Противу други своя

* * *

Конечно, не все свеи уходили разом. В укреплённом лагере, при пушках, оставили тех самых солдат, что побежали с правого фланга. Теперь им придётся искупать вину кровью, и они выходили на позиции не ропща, понимая свою прошлую вину и признавая её. Да и бежать-то им некуда, тут и лагерная обслуга из местных не спешит пятки салом мазать, потому что вокруг коршунами носятся татары, а попасть к ним на аркан ни у кого не было ни малейшего желания.

Выставив заслон, зарядив в последний раз большие пушки, чтобы остающиеся в лагере, могли дать из них хотя бы один залп, проредив силы врага, а уж после загвоздить, если получится, Мансфельд вывел в поле всю кавалерию. Первым вылетели и сцепились с татарами хаккапелиты и новгородские союзники. Лёгкая конница для такого подходила как нельзя лучше. Татар они разогнали быстро, не дав тем собраться и ударить в ответ, да татары и не горели желанием драться по-настоящему, они тут за ясырём охотиться, а не драться приехали. По крайней мере те, кто кружил вокруг свейского стана. За хакапелитами и новгородцами в поле выехали и закованные в сталь рейтары, каждый вооружён двумя пистолетами, которые держит в руках. Караколь крутить никто не станет, но и для всякого пожелавшего атаковать их пара выстрелов станут весьма неприятным сюрпризом.

Как только лагерь покинули рейтары, вслед за ними потянулись телеги и фургоны обоза. На них сидели мушкетёры из самых метких и ловких в обращении со своими оружием. Выстроенные двумя рядами телеги и возы прикрывали шагавших между ними пехотинцев, мушкетёров и пикинеров. Расставшись с долгими списами, сложенными сейчас в обоз, пикинеры вынуждены были полагаться лишь на шпаги, правда, тем, кто умел обращаться с мушкетами, выдали их, благо и запас имелся и многим вернувшимся с поля боя, но умершим после уже в лагере от ран, они без надобности. Лёгкие пушки тоже сложили в обоз, сейчас от них толку не будет.

Так началось отступление армии Мансфельда русским манером.

Первыми на них налетели рязанцы — сразу с двух сторон. Вели своих людей братья Ляпуновы, правым крылом командовал Прокопий, как старший брат, левым младший, Захарий. Однако действовали оба крыла одинаково лихо. Налетели, обстреляв из пистолетов и луков, вражескую конницу, и тут же набросились на обоз. Кавалерия, даже лучшая, не так хороша обороне, как в атаке, и поэтому несмотря на выучку и крепкие доспехи рейтар, шведам пришлось туго. А уж новгородцам так и подавно. Кавалерийская рубка завязалась жестокая. Ляпуновы кидали раз за разом своих людей в атаки, валились на землю финны, шведы, немцы, но куда больше русских, православных, потому что дрались они с обеих сторон, и крови русской пролилось поболе. Когда же рязанцы отходили, врага в покое не оставляли татары, обстреливая отступающих из луков, буквально засыпая их стрелами. Те находили цели среди людей и коней, и не раз всадник летел наземь, когда конь под ним бился в агонии, получив несколько стрел в шею или в грудь, или сам всадник хватался за пробитое стрелой плечо или бок, а то и шею, понукая скакуна, чтобы поскорее вынес его из боя.

Штурмовать лагерь никто не полез, и потому большие пушки, увезённые из Москвы по приказу Делагарди и перехваченные Мансфельдом под Вышним Волочком, так и не выстрелили ни разу, их даже гвоздить не стали. Никто не рискнул забивать оловянные гвозди в запальные отверстия заряженных пушек. Останься в лагере хоть кто-то из настоящих пушкарей, быть может, орудия и загвоздили бы, но настоящие канониры уехали на первых фурах, их слишком берегли, чтобы рисковать ими, а простые солдаты побаивались настолько больших пушек, видали, что с ними случается, если что-то идёт не так. Поэтому оставив орудия как есть, солдаты заслона поспешили укрыться за последними телегами и фургонами, покидавшими лагерь. Им пришлось тяжко, потому что татары налетали на них куда чаще и активней, ведь собственные всадники и новгородские союзники до хвоста обоза добирались редко. Куда жарче бой шёл в голове обоза, и там они были нужнее, так что хвосту приходилось полагаться на пехоту.

Рязанцы уже в третий раз пытались остановить обоз, когда к Прокопию Лапунову подъехал приведший-таки из Торжка подкрепление Хованский.

— Со мной псковские люди, — заявил он, — и вологодские тож. Долгоруков рукой ещё мается, сам в бой не идёт, но людей мне своих отдал.

— Как бы поздно не было, Иван Фёдорыч, — выдохнул Ляпунов.

— Собирай своих рязанцев здесь, — предложил Хованский, — а я с другого края ударю, как завяжетесь как следует.

Предложение смысла не лишённое, вот только Ляпунов Хованскому не доверял.

— Брось, брат, — положил Прокопию на плечо руку Захар, — даже если не ударят псковичи с вологодцами с другого краю, что с того? Нажмём с одной стороны, не с двух, разницы-то теперь уже и нет, почитай.

Скрепя сердце Прокопий согласился. Отряд его меньшого брата по широкой дуге обошёл обоз, держась подальше от выезжавших вперёд новгородских детей боярских, и собравшись в единую силу, все рязанские люди под командованием Ляпуновых обрушились на обоз с правого крыла.

Их встретили новгородцы с хакапелитами, снова завязалась жестокая и кровавая конная рубка. Почти не стреляли, ни из луков, ни из пистолетов, сразу били в сабли, дрались насмерть. Кони плясали и кусались, всадники отбивали удары и били в ответ, старались достать любого, хоть в спину, хоть по затылку, а нечего подставляться. Навалившись всей силой рязанцы прижали хаккапелитов с новгородцами к самым фургонам и телегам обоза. Оттуда по ним принялись палить сидевшие на козлах рядом с возницами мушкетёры. Толку от их пальбы было немного, но всё же рисковать получить пулю никто не хотел и самые горячие головы удавалось остудить, иногда насовсем. Оружие перезаряжали сидевшие в фургонах мальчишки из лагерной обслуги, в основном это были дети тех же солдат, чьи матери были маркитантками или просто солдатскими жёнами и ехали в фургонах.

— Где рейтары? — подлетел к ехавшим в середине обоза между крепкими фурами Мансфельду с Одоевским командовавший новгородской конницей Бутурлин-Клепик. — Почему мы одни дерёмся? Враг же с одной стороны навалился всей силой!

— Это ловушка, — ответил ему Одоевский, видевший всё не хуже Мансфельда и опередивший свейского воеводу, которому слова Бутурлина переводил дьяк. — Как только уберём рейтар, на нас тут же накинутся. Держись, Клепик! И финскому воеводе передай, чтоб держался.

— Стальная рука[1] ранен, — ответил Бутурлин, — в обоз унесли, вряд ли выживет. Я всеми командую теперь, финны вроде понимают меня и слушают, да только долго ли.

Не став слушать ответа, если бы Одоевский хотел бы ему что-то сказать, он развернул коня и вернулся в круговерть кавалерийской рубки.

Тем временем Хованский наблюдал за сражением с безопасного расстояния. Скрыть даже такую массу всадников, как у него, оказалось достаточно просто. Свейский обоз шёл медленней устало бредущего человека, и всадники Хованского ехали с ним вровень, держась при этом на приличном расстоянии, так что из обоза их было не увидеть.

— Дальше поле ровное, — сообщил ему один из дворян его отряда, он был из вологодских и имени его Хованский не знал, — в самый раз ударить. Там и рязанцы навалятся как следует, да и нас уж точно приметят свеи.

Навалиться конечно можно, да только нужно уже. Ведь свейский воевода не будь дурак не стал убирать рейтар с левого крыла обороны. А кидать немногочисленных своих и не особо надёжных вологодских детей боярских на свейских и немецких рейтар, Хованский не хотел. Раз враг удара ждёт, так и отбиться может, а лить ещё кровь православную псковский воевода не горел желанием.

Что бы он ни говорил в Торжке Долгорукову, бросаться на свейских рейтар сейчас было глупостью. Враг взял на вооружение русскую тактику, уходил прикрываясь телегами. Хованский отлично видел сидевших на козлах свейских стрельцов с пищалями. Обоз пускай и медленно, но двигался вперёд, несмотря на все старания рязанцев Ляпунова.

— Сейчас трубить атаку надобно, — напомнил о себе вологодский дворянин, — иначе свеи приметят нас.

— Не надо атаку трубить, — отмахнулся Хованский, — не взять нам обоза. Пошлите к Ляпунову гонца, чтобы и он уходил.

Решение сложное, малодушное, и за него, скорее всего, придётся потом отвечать перед Скопиным, а то и всем их Советом всея земли. Но лить напрасно православную кровь Иван Фёдорович Хованский, воевода без города, не захотел.

Узнав от гонца, что с другого крыла атаки не будет, Ляпунов в сердцах сплюнул под копыта коня, и велел уходить. Он сделал всё, что мог, и, Господь свидетель, вряд ли кто-то сумел бы сделать больше него. Не справился — за то будет держать ответ перед воеводой, но ему будет что сказать и он принялся обдумывать это почти сразу как вышел из боя.

Три разного размера колонны двинулись в разных направлениях. К Вышнему Волочку тащился шведский обоз, вокруг которого до самой темноты носились татары, то обстреливая фургоны и прикрывавших их усталых всадников, то пытаясь изловить хоть кого-нибудь. В сторону Торжка же возвращались рязанские люди Ляпунова и вологодские с псковскими Хованского, и встречаться им друг с другом сейчас было уж точно нельзя.

[1] Так Бутурлин понял фамилию командира хаккапелитов Стальханке, что дословно и переводится как стальная рука