Противу други своя

* * *

Не только Хованский приходил к нам гонцом. Из шведского лагеря прибыл красивый молодой офицер с идеальной выправкой, хоть сейчас на парад. Он и прибыл красиво, ничего не скажешь. С трубачом и парой рейтар, которые щеголяли кожаными колетами и сверкающими на солнце шлемами, но доспехов не носили.

Горнист поднёс к губам свою трубу и выдул из неё несколько протяжных нот, разнесшихся по всему нашему стану. Он уже набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы сообщить всем, кто приехал, однако его опередил князь Хованский-Бал. Тот вместе с Мосальским выехал навстречу генеральскому гонцу.

— Не рви глотку, — выдал на немецком Хованский, неплохо изъяснявшийся на этом языке, как-никак ведал столом при приёме имперских, а после английских послов ещё во время правления Фёдора Иоанновича. — Не надрывайся. Видим мы, что приехал посланник от воеводы вашего. Пущай он нам без криков и труб обскажет, с чем прибыл, того довольно будет.

Красивый офицер, раздувавшийся от важности порученного ему дела, явно почувствовал себя уязвлённым, однако он был человеком достаточно умным и подавил это чувство в себе.

— Командующий армией его величества короля Шведского Густава Второго Адольфа, — завёл он долгую речь, словно решил отомстить её пышностью за нарочитую простоту, с которой начали переговоры московиты, — генерал граф фон Мансфельд цу Фордерорт, отправил меня для проведения прелиминариев перед встречей его с вашим генералом герцогом Скопиным-Шуйским.

— А зачем нашему воеводе князю Скопину с ним встречаться? — поинтересовался у него Хованский. — Вы сидите себе в своём стане, носу не кажете, на коней верно с аппетитом поглядывать начинаете. Что такого вы можете предложить князю Скопину, чтобы от решил отпустить вас?

— Готовы уйти, сложив оружие, оставив коней, знамёна и украденные с государева двора пушки? — вступил князь Мосальский, тоже неплохо владевший немецким.

— Даже на это не давал нам разрешения князь Скопин, — поправил его Хованский, говоря на немецком, чтобы их понимал шведский офицер, — но такие условия, думаю, он согласится принять.

— Но они совершенно неприемлемы для нас! — решительно заявил в ответ шведский посланник.

— Ну так и не о чем более говорить, — развернул коня Хованский и Мосальский последовал за ним. Свита обоих князей от них не отстала.

На том переговоры с запертыми в лагере шведами и закончились, не начавшись.

Глава двадцать четвертая На Москву!

Конечно же, присоединение к нашему ополчению вчерашних воровских людей вызвало большие проблемы. На них смотрели косо, они так и остались стоять своим станом, никак не общаясь с ратными людьми из нижегородского ополчения. Их продолжали называть не иначе как ратниками земских отрядов, даже на словах отделяя от нашего ополчения. И если со стрельцами проблем почти не было — они всё же служилые люди по прибору, не по отечеству, и вроде как подневольные, то с вологодскими и особенно псковскими детьми боярскими дела обстояли намного хуже. Ещё недавно я удивлялся тому, что взятые в плен с оружием в руках дети боярские из того же Пскова или Великого Новгорода за предателей не считались. Если хотели, вступали в ополчение, правда, их усылали подальше, отправляя вместе с теми, кто на нашу сторону перейти не захотел, и оставляли в Ярославле, Владимире или почти лишившейся ратных людей Вологде. Однако теперь, когда сторону сменили воеводы, придя к нам со всеми своими ратными людьми по прибору и по отечеству, их просто в глаза могли воровскими людьми назвать, припоминая крестное целование самозванцу, а если говорить о псковских дворянах, так ещё шведскому королю. Всё же феодальная терпимость и солидарность имела свои пределы, и это совсем не играло нам на руку.

Что ни день Хованскому и Мосальскому приходилось разбирать по несколько конфликтов между детьми боярскими из ополчения и земских отрядов. Дело осложнялось ещё и тем, что земские ратники не признавали решений Мосальского с Хованским-Балом, потому что те не были их воеводами, и приходилось привлекать к разбору ещё и Ивана Фёдоровича Хованского или Трубецкого с Рощей-Долгоруковым. Что, конечно же, добавляло сложности, потому что те всегда стояли за своих людей, принимая во всяком конфликте их сторону и выводя земских ратников обиженными даже когда они были виноваты по всем статьям.

Вот в такой кипящий котёл превратилось наше войско под Торжком. А ведь запершиеся в лагере шведы не добавляли спокойствия. Каждый военный совет начинался с главного вопроса — когда мы добьём Мансфельда, ведь тот был как бельмо на глазу. Вот только выбить его из укреплённого стана было совсем непросто. Потери в недавней битве шведы понесли не так чтобы великие, ведь большая часть бежавших с поля солдат, убрались в тот самый стан и там их вряд ли ждала верёвка за дезертирство. Быть может, кое-кого Мансфельд и повесил или расстрелял для острастки, но остальные вернулись в свои полки. Это в Европе они могли бежать куда угодно, там ведь скинул кирасу и шлем и не поймёшь кто ты, если по-немецки сносно изъясняешься. Так рассказывал мне по крайней мере Делагарди в те времени, когда мы вместе воевали со вторым вором, а после с ляхами Сигизмунда. У нас же податься солдату, да ещё и лютеранину, что немаловажно, было просто некуда. Если повезёт проскочить мимо татарских и казацких разъездов, тебя в первой же деревне или съезжей избе повяжут и выдадут тем же татарам с казаками, выдать себя за русского, не зная языка, обычаев и главное не будучи православным, не получится, даже если одежду сменишь и бороду лопатой отрастишь. Шведские солдаты и немецкие наёмники из армии Мансфельда понимали это отлично, поэтому и бежали только в лагерь, где хоть и светят плети, а то и петля, но это уж точно не верная смерть и не татарский плен, который, наверное, даже хуже смерти. Об том, что в Европе думают именно так, тоже мне когда-то Делагарди рассказывал.

— Нечего нам сидеть здесь без дела, — снова взялся за старое Долгоруков, навёрстывая упущенное, — надобно свеев добивать! Ударить всем миром, земскими отрядами и ополчением, да и раздавить их стан. Покончить с ним раз и навсегда. А уж после этого и к Москве идти можно будет.

— Много ли сил останется после штурма свейского стана? — спросил у него Пожарский. — Сколько крови он нам стоить будет, Григорий Борисыч? Свеи драться до последнего будут в стане своём, потому как отступать некуда. А как они драться умеют все мы уже знаем.

— И кому на штурм свейского стана первыми идти? — задал самый животрепещущий вопрос князь Литвинов-Мосальский. — Ополчению или земским отрядам?

Именно в это всё упиралось, и поэтому не начинался штурм шведского стана. Ведь те, кто первыми пойдёт, понесёт самые большие потери от вражеского огня. Разбить шведский лагерь из пушек не выйдет, у Мансфельда стоят орудия большого государева наряда, а ни в ополчении ни в земских отрядах ни даже в Торжке и близко нет пушек такого размера, что могли бы с ними поспорить. Бросать же людей на готовый к обороне вражеский лагерь, да ещё и с преимуществом врага в артиллерии, никто не хотел. Быть может, его и получится взять, перебив шведов, либо принудив капитулировать после нескольких штурмов. Вот только сколько это будет стоить крови ополчению и земским отрядам, никому даже задумываться не хотелось. Ну а те, кто первыми на штурм пойдёт, полягут почти все, потому ни воеводы земских отрядов ни я не спешили возглавить штурм.

— Так ведь князь Скопин сколь времени пеших ратников натаскивал, — привёл аргумент Долгоруков, — вот им и идти первыми на штурм. Разве не для этого их готовили.

— Уж точно не для того, — резко ответил я, — чтобы положить большую часть в первом же приступе вражеского лагеря. Пешие ратники нужны, чтоб в поле со свеями биться, а не ходить в такие вот приступы, когда их картечью валить станут да из стана расстреливать как уток.

— Хочешь земских ратников, значит, отправить, — тут же напустился на меня Долгоруков. — Своих людей сберечь, а наших под картечь да пули пищальные бросить!

— Поровну людей взять надобно, — рассудительно предлагал Трубецкой, — из земских отрядов и из ополчения, чтобы даже ежели многих побьют на приступах не одно лишь войско ослабло.

— Не одно, а оба сразу ослабнут тогда, — возражал ему Пожарский, опередив меня, — и с кем тогда к Москве придём? С ослабленным войском Москвы не взять. Делагарди только посмеётся над нами из-за кремлёвских стен, а когда свейский король со своим войском пожалует, как его встречать будем? И кто встретит?

— Боитесь вы свеев как огня, — усмехнулся Долгоруков, — а мы их били. Под Гдовом и после него. Да недавно побили этого Мансфельда, что он у себя в стане заперся и носу не кажет.

— А раз били, — предложил я, — так веди первыми вологодских дворян, а за ними и остальные пойдут. Покажите всем удаль свою.

Мне показалось, я услышал, как тот зубами заскрипел, ведь слова мои были едва ли не прямым оскорблением. Однако от грубого ответа Роща Долгоруков, мой последовательный недруг, всё же воздержался.

— Ну а ты что предложишь, воевода? — поинтересовался у меня псковский воевода Иван Фёдорович Хованский. — Покуда ты только возражаешь нам, а сам молчишь, когда до дела доходит, быть может, есть у тебя уже решение как свеев бить.

Решение у меня вроде и было, да только мне самому оно не сильно нравилось, вот в чём беда. Однако альтернатив ему я не видел, поэтому и высказался, прямо отвечая на него вопрос.

— Надобно оставить заслон у Торжка, — начал излагать свой замысел я, — чтобы свеев в стане их держать. Потому заслон тот должен конным быть, иначе свеи уйти смогут.

— И кого в тот заслон ставить думаешь? — тут же задал вопрос Долгоруков.

Понятно ведь, кто останется к Торжка сторожить шведскую армию, запирать её в лагере, рискует схватиться со всем королевским войском. А в том, что Густав Адольф скоро нагрянет к нам в гости, никто в ополчении да и в земских отрядах ничуть не сомневался. Но важнее не это. Конные сотни заслона боя не примут, уйдут верхами, шведам с пехотой, обременённым пушками и обозом за ними ни за что не угнаться. Куда важнее, что их не будет, когда наше войско будет Москву отбивать и Делагарди из Кремля гнать поганой метлой. А потому почёта и чести оставшиеся под Торжком ратные люди и что куда важнее воеводы получат куда меньше, хотя и делать станут дело важное, прикрывая тылы войска. Вот только слава в такой службе невелика.

— Князя Ивана Фёдорыча Хованского, — сообщил я, — тебя, Григорий Борисыч, и Прокопия Ляпунова с рязанскими людьми. Старшим воеводой оставлю тебя, Григорий Борисыч, по старшинству рода, а вторым тебя, Иван Фёдорыч, а ты, Прокопий, будешь съезжим воеводой. Ежели князьям Хованскому да Долгорукову надобно свеев в стане удерживать, то тебе с рязанскими людьми бить их всюду, где они из стана вылезут хоть на разведку, хоть за провиантом.

— Ловко ты нами распорядился, Михаил, — намерено назвал меня по имени Иван Фёдорович Хованский, который был прилично старше меня и пользовался этим, — а ведь мы с Григорием воеводы земских отрядов, а не твои, так что не имеешь ты над нами воли и должен просить нас о помощи, а не распоряжаться, как своими людьми.

— Верно ты говоришь, Иван Фёдорыч, — кивнул я, — да только не ты ли пришёл к нам, когда вы вора Сидорку, — так теперь звали третьего вора, — погнали из Торжка заодно с другом его первым атаманом Заруцким. Не ты ли просил нас, меня, родича своего Ивана Андреича Бала, князя Литвинова-Мосальского, и остальных воевод принять ваши земские отряды в наше ополчение?

— Мы своим станом стоим, — гнул ту же линию Трубецкой, — и потому союзники мы ваши, но не часть ополчения, и нет твоей власти над нами, Михаил.

— Ну а коли союзники, — вступил в разговор Кузьма Минин, который, когда совещались воеводы, говорил редко, потому как в наших делах не сильно смыслил, но уж если открывал рот, к нему стоило прислушаться, — так вертайте серебро, что получили из казны ополчения и за харчи, что выдали вам и фураж конский рассчитаться извольте. Я нынче же сообщу, сколько вы, союзнички дорогие, уже нам задолжали.

Даже ратным людям по отечеству платить надо, без денег никто теперь служить не собирается, потому как ежели у кого поместья и крестьяне остались, так они давно уже от земли своей оторваны и вернутся ли туда к осени, бог весть. Без серебра никому служить не интересно. А уж без провианта и фуража из нашего ополчения в самом скором времени земские отряды начнут голодать едва ли не быстрее шведов, запершихся в своём лагере.

— За горло берёшь, — процедил Долгоруков, и я понял, что он без дураков ненавидит меня. Именно он, князь Роща Долгоруков, был не просто моим конкурентом, он был самым настоящим врагом похуже Делагарди, и совершенно не важно, что мы сражаемся на одной стороне. Просто сторона эта у нас разная, как бы странно ни звучало.

— А как с вами иначе, — ответил ему вместо меня Минин, ведь обращался князь вроде бы всё же к нему, — раз вы союзники наши и требуете, чтоб вам обо всём просили. Брать из нашей казны серебро для своих людей и провиант с фуражом совести вам хватало.

Долгоруков не стал огрызаться дальше, роняя княжескую честь, предпочёл отмолчаться.

— А дело верное князь Михаил говорит, — вернул наш совет в конструктивное русло Пожарский, который не раз уже занимался этим, прекращая споры. Моего авторитета хватало далеко не всегда. — Ты, Григорий Борисыч, говоришь, что свеев вы били уже, так кому ж как не вам их главную силу держать, покуда мы с Делагарди, что в Кремле сидит и носу из-за стен не кажет, разбираться будем. Там ведь и войны-то не будет путной, сам посуди, Григорий Борисыч, какая война, когда нас куда больше. Москва завтра же наша будет, а после свеи сами к нам выйдут и пощады запросят.

— И будет им пощада от воеводы вашего больше́го? — глянул на меня, хотя спрашивал вроде как у Пожарского, Долгоруков.

— Пущай уходят, — опередил меня Пожарский, и правильно сделал, куда лучше что он даёт ответ, — у Делагарди войска с гулькин нос, да ещё и ослабшего с голодухи, что они нам.

— Только лучше будет, — добавил также редко вступавший в наши дискуссии, но присутствовавший на всех военных советах брат Авраамий, — потому что ежели к раз побитому войску добавятся ещё ослабевшие и выгнанные из Москвы ратники, куда хуже боевой дух будет у свеев, не гляди что сам король их с ними пойдёт.

С этим никто спорить не стал, однако и земские воеводы и не ставший пререкаться Ляпунов, оставшийся съезжим воеводой, хотя в недавней битве командовал всей поместной конницей, довольны само собой не были. Но нельзя же всем угодить, даже таким ценным союзникам как тот же рязанский воевода, приходится принимать и непопулярные решения и тот же Ляпунов, уверен, это отлично понимает.

Так уже сильно после Троицына дня[1] ополчение, в которое из земских отрядов вошли только стрелецкие приказы, возглавляемые Трубецким, отправилось к Москве. Трубецкой, к слову, на военных советах предпочитал помалкивать, ведь его стрельцам в грядущей осаде столицы, а возможно и только Кремля, выпадала роль второстепенная. Основную лямку будут тянуть полки нового строя и посошная рать, стрельцов же и вовсе можно будет по слободам распустить, да поручить им наведение порядка в городе. Отвлекаться на это у нас времени и сил не будет. Так что несмотря на то, что князь Трубецкой шёл к Москве с ополчением, вряд ли ему удастся там снискать хоть какую-то славу. Он это понимал и теперь, наверное, усиленно думал, как бы ему выбиться в спасители отечества, встав наравне если не со мной так с князем Пожарским уж точно.

Но пока о его амбициях и о ненависти князя Рощи Долгорукова думать рано, есть более насущные вопросы. К примеру, как брать Кремль, где засел Делагарди. Я уверен, что Москву вы возьмём под контроль легко и быстро, нет у моего бывшего друга сил, чтобы драться за такой большой город, а пустить его по ветру снова он уже не рискнёт. Да и у Семибоярщины не достанет людей для обороны. А значит Москва уж, считай, наша. Разве только кроме Кремля они ещё в Китай-городе с его стеной сумеют удержаться да и то вряд ли. Но что делать после, на этот вопрос у нас ответа не было.

— Надо было брать свейский стан, — настаивал Василий Шереметев, — у них там пушки большого государева наряда стоят.

— И что же, — просил у него я, — палить после станем из них по кремлёвским стенам? Хорошо ополчение, что Кремль накануне Земского собора обстреливает.

Конечно же, никто всерьёз не предлагал устраивать штурм Кремля с обстрелом из пушек. Даже если б нам удалось захватить большие орудия, которые присвоил себе Мансфельд, стрелять из них по Кремлю никто бы не решился. А значит остаётся только длительная осада, придётся брать крепость измором и вести переговоры с Делагарди.

— Более всего мне бы хотелось, — открыто заявлял я на каждом военном совете, что мы собирали, — чтобы свеи убрались из Москвы сами. Скатертью дорога. Если не будет в Кремле Делагарди с его солдатами, так бояре тут же передумают меньшому брату свейского короля крест целовать, и тогда уже Густав Адольф будет обычным хищником, без каких-либо прав в нашей земле.

Все обещания моего царственного дядюшки пошли прахом после его низложения и пострига, так что мы шведам вроде как ничего не должны, и если Делагарди покинет Москву, пускай бы невеликий корпус его уйдёт с оружием, пушками, развёрнутыми знамёнами и под барабаны, никаких оправданий для войны у Густава Адольфа не останется. Он разве что в Великом Новгороде засесть сможет, ведь там сейчас вроде как республика, которая Москве не подчиняется вовсе. Вот такого союзника он поддерживать может, права же его младшего брата на русский престол растают словно дым, как только Делагарди уйдёт из Москвы. Именно поэтому, несмотря на голод и нужду, что, как доносят, царит в Кремле, мой бывший друг оттуда ни за что не уйдёт. Ведь сам король должен прийти ему на помощь, на это вся его надежда.

— Выходит, — проговорил князь Куракин, — придёт вся наша силища к Москве и снова встанет, так что ли? Мешкотно ты как воюешь, Михаил Василич.

— Потому и был я против того, чтобы к Москве идти, — напомнил я, — да только ты, Андрей Петрович, с Шереметевыми да с другими-прочими только про Москву и кричал ещё в Нижнем, а после в Ярославле. Теперь же так вышло, что приходится к Москве идти да только что там делать неведомо.

— Да как же неведомо, — не слишком-то весело усмехнулся князь Мосальский, — переговоры станем вести с Делагарди да с Семибоярщиной.

— И ждать, — добавил Пожарский.

— Чего ждать-то? — спросил у него удивлённый Куракин.

— Когда сам король свейский в гости пожалует, — вместо него ответил я. — А ежели побьём его, так не останется надежды у Делагарди и уйдёт он из Кремля со своими ратными людьми.

Как ни хотел я избежать повторения событий Смутного времени, которые я помнил по урокам истории, но всё как будто возвращалось на круги своя. Придётся биться с врагом, идущим на выручку засевшим в Кремле интервентам. Но только теперь это будет не знакомец мой гетман Ходкевич, но сам шведский король Густав Адольф со всей своей армией. А это сила великая, и я побаивался её, несмотря на успех под Торжком, и то, что в запасе у меня осталась ещё парочка пренеприятных сюрпризов, которые я собирался преподнести шведскому королю.

[1] В 1612 году Троицын день выпадал на 31 мая