Противу други своя

Глава двадцать девятая Бои местного значения

Я немного читал и слушал о войне — той самой, которую в моём времени можно было просто назвать войной и почти все понимали о чём идёт речь — но такой термин как бои местного значения был мне знаком. Вот только я не очень понимал разницу таких боёв с просто стычками, в которых участвует по десятку человек с каждой стороны, как в старом анекдоте про избушку лесника. Особенно в этом столетии, где мне пришлось водить не один, а несколько больших походов и сражаться с разными армиями. Сперва, особенно во время княжения в Литве, я разницы не понимал вовсе, не придавая значения тому, что один схватки называют просто делами, а другие уже боями. К слову, слова бой и сражение в этом веке вовсе не синонимы, отличались друг от друга количеством людей, участвовавших в столкновении и его важностью для всей войны. В общем, то, что в двадцатом веке в сухих сводках называли боями местного значения, в семнадцатом столетии в воеводских отписках и разрядных книгах звались просто боями.

Вот такие бои и начались между конной ратью князя Пожарского, и шведским авангардом, которым командовал, как вскоре выяснилось немец, ближайший соратник опального Мансфельда с забавно звучавшим для меня именем Додо по фамилии Книпхаузен. Самого Мансфельда, как рассказали первые же пленники перед тем, как отправиться к Ярославлю, отставили от войска, король отправил его воевать на Псковщину вместе с новгородским воеводой Одоевским.

— Решение мудрое, — заметил князь Хованский, узнав обо всем вместе со мной, — и нам на руку. Теперь свеи да новгородцы будут в узде держать вора Сидорку с Заруцким и моим родичем. Нам о псковских людях и казаках покуда заботы нет.

Как и предрекал Мосальский Иван Фёдорович Хованский вернулся в Псков и снова целовал крест самозванцу. Был принят, несмотря ни на что, и теперь его люди снова воевали вместе с казаками Заруцкого. А участия в попытке пленения «казацкого царя» и того, что именно Хованский договаривался со мной о переходе воровских воевод в ополчение, как будто и не бывало вовсе.

Теперь Пожарскому, который проскочил Торжок и двинулся к Вышнему Волочку, чтобы перехватить там передовые силы шведов, пришлось столкнуться не с битым уже однажды Мансфельдом, но Книпхаузеном, о котором никто толком ничего не знал. Тот вроде бы командовал немцами под Торжком, однако никак себя особенно не проявил, чтобы понять, что он собой представляет как командир.

Сильно порушенный и пожжённый ляхами Вышний Волочок только-только начал восстанавливаться, когда его занял Делагарди по пути к Москве из Новгорода. Отступивший от Пскова Горн принялся укреплять округу, выстроив здесь довольно много острожков, куда Одоевский разослал новгородских стрельцов. На них опирался Мансфельд, так же поступил и Книпхаузен. Он заменил не особенно надёжных, как он считал, стрельцов немецкими наёмниками и думал, что перекрыл все дороги к Вышнему Волочку и дальше на северо-запад, откуда шли главные силы шведов.

— Этот Книпхаузен думает, что крепко там сидит, — сообщил мне приехавший под Тверь муромский воевода Алябьев, который вместе со своими людьми участвовал в походе Пожарского, но младшим воеводой и князь прислал его сообщить нам, как идут дела, — занял все острожки, что ещё Делагарди велел выстроить в округе, подновил их и своих немцев туда посадил да пушки поставил. Малого наряду да ещё полковых, тех побольше даже.

В моём понимании это и означало крепко сидеть, вот только Пожарский и Алябьев вместе с ним были с этим категорически несогласны.

— У того Книпхаузена почти нет конных ратников, — пояснил он, — тех же, кто есть, он при себе держит, в Волочке. Потому князь покуда присматривается, но скоро начнёт те острожки по одному раскалывать, благо орешки только с виду крепкие, а надави как следует мякотка-то и полезет.

— Главное, чтобы зубы не обломал о те орешки, — покачал головой я. — Приказ мой князю Пожарскому излишне не рисковать и ежели видит, что дело худо, боя не принимать и уходить обратно к Твери.

Остаться без кавалерии в будущей битве со шведским королём мне совсем не хотелось.

Алябьев с моим наказом отправился обратно, мы же остались под Тверью, укреплять её теми же самыми острожками, расставлять пушки и готовиться к битве, что решит исход всей войны. Пожарскому же достались те самые бои местного значения.