Противу други своя

* * *

И всё же уход псковичей лишь усугубил наше положение. Если весной в Нижнем Новгороде в войске было нестроение, то теперь ополчение как будто начало разваливаться. По крайней мере, в нём образовывались первые трещины. Скрепить их может лишь общая опасность, и такой стали первые вести с севера, откуда донесли, что король свейский не засиделся в Великом Новгороде, и всей силой двинулся на выручку Делагарди.

Но вместо долгожданного сбора войска, вести эти сперва стал причиной очередных долгих заседаний Совета всея земли.

Первым делом принялись яростно спорить о том, прекращать ли переговоры с Делагарди и сидящими в Кремле боярами, или же продолжать их. Ведь идущий на помощь Густав Адольф стал своего рода гарантией того, что ополчение не рассыплется, раз шведская угроза сохраняется да ещё и приумножилась. Конечно же, я поднимал голос против продолжения переговоров, несмотря на то, что про себя считал, что Делагарди надо выпускать. Теперь когда продолжение войны стало неизбежным и до битвы с армией Густава Адольфа ни о каком созыве Земского собора и речи быть не может, вполне можно и избавиться от засевших в Кремле интервентов. Сильно потрёпанный корпус моего «собинного дружка», как до сих звали Делагарди мои противники в Совете всея земли, не усилит, а скорее ослабит шведскую армию. И потому, чтобы это решение было не моим предложением, но моих противников, я и выступал за прекращение переговоров и немедленное выступление ополчения к Твери. До Торжка идти смысла нет, бой Густаву Адольфу я решил дать именно под Тверью, не допуская к самой Москве.

— Пускай и дальше сидят, — говорил я с показной яростью на каждом заседании Совета, касавшемся переговоров, — поголодают хорошенько, ослабнут и тогда уж точно сговорчивей станут.

С самого начала князь Литвинов-Мосальский выдвигал Делагарди самые невыполнимые требования и отказывался отступать от них хотя бы и на самый малый шажок. Таков был наш с ним уговор, и он князю нравился, как и другим воеводам ополчения. Интервентов тут не сильно любили, особенно лютеран, ведь не православные же, следовательно и души у них нет, так что пускай сразу все скопом в ад к Сатане отправляются.

— Быть может, — рассуждал на тех же заседаниях Совета келарь Авраамий, — чрез глад тот хоть в малости очистятся души заблудших людей сих, и не столь страшные муки ждут из пекле адовом.

— Так они же патриарха самого голодом заморить могут, — возражал на это Куракин.

— Пишет святейший владыка наш Гермоген из узилища, в кое ввергнут беззаконно, — такой ответ дал ему Авраамий, — что готов принять он мученический венец за Отчизну всю, аки Исус принял его за все грехи наши. И коли есть во владыке хоть капля праведности, то не попустит Господь и дальнейшего поругания Руси Святой, даже коли сгинет в своём узилище владыка.

Писал ли это в самом деле патриарх или же нет, никто не ведал, однако спорить с келарем Троице-Сергиева монастыря желающих не было.

Конечно, я не стал ждать решения Совета и отправил к Твери передовые шквадроны рейтар и поместную конницу, чтобы удерживали местность, не давая занять её вражеской кавалерии. Тем более что Тверь открыла нам ворота и Никита Барятинский поддержал ополчение вместе со всем городом и округой, и наши ратные люди чувствовали себя там вполне свободно. Да и тверские дворяне и дети боярские, не пожелавшие покидать свою землю и идти к Москве, в собственном уезде воевать оказались вполне согласны. Шведы им на их земле уж точно были не милы. Я бы и пушки туда же отправил, но нарядом не распоряжался без решения Совета всея земли, таково было одно из главных условий, выставленных мне при избрании страшим воеводой ополчения. Без пушек даже тех, что у нас есть, мне нечего и думать угрожать городам, а потому раз лишь Совет может распоряжаться ими, то и судьбу даже малых городов решать будет только он. Правда, была тут одна лазейка, которой я поспешил воспользоваться. Захваченные под Торжком пушки большого государева наряда, вывезенные по приказу Делагарди из Москвы, добрались только до Твери. Я отправил туда Валуева с пушкарями, чтобы тот установил их для обороны города от идущего на подмогу засевшим в Кремле шведам Густаву Адольфу. Проголосовать против этого никто в Совете не решился.

Пехотные полки нового строя я пока держал в Москве. Им конечно долго топать даже до Твери, где должно состояться генеральное сражение всей нашей войны, по крайней мере, я на это очень сильно рассчитывал. Однако такая масса народу, вставшая под городом, может поставить всю округу на грань голода. К Москве провиант и фураж, купленные на нижегородские деньги, идёт исправно и перенаправлять известную часть его к Твери я тоже не мог без решения Совета всея земли. А уж в том, что противники у этого моего решения найдутся, никакого сомнения не было.

Вообще, интересно творилось ли нечто подобное в ополчении Минина и Пожарского, о котором я читал в учебниках истории. Там-то всё написано предельно ясно — народ в едином порыве поднялся на борьбу с интервентами после неудачи первого ополчения. Про третьего вора ничего и не писали, а ведь вряд ли он появился из-за того, что я оказался в теле князя Скопина-Шуйского и не умер два с лишним года назад. И про крестное целование земских отрядов, которые и были первым ополчением, этому вору ничего не писали. В учебниках про тот период вообще пишут так, словно всё происходило по сценарию старого фильма «Минин и Пожарский», вот только стоило мне чуть получше узнать людей этого столетия, и я понял даже без помощи княжеской памяти, вряд ли всё в нижегородском ополчении, воевавшем против поляков, всё было настолько гладко. Слишком уж велики внутренние противоречия, которые длящаяся уже который год смута только обостряет всё сильнее и сильнее.

Но как бы то ни было, а мне разбираться со всем нужно здесь и сейчас, а задумываться о высоком особо некогда, разве пяток минут перед сном, да и то лишь когда не засыпаю, лишь коснувшись головой подушки.

Интересно, что Совет всё же решил не выпускать Делагарди, несмотря на то, что я был за это. Соперники мои объединиться не смогли, и в очередной раз оказались в меньшинстве. Да и как мне показалось, не готовы они были к тому, что я первым выскажусь за то, чтобы и дальше держать в Кремле интервентов и их союзников.

На решение вопроса о том, стоит ли выдавать войску наряд, ушло ещё несколько дней. Конечно же, нашлись среди воевод — моих соперников — те, кто считал, что пушки будут нужнее под Москвой. Тем более что в Твери уже стоят три орудия большого государства наряда, захваченные под Торжком.

— Не в поле войско останется стоять противу Делагарди и союзных ему бояр, — высказывался Василий Шереметев, — потому надобны будут пушки под стенами Кремля поболе нежели под Тверью. А ну как решится-таки свей выйти да дать нам бой на улицах, как станем без наряда обороняться?

— Да и к чему тебе, Михаил Васильич, — поддержал его Роща-Долгоруков, который уж точно не отправится под Тверь и останется под стенами Кремля в ополчении воеводствовать над своими людьми, — наряд под Тверью? Ты ведь в поле собираешься короля свейского бить, а для этого наряд не так уж надобен. Не достанет разве тебе одних лишь полковых пушек?

Остаться с одними лишь четвертьфунтовками, которые даже в государев наряд не включали и пушкарей к ним не приставляли, оставляя эти совсем уж малые орудия за стрелецкими приказами, мне совсем не хотелось бы. Конечно, если Делагарди в самом деле решит попробовать вырваться из Кремля, то орудия и впрямь будут нужны, с ними на московских улицах сражаться будет куда проще. Вот только и в поле без пушек воевать уже вряд ли получится. И Гдов, где шведы не сумели разбить гуляй-город, и Торжок, где пушки сыграли немаловажную роль не только, когда сокрушили-таки воровской гуляй-город, показали, что без артиллерии войны со шведами не выиграть. Это не поляки, полагающиеся на таранный удар своей отменной кавалерии, когда в дело вступают большие массы пехоты, пушки начинают играть совсем другую роль, внося куда более весомый вклад в победу.

Но ничего этого говорить своим противникам я не стал. Они и так понимают это не хуже моего, все были под Торжком, а тот же Роща-Долгоруков и под Гдовом отметился. Им не победа важнее, и не цена её, которую кровью православной платить приходится, моим недругам нужно ослабить меня, чтобы после свалить на мою голову все потери и пролитую кровь. Ну а то, что мне наряд не дали, уже будет звучать как оправдание. Соперники мои поверили в победу и теперь в будущее глядят, прикидывая как дела будут обстоять на Земском соборе. А в то, что королевича Карла его старший брат вполне может на престол московский посадить, как будто только я и верю в Совете всея земли. Мне ведь и изгнание Хованского припомнят, как пить дать. Но об этом я буду думать после битвы с королевской армией.

А битве той будет предшествовать настоящая война. Спокойно дойти до Твери я Густаву Адольфу уж точно не дам.

Уже сейчас дворяне и дети боярские многих городов, примкнувших к ополчению, воюют со шведами. Постоянно происходят мелкие стычки наших отрядов с хакапелитами и новгородскими союзниками Густава Адольфа. Однако существенно замедлить вражескую армию не удаётся, несмотря на то, что стычек таких бывает, если верить отпискам[1] младших воевод едва ли не по несколько десятков за день. Крови лилось много, и русской, и вражеской, но как будто всё без толку. Даже ослабить шведов по-настоящему не выходило. И это тоже мне, конечно же, обязательно припомнят, но думать об этом сейчас я не хотел.

[1] Отписка — акт, докладная записка представителя местной администрации к высшей инстанции. Также отписками назывались документы, которыми обменивались воеводы между собой