Противу други своя

* * *

Густав Адольф рубил направо и налево. Он чувствовал себя настоящей карающей дланью Господа, несущей смерть неразумным московитам. Решили воевать по-европейски, гусар себе завели на польский манер — вот вам! Получите! Глядите, чего ваши гусары с доморощенными рейтарами стоят против настоящей европейской кавалерии. В бою всё решает выучка, и уж остготландцы показывали её, не смея ударить лицом в грязь перед самим королём. По той же причине его величество рубился в первых рядах, словно король-воитель древности, вроде Эрика Победоносного или Магнуса Сильного, доказывая, что достоин вести в бой таких людей.

Вот только удар московитских гусар оказался едва ли не сокрушителен даже для кирасир. Будь на их месте рейтары, чёртовы московиты опрокинули бы их, как под Хандльплатцем. Однако кирасиры во главе с самим королём не могли потерпеть поражения. Их залп из пистолетов был слабым, мало кто успел перезарядить их на скаку. А после стало не до этого. Удары тяжёлых гусарских копий вышибали кирасир из сёдел, самая крепкая броня не спасала от них. Но после первого удара завертелась безумная карусель рукопашной, и уж тут-то кирасиры, да и рейтары Густава Адольфа вместе с наёмниками де ла Вилля показали на что способны настоящие европейские кавалеристы. Гусарские пики переломались, и теперь все рубились палашами и саблями, и теперь прочность доспехов остготландских кирасир давала им сто очков форы перед восточными и часто устаревшими бронями московитских гусар. Да и тяжёлые палаши шведов и наёмников часто решали исход коротких схваток с врагом. Сабли московитов были куда легче, и как ни ловко они с ними обращались, порой лишь оставляли царапины на нагрудниках и шлемах шведов, не нанося настоящего урона.

И всё же главной своей цели враги Густава Адольфа достигли. Сумели остановить порыв кавалерийского кулака, погасили его, завязали жестокую рубку на пятачке между двух разрушенных редутов. Теперь у короля вся надежда была на оставшегося в тылу Горна. Генерал, который сейчас командует всем сражением, должен прислать своему король подкрепление. Сейчас и одного свежего полка рейтар хватило бы, да что там, достало бы помощи и от нескольких эскадронов хаккапелитов, пускай финны не так уж хороши в этом деле. Король был согласен на кого угодно, лишь бы склонить сейчас чашу весов на свою сторону. Вот только сражаясь в первых рядах, он был лишён возможности отправить в тыл вестового с приказом, и очень жалел об этом. Полагаться на сообразительность Горна, который так и остался полковником, несмотря на присвоенный ему самим же Густавом Адольфом генеральский чин, королю не слишком хотелось. Да только он сам себе выбора не оставил.

Он ничего не знал о ранении де ла Вилля, да и сам сейчас дрался за свою жизнь. Ведь казалось на место каждого павшего московита встаёт новый, желающий добраться до короля. Рядом с ним убили нескольких знаменосцев, однако значок со слоном и девизом кирасирского эскадрона не пал в грязь. Однажды его даже подхватил сам король, после короткой схватки передав его первому попавшемуся кирасиру. Сменялись и крепкие остготландцы, что играли роль королевских телохранителей. Они закрывали его величество порой своими телами, подставляя грудь под удары, что неминуемо должны были достаться королю. Густав Адольф жалел, что после битвы не сможет почтить их память, ведь эти люди спасали ему жизнь, отдавая свою за короля. Совершали величайший подвиг, на какой только способен человек.

Вот только спасти короля от поражения они не могли. А его величество видел, что оно всё ближе. Московиты не дали им прорваться, заперли в узком пятачке между двумя редутами, заставили биться там, где кавалерии сражаться неудобней всего. Однако и отступить сейчас Густав Адольф просто не мог себе позволить. Он потеряет лицо перед своими людьми, а допустить нечто подобное права не имел. Тем более что вырваться из такой схватки сможет едва ли один из пяти рейтар, а уж кирасир и того меньше. Они ведь дерутся в первый рядах, на них и придётся основная тяжесть поражения. Вся надежда на Горна, что пришлёт-таки подкрепления своему королю.

Густав Адольф не знал, что Горн просто не мог никого прислать ему на помощь. Прямо сейчас генерал сам взялся за тяжёлую шпагу и вместе со всеми силами, что ещё оставались в его распоряжении, отбивал фланговую атаку Репнина, которому на помощь пришёл со всей не участвовавшей в сражении поместной конницей князь Пожарский.

Не зная об этом, Густав Адольф клял Горна на чём свет стоит, отбиваясь от московитских гусар и рейтар. Сетовал, что не взял-таки с собой дерзкого сверх меры, но уж точно не такого тугодума, как Горн, Мансфельда. Решал про себя, разжаловать ли Горна в рядовые или же вовсе на галеру загнать гребцом, чтоб там уж точно лиха хлебнул. Простой верёвки для этого идиота уж точно не достаточно, он должен промучиться год за каждую минуту, что его величество вынужден был страдать сейчас.

А потом королю стало не до лишних мыслей. На него налетел могучий всадник с чудом уцелевшим в битве копьём. Наконечник его врезался в нагрудник королевского доспеха, и сила удара была такова, что Густав Адольф едва не вылетел тут же из седла. Лишь прочная хельмшмитдовская[1] броня спасла его величество. Телохранители сражались с другими московитскими гусарами, налетевшими на короля со всех сторон. А главарь их, тот самый здоровяк, преломивший о королевский доспех своё копьё будто средневековый рыцарь, насел на самого Густава Адольфа, умело работая тяжёлой саблей. Они обменивались ударами, однако противник короля оказался весьма искусен в конном фехтовании, и его величество вскоре понял — этого поединка ему не выиграть. Да и весь бой проигран, осталось лишь спасти свою честь.

Отразив несколько ударов противника, Густав Адольф вскинул левую руку с зажатым в ней пистолетом. Король так и не успел выстрелить во второй раз, и пистолет остался заряженным. Вот только в этот раз надёжный колесцовый механизм подвёл — вместо выстрела пистолет лишь щёлкнул, а внутри его замка что-то лопнуло с металлическим звоном, который его величество услышал даже через шлем. И тут же на тот самый шлем его обрушился удар вражеской сабли. Мир перед глазами короля поплыл, его повело в седле, он попытался сохранить равновесие, но ноги как будто отнялись, и его величество продолжил падать. К счастью валился он с седла медленно, и его подхватили телохранители, не дав упасть под копыта коня, где Густава Адольфа ждала верная смерть.

— Halt! — закричал один из них на немецком.

— Hållplats! — вторил ему другой уже на шведском. — Detta är den svenske kungen!

— Das ist der schwedische König![2] — кричал первый.

— Стоять! — осадил своих ретивых молодцев Иван Шереметев, тот самый здоровяк сперва приголубивший Густава Адольфа копьём, а после по шлему. — Держи их! Пущай оружье убирают, тогда пощадим! Чего они только лаются на своём собацком языке!

Окрики на русскому королевские телохранители поняли скорее по интонации, слова были остготландцам совсем незнакомы. Они убрали палаши в ножны и теперь только поддерживали лишившегося сознания и норовившего осесть в седле короля.

— Тащи их отседова! — продолжал командовать Шереметев. — Не ровен час свеи отбить своего боярина захотят.

В том же, что ему попался по меньшей мере свейский боярин, Иван Шереметев не сомневался. Больно уж хорошо того защищали да вон перьев на шлеме сколько, это же не одну цаплю на такую красоту перевести надо было.

[1] Т. е. сделанная семьёй Хельмшмидтов, знаменитых мастеров из Нюрнберга

[2] Стойте! Это шведский король! (швед., нем.)