Противу други своя

Эпилог

Смотря фильм «Иван Грозный», старый ещё военных времён, который Эйзенштейн снимал, я смотрел как царя ведут в соборе под руки и думал, что уж это-то режиссёр точно выдумал. Молодой вполне здоровый человек может и сам идти, без поддержки. Но оказалось, она ещё как была нужна. Даже не знаю, сколько весило моё одеяние, царский чин он же большой наряд, пошитый из тяжёлых дорогущих тканей, не давал нормально идти. Запутаться в нём было проще просто, да и вес у него был весьма и весьма приличный. Под руки меня вели князь Дмитрий Пожарский и воевода Михаил Шеин, с их помощью выбрался я из просторного, расписного, стоявшего на лыжах возка, в котором отправился на венчание в Успенский собор. Венчание, само собой, на царство, потому что с супругой своей, наречённой царицей Александрой, повенчан был уже лет пять назад. Она была со мной сегодня, ждала в соборе, пускай в Москве не совсем безопасно. Несмотря на то, что казацкий бунт подавлен, однако кое-какие отголоски его ещё слышны на улицах даже Белого города.

Собственно, с бунтом справились в первые же часы после объявления об избрании меня царём. Казаки, как и обещал их заводила, оказавшийся впоследствии Иваном Просовецким, принялись бунтовать и успели подпалить несколько домов в Белом городе. Шли они большими, но не слишком организованными толпами к моему московскому имению и к Кремлю. Конечно же, в Кремль шагало куда больше казаков, да и организация у них была всё же получше нежели у того невеликого отряда, что зачем-то отправился жечь мой московский дом. Прятаться я ни от кого не собирался, как и сидеть сложа руки.

Одновременно с вызовом в Кремль пикинеров и конных самопальщиков, были подняты по тревоге ещё и все перевёрстанные в московские стрельцы вчерашние пищальники. Трубецкого они как командира не слишком уважали, и больше слушали собственных начальных людей, с кем под Торжком и под Тверью вместе дрались. Стрелецкие слободы, куда вернулись прежние приказы, которые уже начали звать старыми, окружили те же пикинеры, которых в столице было куда больше, нежели потребовалось бы для обороны крыльца Успенского собора от казаков. Кроме них подняли и все рейтарские роты, какие ещё не были разосланы по городам.

Стрельцы перегородили улицы брёвнами, однако привычные к такому казаки готовы были пойти на штурм. Вот только перед спешно возведёнными баррикадами встали пикинеры.

— Пики на пехоту ставь! — выкрикнул уже на вполне сносном русском Григорий Хмельницкий, в недавнем прошлом всего лишь кабо под командованием капитана Тино Колладо, а теперь сам капитан да ещё и с приличными перспективами, которые открылись ему после того, как он сменил веру, став православным. — Малым шагом, вперёд… Марш!

И пикинеры его привычно, как под Торжком и под Тверью, пошли на врага, нацелив в них хищные жала долгих спис.

Напиравшие с боковых улиц рейтары то и дело рассекали единую толпу казаков на отдельные части, словно громадного змея из сказок по кускам рубили. Змей же этот огрызался из пистолетов и пищалей, отмахивался стальными клинками казацких сабель. Да, жертвы были, да лилась кровь, однако до настоящего бунта, который распахивается во всю ширь русской души, так и не дошло. Разделённых, дезорганизованных казаков начали вязать, иные же побежали прочь, таких не ловили особо, давая понять, что новый царь готов щадить и миловать тех, кто не станет и дальше против него бунтовать.

— Не тронь тех, кто бежит! — повторял раз за разом тульский дворянин Владимир Терехов, воевода целого рейтарского полка. Он снова сменил службу, вернувшись в рейтары, но теперь уже старшим из начальных людей. — Пущай бегут побольше! Пущай знают, тех, кто бежит, не трогают!

И казаки в самом деле, видя, что разбегающихся не трогают ни рейтары ни пикинеры спешили затеряться в московских переулках, даже рискуя заблудиться. Сейчас им было куда важней поскорее скрыться с глаз врага, а там уж кривая выведет — не впервой.