Противу други своя

* * *

Мы поднялись на то самое памятное крыльцо, с которого объявили об избрании царя, и прошли в празднично убранный придел Успенского собора. Теперь здесь не было никаких кресел для князей с боярами и лавок для дворян и земских выборных, все стояли как и положено по обе стороны от той короткой дороги к возвышению с шапкой Мономаха, рядом с которой ждал меня архимандрит Варлаам в сопровождении отца Авраамия и моего дядюшки, теперь уже митрополита Тверского, занявшего опустевшее со смертью Гермогена место. Теперь уже не царственного, но в самом скором будущем быть ему патриархом, как я и обещал. Филарет же покинул Москву и сидел сейчас в Ростове, где, наверное, уже плёл против меня заговоры, но пока об этом думать рано. Были в соборе и представители от всех сопредельных и не только сопредельных держав. От Литвы приехал сам Лев Сапега, пускай и старый уже, он отважился на такое путешествие. От Пруссии был граф Вольрад фон Вальдек, знакомый мне по совместной кампании против Сигизмунда Польского и коронации Сигизмунда Прусского. Шведов представлял Делагарди, занимавшийся делами в Великом Новгороде, который после присяги Густава Адольфа снова возвращался в Русское царство, генерал улаживал в городе последние дела, однако пропустить мою коронацию уж точно не мог. Присутствовал тут и Джером Горсей, представитель Московской кампании не имел права пропустить такое мероприятие. Не признававший меня русским царём Сигизмунд Польский, само собой, никого не отправил, однако был на коронации моей и куда более важный посол, нежели мог приехать из Польши. Иосиф Грегори, которого у нас окрестили Юсуфом Грегоровичем, ехавший из Персии обратно в Священную Римскую империю вместе с персидским посланником Мурши Кулыбеком, решил задержаться ненадолго в Москве, чтобы передать весть своему владыке о том, что своими глазами видел венчание на царство нового правителя России.

— Имей страх Божий в сердце и сохрани веру христианскую греческого закона чистой и непоколебимой и соблюди царство твое чисто и непорочно, такое же как принял его от Бога, и люби правду и милость и суд правый, и к послушным милостивое, ко святой же и соборной церкви и ко всем святым церквам имей веру и страх Божий и воздавай честь, потому что в ней, царю, второе порожен есть от святые купели духовным святым порожением, и ко святым честным монастырям великую веру держи по данной тебе от Бога царской власти, к нашему смирению и ко всем своим огомольцем о стем, — завёл хорошо поставленным голосом архимандрит Варлаам поучение царю, которое следовало прочесть целиком, прежде чем передать мне шапку Мономаха, чтобы я сам возложил её себе на голову.

Продлится это поучение весьма и весьма долго, и потому я был рад, что меня поддерживают с двух сторон, иначе бы точно завалился под тяжестью царского одеяния.

* * *

Астрахань удивительно легко выдала Заруцкого и Марину Мнишек. Я отправил туда самых верных людей во главе с князем Пожарским и известной частью войска. Конечно, в Москве ещё пошаливали разбежавшиеся после бунта казаки, но с ними легко справлялись стрельцы, так что в первый поход я мог отпустить достаточно сильное войско. В основном конное, хотя по основательно замёрзшим рекам ехали санные обозы с пехотой — всё теми же пикинерами и самопальщиками, перевёрстанными в стрельцы — и конечно же несколькими пушками большого государева наряда. Едва ли не теми же самыми, какими Грозный брал Астрахань в своё время. Руководил осадной артиллерией, конечно же, незаменимый Слава Паулинов, поднявшийся на старости лет до дворянина московского, а потому имевшего уже немалый вес в войске.

Никакой осады не было. Да и Заруцкий сидеть в городе не стал, понимая, что не может собрать войско, ведь после того, как казаков пощадили в Москве, отправив на Дон грамоту о полном помиловании и примирении, принятую ещё Земским собором, станичники больше не спешили идти под знамёна «истинного царевича Ивана Димитрича», как именовал в своих прелестных письмах атаман Ивашку-ворёнка, малолетнего сына Марины Мнишек. Сбежав из Астрахани, он бросился не на Дон, где шансов поднять казаков у него уже не было, а на Яик, тогда ещё не звавшийся Уралом, вот там-то его и поймали. Привезли в цепях в Астрахань вместе с Мариной Мнишек и ничего не понимающим двухлетним мальчишкой Иваном. Из Астрахани обоих ещё до первых оттепелей доставили в Москву, так сказать, пред мои светлы очи.

Я тогда ещё не был царём, с венчанием торопиться не следовало, нужно было подготовиться к такому делу со всей серьёзностью и обстоятельностью, показывая, что никуда не спешу, потому как власть моя прочна и без этого. Показуха, конечно, в чистом виде, но без неё никак.

Заруцкого я знал ещё по Торжку, где он сопровождал очередного вора, теперь уже Псковского. Атаман храбрился, пытался глядеть на меня свысока, однако получалось это у него не очень. Всё же положение не то.

— Сильно ты заворовал, атаман, — прямо высказался я, — и потому дорога тебе одна — на кол.

— Иные из тех, кто к Астрахани ходили за мной, — усмехнулся Заруцкий, — воровали не хуже моего, отчего ж они не на кольях-то?

Вопрос, быть может, и хороший, отчего те, кто рвал Русское царство, как красную тряпку, кто думал лишь о том, как бы продать его подороже, сели не на кол, но в кресла Земского собора. Вот только даже со всем своим войском, не мог я пойти против них, потому как нет у меня надо всеми этими князьями да боярами, почуявшими силу именно в смутное время, никакой власти. Грозный был царь природный, из настоящих Рюриковичей, и он мог опричниной гнуть бояр с князьями в бараний рог, у меня ничего подобного и близко не получится. Даже если б хотел, не смог бы. Первыми же воеводы, вроде Литвинова, Хованского и даже Пожарского отвернулись бы от меня.

— Потому, — за меня ответил с прежней усмешкой Заруцкий, — что они князья да бояре, и все власть твоя, воевода, от них. Ну а казаку привычно смерть на колу принимать, за общий грех кару нести одному.

Тут он едва ли не святотатствовал, почти ровняя себя с Христом. Хорошо рядом не было отца Авраамия, уж он бы не промолчал. Я же лишь жестом велел вывести Заруцкого, а сам обратился к Марине Мнишек. Сын её сейчас спал отдельно, его забрали у неё ещё в Астрахани, и сейчас я решал даже не судьбу «прекрасной полячки», но именно её малолетнего сынишки.

— Глядишь на меня как все, — едва не выплюнула мне в лицо Марина. — Тоже хочешь тела моего, московит?

Она даже руку к вороту платья дёрнула, как будто и в самом деле расстегнуть хотела.

— Не хочу, — равнодушно глядя ей в глаза ответил я.

— Врёшь, московит, — прошипела почище гадюки Марина, — все вы врёте. Один только Дмитрий был настоящий царь, сын вашего тирана. Но он был хорошо воспитан, долго жил у Вишневецких, свободно говорил на латыни, читал стихи. Мы с ним их даже вместе сочиняли. А потом были другие, с липкими пальцами и липкими взглядами. Думаешь, нравился мне тушинский царёк или этот неотёсанный казак или Сапега — у него самый липкий взгляд был, глядел на меня как на патоку. И тоже стихи читал и на латыни говорил со мной, очаровать хотел.

— Не ведаю я кем был первый вор, которого дядюшка мой сверг с престола, — пожал плечами я с тем же равнодушием, — да и не важно это уже. Ты уже покойница Марина, тебе не о теле, но о душе думать надобно.

— А я не о душе думаю, московит, — неожиданно осела на стуле, словно из неё выпустили весь воздух Марина, — а только о сыне своём, Иване. Прежде хотела, чтоб он царём был, а теперь хочу лишь, чтобы жил он.

— Не увидишь ты его больше, Марина, — честно ответил я, — и не узнаешь, жив он или нет.

— Хочешь, бери меня прямо здесь, — снова потянулась к вороту платья Марина, но уже без прежнего пыла и презрения в глазах, — только дай посмотреть на сына в последний раз.

— Идём, — поднялся я, — посмотришь, только не буди.

Я сам проводил её к комнате, где мирно спал под присмотром мамки мальчонка со светлыми волосами. Не был похож он ни на первого вора ни на второго ни даже на Заруцкого, так что от кого его прижила Марина, бог весть, расспрашивать её я уж точно не стану. Я украдкой смотрел на неё, действительно, прекрасную полячку, сохранившую красоту, несмотря на все свои злоключения. Она с материнской любовью смотрела на сынишку и шептала что-то, я не прислушивался, а после решительно отвернулась и мы пошли обратно.

— А как с Ворёнком-то быть? — спросил у меня князь Литвинов-Мосальский, когда судьба Марины Мнишек была решена и она отправилась на вечное своё заточение. — Жить ему на свете божием нельзя, опасен слишком.

— Так помер он, Василий Федорыч, — ответил я. — Зима ведь, а мальчонка мал совсем, вот подцепил горячку дорогой да и помер от неё. Поручи дьякам отыскать подходящего да и похоронить как Ивашку-ворёнка.

— Больно добр ты, Михаил Васильич, — покачал головой Мосальский, однако и ему явно не по душе было убивать малолетнего, пускай и очень опасного ребёнка.

Пускай князь и был плоть от плоти этого сурового века, однако убивать детей, даже столь опасных, и ему не так просто. Ну да и я не хочу брать такой грех на душу, осталось только решить, как быть с ним теперь.