клепик.

[1] Ругодив — русское название города Нарва

[2] Нарва была взята шведским войском под предводительством Понтуса де ла Гарди 15 сентября 7090 года от сотворения мира или 1581 года от Рождества Христова