Противу други своя

Глава девятнадцатая Ярославское распутье

Конечно, в Светлое Христово Воскресенье суетиться не положено, каюсь, грешен, суетился я тогда и думал по большей части не о возвышенном, горнем, но о суетном дольнем, решая, что ещё нужно сделать прежде чем наше войско покинет-таки Нижний Новгород. Даже до Пасхи удержать в городе самых ретивых оказалось весьма непросто, ведь стоило сойти снегу и вскрыться рекам, да хоть немного поутихнуть дождям, которые в тот год шли не то чтобы сильно, и потому дороги не размыло и они остались вполне проходимы, как на меня снова посыпались обвинения в мешкотности и даже дружестве со шведами и самим Делагарди. А ближе к концу Великого поста, когда он становился совсем уж строгим, страсти накалялись.

Лишь каким-то чудом протопопу Савве удалось убедить ополчение не выходить из города в Благовещенье, на две недели раньше задуманного.

— Довольно сидеть! — надрывались на площади перед Спасо-Преображенским собором кликуши из детей боярских, явно нанятые Шереметевыми. — Сколь можно! Псков вору третьему крест целует. Казаки воровские да стрельцы бьют свеев, а мы что же — и дале тут сидеть будем?

— Этак воровские люди Москву займут! — поддерживали их из толпы, может, за деньги, а может и так, поорать, особенно если из толпы, когда непонятно кто, всегда любители найдутся. — И будет у нас на Москве царь-вор! Как с ним воевать⁈

На самом деле, успехи земских отрядов, как называли своё войско Заруцкий с Трубецким, были нам не на руку. Короткая, но кровопролитная зимняя война закончилась совсем не в пользу Густава Адольфа. После Гдова, где так и не ясно до конца, кто победил, ему пришлось отступить, Псков же перед его армией запер ворота и подготовился к обороне. Городовые стрельцы вернулись из слободы, куда их выселили несколько лет назад бог весть почему, никто толком не мог сказать и память князя Скопина тут пасовала, и встали на стенах Пскова, приветствовавшего Густава Адольфа залпом из пушек. Сперва, как говорили, холостым, для острастки, но после обещали угостить как следует. Хуже того, из его войска дезертировали все псковские дети боярские, оставив королю одного лишь Граню Бутурлина, каким-то образом замешанного в присяге Пскова шведскому королю. Густав Адольф с грехом пополам убрался в Новгород, а после и вовсе вернулся в Швецию, набирать новую армию для завоевания наших северных земель, не давшихся ему так легко, как королю казалось.

Теперь в Нижнем многим казалось, что нужно прямо сейчас идти к Москве, выбивать оттуда Делагарди и тут же устраивать Земский собор с выборами царя. Вот только это было бы очень большой ошибкой, потому что Густав Адольф, несмотря на неудачи, а скорее только раззадоренный ими, обязательно вернётся с новой армией и пока у нас будут судить да рядить на Земском соборе, обязательно оттяпает себе весь север. Ему не нужен московский трон для брата, я был уверен в этом, ему нужны были Псков и Новгород, а ещё разрушенный Архангельский острог, чтобы окончательно отрезать Русское царство от выходов к морю, заставив торговать только через свои порты. А там и за ослабленную Польшу можно приняться.

Как бы не хотелось воевать, нужно было ждать дальше. Лучше всего до решения вологодского вопроса. Ведь если удастся перевербовать английских наёмников на серебро Меррика, у нас появится достаточно опытных офицеров и унтеров, и это усилит ополчение и самую важную его часть, пехотные полки. Они уже состояли не только из пикинеров, набранных из вчерашних крестьян и посадских людей, теперь на каждую сотню ратников с долгими списами приходилось два десятка стрельцов, точнее пищальников, потому что настоящими стрельцами они не были и звать их так никто бы не стал. Среди пищальников были и совсем обедневшие дети боярские, кто в стрельцы верстаться не хотел, они служили начальными людьми, и те же крестьяне и посадские люди, кто с пищалью обращаться умел. Вторых, чтобы не путать с каким-никакими, а дворянами, именовали официально ратниками пищального боя, однако, конечно же, все их звали просто пищальниками. Это вызывало путаницу, от которой голова пухла не только у приказных дьяков, но и у воевод или сотенных голов. Да и у меня тоже.

Кликуш остановить смог лишь протопоп Савва, своим авторитетом, которым пользовался в Нижнем Новгорода. Да и келарь Авраамий помог, вовремя получив послание от патриарха Гермогена, отправленное из Троице-Сергиева монастыря.

— Пишет патриарх наш, — вещал в ответ на крики Авраамий, — пребывая в узилище, чтоб держались вы, аки он держится. Муки он терпит за народ православный, за всю землю русскую, и вас, православные, призывает крепить душу свою, сковать её обручами стальными. Ибо поспешность губительна для всего дела общего. Вот что пишет патриарх наш из узилища, так что же, православные, станем ли слушать патриарха али пропустим мимо ушей речения и письма его?

С такими аргументами поспорить было нельзя. Однако и они действовали на людей лишь какое-то время. Медлить, как бы мне не хотелось оттянуть наступление хотя бы до начала мая, чтобы добавить себе хоть немного ещё уверенности, было нельзя. Как сказали мне ещё в феврале, выступить надо на Пасху, и ни днём позже.

— Ты, прости уж, Михаил, — честно высказался князь Пожарский, — но ты, как будто, и вправду боишься с Делагарди и свеями сойтись. А ведь без всяких ловкостей твоих побили их под Гдовом, по старинке прямо-таки. Гуляй-городом да конными сотнями с казаками.

— Густав Свейский, — ответил тогда я, — шапками закидать хотел войско воровское, не понимал, кто такие московские стрельцы и как умеют драться. Но теперь-то наученный, он возьмётся за Псков и округу уже серьёзно, так серьёзно, что только кости затрещат.

Пожарский тогда ничего мне не ответил, лишь головой покачал и ушёл себе дальше дела делать, которых с каждым днём было всё больше и больше, не смотри что выступление со дня на день. А скорее именно поэтому. Я же ночь без сна провёл после нашего разговора, всё раздумывал, прикидывал, и выходило — прав князь Пожарский. Я просто боюсь воевать со шведами, прямо как боялся воевать с поляками после Клушина. И потому тянул с выступлением, не хотел даже на Пасху поднимать ополчение, несмотря на малодожливую весну, рано растаявшие снега и давно уже вскрывшиеся реки. Казалось, даже погода на нашей стороне, и один только я противлюсь выступлению.

И вот пришла Пасха года семь тысяч сто двадцатого, и ждать дольше было невозможно, а потому сразу после большой торжественной службы, которую служил, конечно же, сам протопоп Савва, прямо на площади перед Спасо-Преображенским собором встали в один ряд я, князья Пожарский и Литвинов-Мосальский, воевода Репнин, староста Кузьма Минин, и сам Савва вместе с келарем Авраамием.

— В сей день светлого праздника Воскресения Христова, — громко провозгласил я, — Совет всея земли приговорил выступать из Нижнего Новгорода дабы очистить землю русскую от свеев да немцев да прочих врагов, что заняли Москву и Новгород Великий и аки аспиды впились в самое сердце её.

Я перевёл дыхание, несмотря на то, что речь была давно готова и каждое слово в ней проговорено не единожды, обсуждено и признано верным едва ли не всем Советом, давалась она мне сейчас, когда приходилось говорить перед сотнями и сотнями людей, ловившими каждое слово, очень тяжело.

— Выходит ополчение в поход, — продолжил я, — чтобы всей землёю после изгнания врага собрать Земский собор и покончить навек с разбродом и смутой на Руси Святой. Многие жёны останутся вдовами и дети сиротами, многие матери не дождутся своих сынов, но когда оплачете их, жёны, когда прольёте по ним слёзы, матери, вспомните, что погибнут они не зазря. Не в распре княжеской, но в праведной войне не противу одних лишь свеев да воров, но против самой смуты. Погибнут они, дабы прекратилось великое нестроение в земле русской и более не лили бы слёзы матери и вдовы по сыновьям да мужьям, да не глядели на малых сынишек, думая, завтра и по ним выть придётся.

Возвышенные, а можно сказать и напыщенные слова, однако такие очень хорошо действуют на толпу. Там уж начинали выть женщины и девицы, заранее оплакивая ушедших в ополчение ратников. Конечно же, слова мои их ничуть не успокоили, но обратиться следовало именно к тем, кто останется, чтобы помнили, за что сражаться и умирать уходят их мужчины.

Вот так, под колокольный перезвон, ополчение полк за полком начало покидать Нижний Новгород прямо в канун Пасхи.

Правда татарские разъезды и иные конные сотни выдвинулись намного раньше, разведывая дорогу на Ярославль. Потому что именно туда по общему приговору Совета всея земли первым делом направилось ополчение. Ярославль выбран был потому, что оттуда можно и на Москву и на Великий Новгород ударить, и именно там, в Ярославле, решено было выбрать то самое направление удара. Пока же полк за полком, конная сотня за конной сотней выезжали из Нижнего Новгорода под плач и вой матерей и жён, заранее оплакивавших сынов и мужей. Почти всю светлую седмицу ратники покидали город, и лишь через неделю выехали последние телеги обоза. Тяжёлые пушки большого наряда, какими мы располагали, увезли вверх по Волге, они проделают весь путь до Ярославля по воде. В обозе же остались полковые пушки на случай если придётся-таки принимать бой в поле. В это никто не верил, однако всё же совсем без наряда сушей отправляться не стали. Может быть, риск и невелик, но лучше перестраховаться, тут все пришли к едином мнению, что удавалось далеко не всегда.

Длинной колонной тянулись по дороге на Ярославль пешие полки, конные сотни, бесконечной вереницей тянулся обоз. Во время Смоленского похода и после, когда вёл литовскую армию к Варшаве, я и подумать не мог, что увижу настолько больше всего. Людей, лошадей, возов безумно растянутых по дорогам. Как со всем этим управляться я представлял себе слабо, наверное, не будь верного Хованского, князя Пожарского с родственниками, что командовали кавалерией, и конечно же Кузьмы Минина, тянувшего на себе все заботы обоза, не сумел бы сладить с таким безумным, требующим каждый день полной отдачи хозяйством. Если подготовка ополчения в Нижнем была кошмаром, то сейчас, когда вся эта масса людей, коней и возов двинулась в путь, он превратился в натуральный ад.

— А ты не лезь всюду, — дал мне в первый же день похода дельный совет князь Хованский. — Это не Смоленский поход, где народу быть чуть, да половина почти свеи да наёмники, которыми Делагарди занимался, никого к ним не допуская. Здесь ты даже за самыми начальными людьми не уследишь, на то я есть да Мосальский да иные воеводы. Мы на походе за всё отвечаем перед тобой, Михаил, а вот когда до дела дойдёт, когда сойдёмся мы со свеями или воровскими людьми, тогда-то тебе брать вожжи в руки. А покуда не трудись, с ополчением и без тебя управимся.

Конечно же, всё было не настолько просто, как сказал князь, но всё же отпустив вожжи, я стал больше думать о предстоящей войне. Она только начиналась, ещё ни одной стычки не было, и тем не менее, пускай сабли лежали в ножнах, пищали на плечах, а долгие списы и вовсе в обозе, она уже шла. Потому что враг знал о нашем выступлении, его не скрыть, и шведский король и Заруцкий с Трубецким и прочими воровскими воеводами, да и Делагарди в Москве, должны что-то предпринимать. Но в отличие от наших врагов мы пока были слепы, шли к Ярославлю, где воеводой был князь Елецкий, лишь ненадолго прибывший в Нижний Новгород, чтобы убедиться, что во главе ополчения действительно стою я, а не кто другой, и вернулся обратно, готовить людей и город к постою. И слать вести всем в округе, чтобы собирались в Ярославле, чтобы присоединиться к ополчению.