Противу други своя

Глава двадцать седьмая В тупике

После взятия Китай-города у Делагарди вместе с боярами, запершимися в Кремле, не осталось другого выхода кроме как сдаваться. Тем более что я был готов отпустить моего былого боевого товарища с миром, с оружием и знамёнами, пускай уходит к Густаву Адольфу, как ещё примет его молодой сын прежнего сюзерена, бог весть. Вот только, когда я сообщил это князю Литвинову-Мосальскому, тот прямо заявил в ответ, что если Делагарди покинет Кремль, мы обречены.

— Это будет нашим самым страшным поражением, Михаил, — князь как обычно обращался ко мне по имени, ведь по месту был не так уж и ниже меня, а вот годами превосходил прилично.

— Потому, — кивнул я, — что Делагарди моим другом считают.

— Потому, — наставительным тоном ответил он, — что покуда собинный дружок твой вместе с остальными свеями сидит в Кремле с нашими боярами-изменниками да блюдёт трон для Карла-королевича, до тех пор наше ополчение и существует. Потому как ежели не будет врага, так и ополчаться не на кого.

А вот об этом я как-то не подумал, точнее думал раньше, когда решалось куда идти и где бить шведов, чтобы не дать Густаву Адольфу откусить весь наш север вместе с Великими Новгородом и, возможно, Псковом. Но после битвы под Торжком всё изменилось, я и думал лишь о том, чтобы поскорее взять Москву, а там уж видно будет. И вот теперь видно благодаря князю Мосальскому всё очень ясно.

— К тому же, — добавил он, — покуда Делагарди сидит в Кремле и блюдёт место для его меньшого брата, король Густав Свейский не может лишь севером нашим удовольствоваться, он вынужден будет идти на Москву со всем войском. Иначе же, когда и Мансфельд ушёл из-под Торжка, и Делагарди покинет Кремль и уйдёт, король свейский сможет нашим севером заняться, а на престол для брата рукой махнуть. Мол, не вышло, как-нибудь после попробуем, а покуда надобно союзнику, то бишь Новгородской республике помогать. Там ведь тоже, отдельно от Москвы и раньше неё, крест целовали королевичу Карлу.

— Так ведь ополчение против него можно и туда повести, — заявил я, хотя и чувствовал себя едва ли не беспомощно.

— А много ли пойдёт? — спросил Мосальский. — Всем же важнее Земский собор, ради него шли, ради него воевали, чтоб снова царь был на Москве, а с Великими Новгородом да Псковом и после этого разобраться можно будет. В другой раз.

Я стиснул зубы так, что челюсти заболели. Впервые, наверное, с тех пор как очнулся в теле слабого ещё после отравления князя Скопина-Шуйского чувствовал такую беспомощность. Даже когда царственный дядюшка услал меня в Литву посланником о мире договариваться и выкуп за пленных шляхтичей брать, я не ощущал такой всепоглощающей слабости. Чего бы я ни хотел, как бы ни планировал дальнейшие действия, всё сейчас зависит от переговоров князя Мосальского с Делагарди. Точнее от того, насколько они затянутся. Потому что если Делагарди уйдёт, то и правда ополчению конец, и вместо продолжения войны начнётся подготовка к Земскому собору. А сколько она займёт, и сколько сам он идти будет, даже не представляю, но по заседаниям Совета всея земли, которому, наверное, до Земского собора ой как далеко, думаю, он будет продолжаться не один месяц. Кажется, и в нашей истории от изгнания поляков из Кремля до выбора царя прошло довольно много времени.

— Тогда затягивай переговоры до крайней возможности, — кивнул я князю Мосальскому. — Поглядим, как скоро свейский король придёт на помощь Делагарди.

Это если он вообще придёт, потому что может тянуть время сколько угодно. Ополчение нужно, когда враг на твоей земле, тогда ему и платить готовы и люди в него идут. Но стоит только врагу уйти, и нижегородские купцы тут же задумаются, а стоит ли и дальше содержать такое мощное войско, как наше, ведь достойного противника ему больше нет, и выходит деньги пропадают зазря. Уж что-что, а считать деньгу всякие, не только нижегородские, купцы умеют. Поэтому и затягивать переговоры до бесконечности не получится, ведь без денег ополчение долго не продержится, и люди просто начнут разбредаться по домам, что дворяне и дети боярские, что пешие ратники полков нового строя, про наёмников я и вовсе молчу. Как они умеют вознаграждать сами себя за службу, я хорошо знал, благодаря памяти князя Скопина, подкинувшей мне историю бунта шведских наёмников после Тверской битвы.

— Даже если свейский король к Пскову пойдёт, а не к Москве, — добавил Мосальский, — соединившись с битым Мансфельдом, можно против него выступить. Всё же Псков, пускай и стоит за третьего вора, а от Москвы не отступает, значит, и ополчению там воевать уместно.

Думаю, даже нижегородские купцы не поскупятся если мы продолжим воевать с Густавом Адольфом на севере, чтобы не дать тому взять Псков и вырвать из его цепких когтей Великий Новгород.

Вот только если наш противник будет умней, он просто потянет время, и тогда наше положение станет весьма плачевным. Ну а пока мы в тупике и полностью зависим от переговорных навыков князя Литвинова-Мосальского.

Я лично участвовал в них лишь при самой первой встрече. Состоялась она, как и во время памятных мне переговоров с Сигизмундом Прусским, тогда ещё курфюрстом, после занявших немало времени прелиминариев, предварительных переговоров, где обсуждалась сама процедура, а в нашем случае ещё и решалось, кто сами переговоры будет вести. Поэтому сперва к Фроловским воротам Кремля вместе с князем Мосальским, присутствовавшим для представительности, но не сказавшим не слова, ехал келарь Авраамий, как представитель церкви взявший на себя роль переговорщика. По крайней мере, на начальном их этапе.

Когда было оговорено где и как будут вестись переговоры, приехали и мы с Пожарским и остальными воеводами ополчения, а из Кремля выехал во главе отряда хорошо знакомых мне шведских рейтар Делагарди вместе с Иваном Романовым и Фёдором Шереметевым, представлявшими на переговорах Боярскую думу. Встречаться решено было в большом шатре, установленном у Фроловских ворот, рядом с ним постоянно находились два десятка шведских рейтар и столько же наших ратников. Для этой цели я выбрал, конечно же, конных копейщиков, возглавляемых князем Лопатой-Пожарским, смотревшимся весьма импозантно с гусарским крылом на седле.

— Ты с Литве, смотрю, совсем ополячиться успел, даже гусар собственных, гляжу, завёл, — дружеским, почти не наигранным тоном, приветствовал меня Делагарди, когда мы вошли в просторный шатёр. Пускай нас здесь было почти полтора десятка человек с дьяками и толмачами с обеих сторон, но тесноты всё равно не ощущалось. — Лучше б нам и дальше вместе Сигизмунда колотить, а не воевать друг с другом, — добавил он с совсем уж подлинной грустью в голосе.

Мы были друзьями, настоящими друзьями, а не просто боевыми товарищами, которые на время встали вместе против одного врага, понимая, что завтра могут оказаться по разные стороны. Точнее оба отлично понимали, что очень скоро окажемся врагами, отчего дружба наша всегда горечью отдавала, и чем дальше тем сильней. И вот во что она вылилась. Я должен держать Делагарди в Кремле, заставлять его и его людей голодать (честно говоря на Семибоярщину и их людей мне было откровенно наплевать, пускай хоть все скопом с голодухи передохнут), чтобы иметь возможность и дальше вести войну с его королём. Королём, который вполне возможно не особенно-то и торопится на выручку кремлёвскому гарнизону.

— Коли бы взяли вы лишь то, что по Выборгскому договору, вам причиталось, — ответил я, — так может и не пришлось бы воевать. Раз царь отдал, так тому и быть. Но когда мы в Выборге переговоры вели, никто не говорил, что ваш королевич на московский престол сядет, а ты в Кремле со своими людьми держать ему место будешь.

Себя я не мог оценить, ведь так или иначе, а видел своё лицо, а вот Делагарди изменился за прошедший год с лишним после нашей последней встречи в Москве. Рыжие волосы как будто потеряли часть своей огненной яркости, на висках их уже припорошила ранняя седина, а ведь он не так уж сильно старше меня, пускай уже и генерал. Времена такие, в командующие выбиваются быстро.

— Наотмашь бьёшь, Михаэль, — невесело усмехнулся он. — Заслужено, конечно, да только это ты у нас теперь птица вольная, великий князь литовский, etcetera. Я же такой вольностью похвастаться не могу.

— Я — тоже, — совершенно серьёзно ответил я.

— Я служу своему королю, — высказался Делагарди, — а кому служишь ты, Михаэль?

— Всей земле русской, — заявил я, — и уж поверь она куда более требовательный хозяин нежели любой сюзерен.

Говорили мы на привычном обоим немецком, и потому не знавшие этого языка бояре и воеводы с обеих сторон косились на нас едва ли не с подозрением. Несмотря даже на то, что толмачи быстро переводили наш разговор слово в слово.

Поэтому я решил как можно скорее покинуть злополучный шатёр и вернуться в войско, поручив переговоры Мосальскому с Хованским, уж эти-то не подведут. Тут у меня сомнений не было ни малейших.